- -
- 100%
- +
Настроение у него было отвратительное. Поездка в эту психиатрическую больницу оставила в нём тяжёлый след. Рюхин пытался понять, что его гложет. Коридор с этими жуткими лампами, въевшийся в память? Мысль о том, что нет ничего страшнее, чем потерять рассудок? Да, конечно, и это тоже. Но это всё общие слова. А есть что-то ещё. Что же? Обида, вот что. Да, обидные слова, брошенные этим Бездомным прямо в лицо. И дело не в том, что они обидные, а в том, что в них есть правда.
Поэт уже не смотрел по сторонам, а, уставившись в грязный трясущийся пол кузова, стал что-то бормотать, ныть, терзая себя изнутри.
Да, стихи… Ему тридцать два года! И что дальше? – И дальше он будет писать по паре стихотворений в год. – До пенсии? – Да, до пенсии. – И что ему дадут эти стихи? Славу? «Бред какой! Не ври хотя бы себе. Никогда слава не придёт к тому, кто пишет плохие стихи. Почему они плохие? Правду, правду он сказал! – безжалостно обращался к себе Рюхин, – не верю я ни во что из того, что пишу!..»
Отравленный приступом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве, и более того, что над Москвой занимается рассвет, что облака подсвечены золотом, что его грузовик стоит в колонне других машин у поворота на Садовое кольцо, и что совсем рядом с ним стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и равнодушно смотрит на улицу.
Какие-то странные мысли полезли в голову больному поэту. «Вот пример настоящей удачи… – тут Рюхин встал во весь рост в кузове и поднял руку, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – что бы он ни сделал в жизни, что бы с ним ни случилось, всё шло ему на пользу, всё обращалось в его славу! Но что он сделал? Я не понимаю… Что особенного в этих словах: "Зимний вечер. Вьюга..."? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним тронулся, – ранили его на дуэли, и это обеспечило бессмертие…»
Колонна поехала. Совершенно больной и даже постаревший поэт через пару минут уже входил на веранду ресторана. Там уже почти никого не было. В углу допивала какая-то компания, и в центре её суетился знакомый ведущий в кепке и с бокалом игристого в руке.
Колонна машин тронулась. Совершенно разбитый и осунувшийся поэт уже через пару минут заходил на летнюю площадку "Грибоедова". Там почти никого не осталось. В углу допивала какая-то компания, и в центре вертелся знакомый ведущий в кепке и с бокалом игристого в руке.
Рюхина, обремененного казенными полотенцами, Арчибальд Арчибальдович встретил очень радушно и тут же избавил от этих проклятых тряпок. Если бы Рюхин не был так измучен в больнице и в кузове, он, наверное, с удовольствием рассказал бы, как все было, приукрасив историю выдуманными деталями. Но сейчас ему было не до того. И потом, как ни мало был наблюдателен Рюхин, теперь, после поездки в грузовике, он впервые внимательно всмотрелся в лицо этого пирата и понял, что тот хоть и задает вопросы о Бездомном и даже восклицает "Ай-яй-яй!", но, по сути, совершенно равнодушен к его судьбе и ничуть его не жалеет. "И молодец! И правильно!" – с циничной злобой подумал Рюхин и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил:
– Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне…
Пират сделал сочувствующее лицо, прошептал:
– Понимаю… сию минуту… – и махнул официанту.
Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, сгорбившись над тарелкой с нарезкой, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть.
Поэт истратил свою ночь, пока другие гуляли, и теперь понимал, что ее не вернуть. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты торопливо убирали столы. У котов, шнырявших возле площадки, был утренний вид. На поэта неудержимо наваливался день.
Глава 7
Нехорошая квартира
Если бы следующим утром Степе Лиходееву сказали: "Степа! Тебя отправят на передок, если ты сейчас же не встанешь!" – Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Отправляйте, делайте со мной что хотите, но я не встану".
Не то что встать – ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разорвет на куски. В голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого рингтона.
Степа пытался что-то вспомнить, но вспоминалось только одно – что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал ей, что на следующий день, ровно в полдень, придет к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет, нет, меня не будет дома!", а Степа упорно настаивал на своем: "А я вот возьму да и приду!"
Ни кто это была за дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца – Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полумраке что-то тускло отсвечивало. Степа наконец узнал трельяж и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати, то есть на бывшей хозяйской кровати, в спальне. Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.
Поясним: Стёпа Лиходеев, директор театра «Эстрада», очнулся утром в своей квартире, той самой, что делил с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, спокойно расположившемся на Садовом кольце.
Надо сказать, что квартира эта – номер пятьдесят – давно уже пользовалась, если не дурной, то, во всяком случае, странной репутацией. Ещё пару лет назад владелицей её была вдова ювелира, мадам Де Фюжер. Анна Францевна Де Фюжер, пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама, две комнаты из четырёх сдавала жильцам: одному, фамилия которого была, кажется, Беломут, и другому – чью фамилию уже никто не помнил.
И вот два года назад в квартире начались необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.
Однажды в выходной день в квартиру явился сотрудник полиции, вызвал в прихожую второго жильца (фамилию которого забыли) и сказал, что его просят на минутку зайти в участок, кое-где расписаться. Жилец велел Анфисе, преданной и давней помощнице Анны Францевны, сказать, если будут звонить, что он вернётся через десять минут, и ушёл вместе с вежливым полицейским. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда. Удивительнее всего то, что, очевидно, вместе с ним исчез и полицейский.
Набожная, а откровенно говоря – суеверная, Анфиса прямо и заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца, и полицейского, только к ночи не хочет говорить. Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился Беломут, но, правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на работу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась.
Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна Францевна почему-то спешно уехала, она не застала уже гражданки Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались опечатанными.
Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая всё это время бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу… Нужно ли говорить, что она не вернулась!
Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других квартир, что будто бы в пятидесятой всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел свет. Утром выяснилось, что и Анфисы нет!
Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие легенды, вроде того, например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в матерчатом мешочке крупную сумму денег, принадлежащих Анне Францевне. Что будто бы в сарае на той самой даче, куда спешно ездила Анна Францевна, обнаружились сами собой какие-то несметные сокровища в виде тех же денег, а также золотых украшений… И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то не ручаемся.
В доме долго ходили слухи об исчезновениях и проклятой квартире. Говорили, будто старая волонтерка Анфиса, что помогала беженцам, прятала в потайном кармане бронежилета двадцать пять крупных бриллиантов, принадлежавших когда-то богатой даме. Или что в заброшенном ангаре, куда спешно ездила эта дама, нашли клад – те же бриллианты и золотые монеты еще царской чеканки… Ну, кто знает, что там было на самом деле.
Как бы то ни было, квартира простояла пустой всего неделю, а потом туда заселились – покойный Иванов с женой и этот самый Степа тоже с женой. И, конечно, как только они переехали в эту несчастливую квартиру, у них начался полный бардак. В течение месяца обе жены пропали. Но не совсем бесследно. Про жену Иванова говорили, что ее видели в Харькове с каким-то инструктором по тактической медицине, а жена Степы якобы нашлась на окраине, где, как шептались, директор его фирмы, используя свои связи, выбил ей комнату, но с условием, чтобы она больше не появлялась в центре…
Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и попросить у нее обезболивающее, но сообразил, что это глупо… Что у Груни никакого обезболивающего, конечно, нет. Пытался позвать на помощь Иванова, дважды прохрипел: «Миша… Миша…», но, как понимаете, ответа не получил. В квартире стояла тишина.
Пошевелив пальцами ног, Степа понял, что лежит в носках. Дрожащей рукой провел по бедру, чтобы понять, в штанах он или нет, и не понял.
Наконец, осознав, что он брошен и одинок, что никто ему не поможет, решил подняться, чего бы это ни стоило.
Степа разлепил слипшиеся веки и увидел свое отражение в зеркале – человека с торчащими во все стороны волосами, с опухшим, заросшим черной щетиной лицом, с заплывшими глазами, в грязной футболке с растянутым воротом и в носках.
Таким он увидел себя в зеркале, а рядом с ним – незнакомого человека, одетого во все черное и в черной кепке.
Степа сел на кровать и уставился на незнакомца налитыми кровью глазами.
Молчание нарушил незнакомец, произнеся низким, хриплым голосом и с легким акцентом:
– Добрый день, уважаемый Степан Богданович!
После паузы Степа, собравшись с силами, выдавил из себя:
– Что вам нужно? – и сам удивился, не узнав своего голоса. Слово «что» прозвучало пискляво, «вам» – басом, а «нужно» у него совсем не получилось.
Незнакомец дружелюбно усмехнулся, достал большие золотые часы с гравировкой в виде трезубца на крышке, они пробили одиннадцать раз, и он сказал:
– Одиннадцать! И ровно час, как я жду вашего пробуждения, ибо вы назначили мне встречу в десять. Вот и я!
Степа нащупал на стуле рядом с кроватью штаны, прошептал:
– Извините… – надел их и хрипло спросил: – Скажите, пожалуйста, вашу фамилию?
Говорить ему было трудно. При каждом слове словно кто-то втыкал иголку в мозг, причиняя адскую боль.
– Как? Вы и фамилию мою забыли? – тут незнакомец улыбнулся.
– Простите… – прохрипел Стёпа, чувствуя, как похмелье бьёт новой волной: ему показалось, что пол уплывает из-под кровати, и он сейчас кубарем полетит вниз.
– Дорогой Степан Богданович, – заговорил посетитель с проницательной улыбкой, – никакие таблетки тут не помогут. Следуйте старому доброму правилу: подобное лечится подобным. Единственное, что вернёт вас к жизни, это две рюмки водки с острой и горячей закуской.
Стёпа был мужик не промах и, как ни было ему плохо, сообразил, что раз уж его застали в таком виде, надо признаваться во всём.
– Откровенно говоря… – начал он, еле ворочая языком, – вчера я немного…
– Ни слова больше! – ответил визитёр и отодвинулся на кресле в сторону.
Стёпа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован поднос, на котором нарезан свежий хлеб, красная икра в вазочке, маринованные опята на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в пузатом графине. Особенно поразило Стёпу то, что графин запотел от холода. Впрочем, это было понятно – он стоял в ведёрке, наполненном льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.
Незнакомец не дал Стёпиному изумлению перерасти в тошноту и ловко налил ему полрюмки водки.
– А вы? – пискнул Стёпа.
– С удовольствием!
Дрожащей рукой Стёпа поднёс рюмку ко рту, а незнакомец одним духом проглотил содержимое своей рюмки. Прожёвывая икринку, Стёпа выдавил из себя:
– А вы что же… закусить?
– Благодарю, я никогда не закусываю, – ответил незнакомец и налил по второй. Открыли кастрюлю – в ней оказались сосиски в томатном соусе.
И вот проклятая муть перед глазами рассеялась, стали выговариваться слова, и, главное, Стёпа кое-что припомнил. А именно, что вчера дело было в коттеджном посёлке, на даче у автора стендапа Хустова, куда этот Хустов и возил Стёпу на такси. Вспомнилось даже, как ловили это такси у "Метрополя", был ещё при этом какой-то блогер… с колонкой в рюкзаке. Да, да, да, это было на даче! Ещё, помнится, выли собаки от этой колонки. Вот только девушка, которую Стёпа хотел поцеловать, осталась невыясненной… чёрт её знает, кто она… кажется, работает в пресс-службе, а может быть, и нет.
Вчерашний день, таким образом, понемногу прояснялся, но Стёпу сейчас гораздо больше интересовал день сегодняшний и, в частности, появление в спальне незнакомца, да ещё с закуской и водкой. Вот что недурно было бы прояснить!
– Ну что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?
Но Стёпа только стыдливо улыбнулся и развёл руками.
– Однако! Я чувствую, что после водки вы пили крафтовое пиво! Помилуйте, да разве это можно делать!
– Я хочу вас попросить, чтобы это осталось между нами, – заискивающе сказал Стёпа.
– О, конечно, конечно! Но за Хустова я, само собой разумеется, не ручаюсь.
– А вы разве знаете Хустова?
– Вчера в кабинете у вас видел этого индивидуума мельком, но достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять, что он – сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.
"Совершенно верно!" – подумал Стёпа, поражённый таким верным, точным и кратким определением Хустова.
Да, вчерашний день складывался из кусочков, но всё-таки тревога не покидала директора. Дело в том, что в этом вчерашнем дне зияла огромная чёрная дыра. Вот этого самого незнакомца в кепке, хоть убей, Стёпа в своём кабинете вчера никак не видел.
– Профессор чёрной магии Воланд, – веско произнёс визитёр, заметив растерянность Стёпы, и изложил всё по порядку.
Вчера днём он прибыл из-за границы в Москву, сразу же направился к Стёпе и предложил свои выступления в варьете. Стёпа позвонил в областной департамент культуры и этот вопрос согласовал (Стёпа побледнел и заморгал), подписал с профессором Воландом контракт на семь представлений (Стёпа открыл рот), договорился, что Воланд зайдёт к нему для уточнения деталей в десять утра сегодня… Вот Воланд и пришёл!
Придя, его встретила домработница Груня, которая объяснила, что сама она только что пришла, что она приходящая, что Берлиоза нет дома, а если визитёр желает видеть Степана Богдановича, то пусть идёт к нему в спальню сам. Степан Богданович спит так крепко, что будить его она не решается. Увидев, в каком состоянии Степан Богданович, артист отправил Груню в ближайший магазин за водкой и закуской, в аптеку за льдом и…
– Позвольте с вами рассчитаться, – проскулил убитый Стёпа и начал шарить в поисках кошелька.
– О, какая ерунда! – воскликнул гастролёр и слушать ничего не захотел.
Итак, водка и закуска стали понятны, но на Стёпу было жалко смотреть: он совершенно не помнил ничего о контракте и, хоть убейте, не видел вчера этого Воланда. Да, Хустов был, а Воланда не было.
– Разрешите взглянуть на контракт, – тихо попросил Стёпа.
– Пожалуйста, пожалуйста…
Стёпа взглянул на бумагу и оцепенел. Всё было на месте. Во-первых, собственноручная Стёпина размашистая подпись! Косая надпись сбоку рукой финдиректора Римского с разрешением выдать артисту Воланду в счёт полагающихся ему за семь выступлений трёхсот пятидесяти тысяч рублей сто тысяч рублей. Более того: тут же расписка Воланда в том, что он эти сто тысяч уже получил!
«Что же это такое?!» – подумал несчастный Стёпа, и голова у него закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но, разумеется, после того, как контракт был предъявлен, дальнейшие выражения удивления были бы просто неприличны. Стёпа попросил у гостя разрешения отлучиться на минуту и, как был в носках, побежал в прихожую к телефону. По дороге он крикнул в сторону кухни:
– Груня!
Но никто не отозвался. Тут он взглянул на дверь в кабинет Берлиоза, находившуюся рядом с прихожей, и тут, как говорится, замер. На ручке двери он увидел огромную сургучную печать на верёвке. «Здравствуйте! – заорал кто-то в голове у Стёпы. – Этого ещё не хватало!» И тут Стёпины мысли побежали уже по двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время катастрофы, в одну сторону и вообще чёрт знает куда. Головную Стёпину кашу трудно даже описать. Тут и чертовщина с чёрным беретом, холодной водкой и невероятным контрактом, – а тут ещё ко всему этому, будьте любезны, и печать на двери! То есть кому хочешь скажи, что Берлиоз что-то натворил, – не поверят, ей-богу, не поверят! Однако печать, вот она! Да-с…
И тут зашевелились в мозгу у Стёпы какие-то неприятнейшие мыслишки о статье, которую, как назло, недавно он всучил Михаилу Александровичу для публикации в журнале. И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчёмная, и деньги-то небольшие…
И тут в голове у Стёпы заворочались неприятные мысли о статье, которую он, как назло, недавно подсунул Михаилу Александровичу для публикации в журнале. Статья, прямо скажем, дурацкая! Бесполезная, да и гонорар смешной…
Сразу же после воспоминания о статье всплыл в памяти какой-то мутный разговор, который состоялся, кажется, двадцать четвёртого апреля вечером здесь же, в столовой, когда Стёпа ужинал с Михаилом Александровичем. То есть, конечно, в полном смысле слова мутным этот разговор назвать нельзя (Стёпа бы на такое не пошёл), но тема была какая-то ненужная. Совершенно спокойно можно было, граждане, и не начинать её. До публикации, конечно, разговор этот казался пустяком, но вот после…
«Ах, Берлиоз, Берлиоз! – вскипело в голове у Стёпы. – Ну, как так можно было?!»
Но долго горевать не пришлось, и Стёпа набрал номер финдиректора Варьете, Римского. Положение у Стёпы было деликатное: во-первых, иностранец мог обидеться на то, что Стёпа его проверяет после показанного контракта, да и с финдиректором говорить было непросто. Ведь не спросишь же его прямо: «Скажите, заключал ли я вчера с профессором чёрной магии контракт на тридцать пять тысяч рублей?» Так спрашивать нельзя!
– Да! – послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского.
– Здравствуйте, Григорий Данилович, – тихо заговорил Стёпа, – это Лиходеев. Вот какое дело… э-э… у меня тут этот… э… артист Воланд… Так вот… я хотел спросить, как насчёт сегодняшнего вечера?..
– Ах, чёрный маг? – отозвался Римский. – Афиши сейчас будут.
– Ага, – слабым голосом сказал Стёпа, – ну, пока…
– А вы скоро придёте? – спросил Римский.
– Через полчаса, – ответил Стёпа и, повесив трубку, сжал горящую голову руками. Ах, какая выходит скверная история! Что же это с памятью, граждане? А?
Однако задерживаться в прихожей было неудобно, и Стёпа тут же составил план: всеми силами скрыть свою невероятную забывчивость, а сейчас первым делом хитро выспросить у иностранца, что он, собственно, намерен сегодня показывать во вверенном Стёпе Варьете?
Тут Стёпа повернулся от аппарата и в зеркале, давно не вытираемом ленивой Груней, отчётливо увидел какого-то странного субъекта – длинного, как жердь, и в очках (ах, если бы здесь был Иван Николаевич! Он бы узнал этого субъекта сразу!). А тот отразился и тут же исчез. Стёпа в тревоге заглянул в прихожую, и его снова качнуло, ибо в зеркале прошествовал здоровенный чёрный кот и тоже исчез.
У Стёпы оборвалось сердце, он пошатнулся.
«Что же это такое? – подумал он. – Уж не схожу ли я с ума? Откуда эти отражения?!» Он заглянул в прихожую и испуганно закричал:
– Груня! Какой тут кот у нас шастает? Откуда он? И кто-то ещё с ним??
– Не беспокойтесь, Степан Богданович, – отозвался голос, но не Грунин, а гостя из спальни, – кот этот мой. Не нервничайте. А Груни нет, я отправил её в Воронеж, к родным, так как она жаловалась, что вы давно не даёте ей отпуск.
Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми, что Стёпа решил, что ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в спальню и застыл на пороге. Волосы его зашевелились, и на лбу выступила испарина.
Слова эти прозвучали настолько неожиданно и нелепо, что Стёпа решил, что ему послышалось. В полном замешательстве он почти бегом направился в спальню и замер на пороге. Волосы на голове зашевелились, и на лбу выступила испарина.
Гость был в спальне не один, а в компании. Во втором кресле сидел тот самый тип, что померещился в прихожей. Теперь его было видно отчетливо: зализанные усики, одно стеклышко пенсне поблескивает, а другого нет. Но в спальне обнаружились вещи и похуже: на банкетке развалился некто третий, а именно – огромный черный котяра со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел насадить маринованный гриб, в другой.
Свет, и без того тусклый в спальне, совсем померк в глазах Стёпы. «Вот как, оказывается, сходят с ума!» – подумал он и схватился за дверной косяк.
– Я вижу, вы несколько удивлены, дорогой Степан Богданович? – осведомился Воланд у Стёпы, который стучал зубами. – Но удивляться нечему. Это моя команда.
Тут кот опрокинул стопку водки, и рука Стёпы поползла вниз по косяку.
– И этой команде нужно место, – продолжал Воланд, – так что кто-то из нас здесь лишний. И мне кажется, что этот лишний – именно вы!
– Они, они! – запел козлиным голосом длинный клетчатый, говоря о Стёпе во множественном числе. – Вообще, они в последнее время жутко обнаглели. Пьянствуют, пользуются служебным положением, чтобы клеить девчонок, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не понимают в том, что им поручено. Начальству заливают!
– Машину казённую зря гоняет! – наябедничал и кот, жуя гриб.
И тут случилось четвертое, и последнее, явление в квартире, когда Стёпа, совсем сползший на пол, слабеющей рукой царапал косяк.
Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий тип в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, уродующим и без того отвратительную физиономию. И при этом еще огненно-рыжий.
– Я, – вступил в разговор этот новый персонаж, – вообще не понимаю, как он попал в директора, – рыжий гнусавил все больше и больше, – он такой же директор, как я – Папа Римский!
– Ты не похож на Папу Римского, Азазелло, – заметил кот, накладывая себе сосиски на тарелку.
– Я это и говорю, – прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду, добавил почтительно: – Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы?
– Брысь!! – вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.
И тогда спальня завертелась вокруг Стёпы, и он ударился головой о косяк и, теряя сознание, подумал: «Всё, отъезжаю…»
Но он не отъехал. Слегка приоткрыв глаза, он увидел себя сидящим на чем-то каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл глаза как следует, он увидел, что шумит море, и что даже больше того – волна плещется у самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом краю пирса, и что под ним голубое сверкающее море, а сзади – красивый город на холмах.
Не зная, как поступают в таких случаях, Стёпа поднялся на трясущиеся ноги и пошел по пирсу к берегу.
На пирсе стоял какой-то человек, курил и сплёвывал в море. На Стёпу он посмотрел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Стёпа выдал такое: встал на колени перед незнакомым курильщиком и произнес:
– Умоляю, скажите, какой это город?
– Однако! – сказал равнодушный курильщик.
– Я не пьян, – хрипло ответил Стёпа, – я болен, со мной что-то случилось, я болен… Где я? Какой это город?..
– Ну, Ялта…
Стёпа тихо вздохнул, повалился на бок и ударился головой о нагретый камень пирса.
Глава 8
Поединок между профессором и поэтом
Степáн очнулся в Ялте, а Иван Николаевич Бездомный, после долгого сна, пришёл в себя где-то под Москвой, около полудня. Не сразу понял, где он. Белые стены незнакомой комнаты, прикроватная тумбочка из светлого металла, белая занавеска, за которой чувствовалось солнце.