Золотой миллион.

Они стали нервными, дергаными, и в разгар веселья вдруг начинали плакать. Однажды самый отчаянный из них привез к машине мешок гречки. На рассвете гречку отвезли в деревню, обменяли на самогон, и в этот день в город уже не вернулись. Пили с мужиками на брудершафт, сидя на стогах сена. А ночью жгли костры и плакали особенно жалобно.

В последовавшее затем серое утро кооператив "Линейщик", где этот самый отчаянный работал заведующим, а его веселые товарищи числились членами правления и ревизионной комиссии, закрылся на переучет. Каково же было горькое удивление проверяющих, когда они не обнаружили в магазине ни муки, ни сахара, ни тушенки, ни даже макарон. Полки, прилавки, ящики – все было пусто. Только посреди магазина на полу стояли огромные берцы сорок пятого размера, а в углу тускло поблескивал старый кассовый аппарат. К Козлевичу домой пришла повестка от следователя; водителя вызывали в качестве свидетеля по делу кооператива "Линейщик".

Заведующий и его друзья больше не появлялись, и зеленая "Газель" три дня простояла без дела.

Новые пассажиры, как и первые, явились под покровом темноты. Они тоже начали с невинной поездки за город, но мысль о водке возникла у них, едва машина проехала первые пятьсот метров. По-видимому, эти люди не представляли себе, как можно пользоваться автомобилем в трезвом виде, и считали "Газель" Козлевича притоном, где обязательно нужно вести себя развязно, орать песни и вообще прожигать жизнь.

Только тут Козлевич понял, почему мужики, проходившие мимо его "буханки" днем, так понимающе переглядывались и криво усмехались.

Всё пошло совсем не так, как он планировал. Ночами он мотался с включенными фарами по окрестным промзонам, слыша за спиной пьяные крики и хохот пассажиров, а днем, разбитый бессонницей, сидел у следователей и давал показания. Эти местные прожигали жизнь, похоже, на деньги, предназначенные для нужд армии, для помощи беженцам, для восстановления разрушенных городов. И Козлевич, против своей воли, снова погружался в дебри Уголовного кодекса, в мир статей о коррупции и злоупотреблении служебным положением.

Начались суды. И в каждом из них главным свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Его правдивые рассказы сбивали подсудимых с ног, и те, захлебываясь в слезах и оправданиях, признавались во всем. Он отправил за решетку целую кучу чиновников. Последней его жертвой стал местный филиал областной кинокомпании, снимавший в области патриотический фильм о добровольцах. Весь филиал получил условные сроки, а фильм, представлявший интерес только для следствия, был передан в архив вещественных доказательств.

После этого наступил крах. Зеленой "буханки" стали бояться, как дрона-камикадзе. Люди обходили стороной площадь, где Козлевич установил полосатый шлагбаум с табличкой "Автобиржа". За несколько месяцев Адам не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные во время ночных поездок.

Тогда он пошел на жертвы. На дверце автомобиля он вывел белой краской надпись "Прокачу с ветерком!" и снизил цену с пятисот рублей в час до трехсот. Но люди и тут не изменили тактику. Водитель медленно колесил по городу, подъезжал к офисам и кричал в окна:

– Воздух-то какой! Может, прокатимся?

Чиновники выглядывали на улицу и, под стук клавиатур, отвечали:

– Сам катайся! Стукач!

– Почему же стукач? – чуть не плача, спрашивал Козлевич.

– Стукач и есть, – отвечали служащие, – под проверку подведешь!

– А вы бы на свои катались! – запальчиво кричал водитель. – На личные деньги!

При этих словах чиновники переглядывались с ироничными улыбками и закрывали окна. Кататься в машине на свои деньги казалось им просто абсурдом.

Владелец "Прокачу с ветерком!" рассорился со всем городом. Он уже ни с кем не здоровался, стал нервным и злым. Завидев какого-нибудь госслужащего в дорогой куртке, он подъезжал к нему сзади и с горьким смехом кричал:

– Коррупционеры! А вот я вас сейчас под статью подведу! За растрату!

Госслужащий вздрагивал, делал вид, что крики относятся не к нему, и ускорял шаг. Но мстительный Козлевич продолжал ехать рядом и дразнил врага монотонным чтением статей из Уголовного кодекса:

"Присвоение должностным лицом денег, предназначенных для нужд армии или помощи пострадавшим, карается..."

Госслужащий трусливо убегал, высоко подпрыгивая на каждом шагу.

– Лишением свободы, – кричал Козлевич вслед, – на срок до десяти лет!

Но все это, если и приносило удовлетворение водителю, то только моральное. Материальные дела его были плохи. Сбережения подходили к концу. Надо было принять какое-то решение. Дальше так продолжаться не могло.

Впрочем, если это и приносило какое-то удовлетворение водителю, то только моральное. С материальной стороной дела обстояли неважно. Сбережения таяли на глазах. Нужно было что-то решать. Дальше так продолжаться не могло.

В таком подавленном состоянии Адам Казимирович сидел однажды в своей машине, с отвращением глядя на унылый бетонный блокпост с полосатым шлагбаумом. Он смутно понимал, что честная жизнь не задалась, что его "эвакуатор мечты" оказался никому не нужен. Козлевич был настолько погружен в свои мрачные мысли, что не сразу заметил двух молодых людей, которые уже довольно долго разглядывали его видавшую виды "Газель".

– Оригинальная конструкция, – сказал наконец один из них, – настоящий раритет. Видишь, Балаганов, что можно сделать из обычной грузовой платформы? Немного смекалки – и получился отличный транспорт для гуманитарки.

– Отошли! – угрюмо буркнул Козлевич.

– Это еще почему? Зачем же вы на своем корыте написали "Эх, прокачу!"? Может, мы с другом хотим совершить деловую поездку? Может, нам как раз нужно "эх-прокатиться"?

И впервые за долгое время на лице измученного водителя появилась слабая улыбка. Он выскочил из машины и проворно завел тяжело рокочущий двигатель.

– Пожалуйста, – сказал он, – куда везти?

– На этот раз – никуда, – заметил Балаганов, – денег нет! Ничего не поделаешь, товарищ водитель, бедность.

– Все равно, садитесь! – отчаянно воскликнул Козлевич. – Повезу бесплатно! Только водку не пейте и дебош не устраивайте! Эх! Прокачу!

– Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, – сказал Остап, усаживаясь рядом с водителем. – У вас, я вижу, хороший характер. Но почему вы думаете, что мы способны на что-то непристойное?

– Тут всякие бывают, – ответил водитель, выезжая на главную улицу, – и добровольцы, и беженцы, и просто отчаявшиеся люди!

Его распирало желание поделиться с кем-нибудь своим горем. Лучше всего, конечно, было бы рассказать о своих страданиях нежной, морщинистой маме. Она бы пожалела. Но мадам Козлевич давно уже умерла от горя, когда узнала, что сын ее Адам начинает приобретать известность как мелкий мошенник. И водитель рассказал новым пассажирам всю историю падения его бизнеса, погребенного под обломками разрушенной войной жизни.

– Куда теперь ехать? – с тоской закончил Козлевич. – Куда податься?

Остап помедлил, многозначительно посмотрел на своего рыжего компаньона и сказал:

– Все ваши беды оттого, что вы слишком честный. Вы просто наивный чудак. Печально наблюдать среди водителей такие упаднические настроения. У вас есть машина – и вы не знаете, куда ехать! У нас дела похуже – у нас машины нет. И все-таки мы знаем, куда ехать. Хотите, поедем вместе?

– Куда? – спросил водитель.

– В Днепр, – сказал Остап. – У нас там небольшое деликатное дело. И вам работа найдется. В Днепре ценят опытных водителей и охотно пользуются их услугами. Поедем?

Сначала Адам Казимирович только кисло улыбнулся, словно вдовец, которому ничего уже в жизни не мило. Но Бендер не жалел красноречия. Он развернул перед смущенным водителем удивительные перспективы и тут же раскрасил их в яркие и привлекательные цвета.

– А в этом прифронтовом городе вам терять нечего, кроме старых покрышек, – убеждал он. – По дороге голодать не будете. Это я беру на себя. Бензин ваш – идеи наши!

Козлевич остановил машину и, все еще упираясь, хмуро сказал:

– Бензина мало!

– На пятьдесят километров хватит?

– Хватит на семьдесят.

– Хватит литров на восемьдесят?

– Вполне. Как я уже говорил, с идеями у меня проблем нет. Километров через шестьдесят, прямо у дороги, вас будет ждать большая металлическая бочка с авиационным керосином. Любите авиационный керосин?

– Люблю, – застенчиво ответил Козлевич.

Жизнь вдруг показалась ему простой и приятной. Ему не терпелось поехать в этот Черноморск.

– И эту бочку, – закончил Остап, – вы получите совершенно бесплатно. Даже больше скажу: вас будут уговаривать этот керосин взять.

– Какой керосин? – прошептал Балаганов. – Что ты несешь?

Остап посмотрел на его лицо, усыпанное веснушками, и так же тихо ответил:

– Людей, которые не смотрят новости в Телеграме, надо сразу морально уничтожать. От них никакого толку. Тебя я пока оставлю в живых, надеюсь перевоспитать.

Остап не стал объяснять, какая связь между чтением новостей и бочкой керосина, которая якобы ждет их на трассе.

– Объявляю автопробег Арбатов – Черноморск открытым! – торжественно произнес Остап. – Командиром пробега назначаю себя. Водителем утверждается… Как ваша фамилия? Адам Козлевич. Гражданин Балаганов назначается бортмехаником с обязанностями по хозяйственной части. И вот что, Козлевич, надпись "На Берлин!" надо немедленно закрасить. Нам лишние приметы не нужны.

Через пару часов зеленая машина со свежим темно-зеленым пятном на борту выехала из гаража и в последний раз проехала по улицам Арбатова. В глазах Козлевича светилась надежда. Рядом с ним сидел Балаганов. Он старательно протирал тряпкой медные детали, усердно выполняя свои новые обязанности бортмеханика. Командир пробега развалился на сиденье, с довольным видом поглядывая на своих подчиненных.

– Адам! – закричал он, перекрывая шум мотора. – Как зовут твою ласточку?

– "Лорен-Дитрих", – ответил Козлевич.

– Ну что это за название? Машина, как боевой дрон, должна иметь свое имя. Твой "Лорен-Дитрих" отличается замечательной скоростью и изяществом линий. Предлагаю назвать машину "Антилопа". "Антилопа-Гну". Кто против? Единогласно.

Зеленая "Антилопа", скрипя всеми своими узлами, промчалась по улице и вылетела на площадь.

Там экипажу "Антилопы" предстала такая картина: по площади, в сторону трассы, бежал согнувшийся человек, прижимая к себе белого гуся. Левой рукой он держал на голове кепку. За ним с криками гналась толпа. Убегавший часто оглядывался, и на его лице можно было увидеть выражение ужаса.

– Паниковский бежит! – закричал Балаганов.

– Вторая стадия кражи гуся, – холодно заметил Остап. – Третья стадия начнется после поимки виновного. Она сопровождается воспитательными мерами.

О приближении третьей стадии Паниковский, вероятно, догадывался, потому что бежал изо всех сил. От страха он не выпускал гуся, и это вызывало у преследователей еще большее раздражение.

– Статья за мародерство, – сказал Козлевич. – Незаконное присвоение имущества в зоне СВО.

Балаганов захохотал. Ему нравилось, что нарушителя ждет заслуженное наказание.

Машина выехала на трассу, прорезав шумную толпу.

– Спасите! – закричал Паниковский, когда "Антилопа" поравнялась с ним.

– Спасите! – заорал Паниковский, когда пикап поравнялся с ним.

– Бог поможет! – отозвался Балаганов, свесившись из кузова.

Машина окатила Паниковского облаком пыли.

– Возьмите меня! – вопил Паниковский, из последних сил стараясь не отстать. – Я свой!

Голоса преследователей сливались в недоброжелательный гул.

– Может, подберем этого типа? – спросил Остап.

– Не надо, – отрезал Балаганов, – пусть знает, как нарушать договоренности!

Но Остап уже решил.

– Бросай птицу! – крикнул он Паниковскому и, обращаясь к водителю, добавил: – Сбавь скорость!

Паниковский тут же послушался. Гусь недовольно поднялся с земли, отряхнулся и, как ни в чем не бывало, побрел обратно в сторону блокпоста.

– Залезай, – предложил Остап, – черт с тобой! Но чтоб больше так не делал, а то руки повыдергиваю.

Паниковский, перебирая ногами, ухватился за борт, потом перевалился через него, как тюлень на берег, и, звякая браслетами, рухнул на дно кузова.

– Полный газ! – скомандовал Остап. – Операция продолжается!

Балаганов нажал на кнопку, и из динамика вырвалась старая, веселая мелодия, внезапно обрывающаяся:

"Ой у гаю при Дунаю..."

И пикап рванул по разбитой дороге навстречу цистерне с топливом.

Глава четвертая

Человек без головного убора, в серых рабочих штанах, шлепанцах на босу ногу и белой футболке, пригнувшись, вышел из калитки частного дома. Оказавшись на тротуаре, выложенном бетонной плиткой, он остановился и тихо сказал:

– Сегодня пятница. Значит, снова нужно ехать на вокзал.

Произнеся это, человек в шлепанцах быстро оглянулся. Ему показалось, что за ним наблюдает кто-то в форме. Но улица была пуста.

Июньское утро только начиналось. Деревья тихо шелестели листвой. Уличные птицы щебетали. Вдали, за домами, виднелось море. Бездомные собаки, оглядываясь, копались в мусорных баках. Время коммунальщиков уже прошло, время торговцев с рынка еще не наступило.

Было то время между пятью и шестью утра, когда коммунальщики, наработавшись, уже разошлись, в городе светло, чисто и тихо; в такую минуту хочется верить, что жизнь налаживается; но уже слышен далекий гул – это разгружаются первые электрички. Сейчас появятся рабочие с сумками и тут же скроются за воротами предприятий. А потом, подпрыгивая от злости, на тумбочках зазвонят телефоны; и заворчат спросонок люди, вставая с кроватей. Время коммунальщиков закончится, наступит время офисных работников.

Но было еще рано, люди еще спали. Человек в шлепанцах прошел через город, почти никого не встретив.

Но было ещё рано, офисные работники ещё дремали за своими мониторами. Человек в шлёпках прошёл через весь город, почти никого не встретив. Шёл вдоль улиц, где на столбах висели синие ящики "Почты России" с гербом – конвертом и триколором, а возле магазинов стояли пластиковые миски с водой для бездомных собак.

На автовокзал человек в шлёпках прибыл как раз к прибытию первого автобуса с окрестных деревень. Несколько раз задев пассажиров с баулами, он подошёл к камере хранения и протянул квитанцию. Смотритель, с суровой миной, будто он охранял ядерные коды, взглянул на квитанцию и выкатил ему его видавший виды рюкзак. Человек в шлёпках расстегнул потёртый кошелёк, вздохнул, достал мятую купюру и положил её на прилавок, сделанный из старой столешницы.

Оказавшись на привокзальной площади, человек в шлёпках поставил рюкзак на тротуарную плитку, внимательно осмотрел его со всех сторон и даже потрогал молнию. Обычный рюкзак, каких тысячи. В таких рюкзаках молодые контрактники везут с собой несколько пар носков, сменную толстовку, трусы, брошюру "Устав внутренней службы" и пару бутербродов с колбасой. А в углу обязательно найдётся ком грязного белья, завёрнутый в газету "Ведомости". Люди постарше хранят в таких рюкзаках спортивный костюм, домашние тапочки, флакон одеколона "Шипр" и старый плед. И в этом случае в углу найдётся что-то, завёрнутое в "Ведомости". Но это уже не грязное бельё, а кусок сала.

Удовлетворившись осмотром, человек в шлёпках подхватил рюкзак и запрыгнул в старенькую маршрутку, которая довезла его на другой конец города – к железнодорожному вокзалу. Здесь он сделал всё наоборот. Сдал свой рюкзак в камеру хранения и получил квитанцию от величавого смотрителя.

Совершив эти странные манипуляции, хозяин рюкзака покинул вокзал как раз в то время, когда на улицах появились первые офисные сотрудники. Он влился в их нестройные ряды, и его внешний вид перестал быть самобытным. Человек в шлёпках был служащим, а служащие в городе почти все одевались по неписаному дресс-коду: рубашка с закатанными рукавами, лёгкие брюки, те же шлёпки или кроссовки. Никто не носил шляп и кепок. Изредка попадалась бейсболка, а чаще всего – чёрные, торчащие во все стороны волосы, а ещё чаще, как арбуз на бахче, сверкала загорелая лысина, на которой так и хотелось написать маркером какое-нибудь слово.

Учреждение, в котором служил человек в шлёпках, называлось "РОСАТОМПРОЕКТ" и располагалось в бывшей гостинице. Вращающаяся дверь с хромированными ручками впустила его в просторный холл, отделанный керамогранитом. В стеклянной будке сидела девушка из бюро пропусков. Оттуда уже выглядывало смеющееся женское лицо. Пробежав несколько шагов, вошедший остановился перед охранником в форменной рубашке и бодрым голосом спросил:

– Ну что, старик, на пенсию пора?

– Ну что, дед, на передовую пора?

– Пора, родимый, – ответил охранник, сияя улыбкой, – в нашу добровольческую роту.

Он даже руками взмахнул. На его простом лице читалась готовность хоть сейчас отправиться в окопы.

В N-ске решили организовать отряды теробороны и пункт сбора гуманитарки, и эта инициатива местных властей почему-то очень веселила горожан. Может, смешили их новые термины – "тероборона" и "гуманитарка", а может, особенно забавляла их сама мысль о том, что кто-то добровольно пойдет воевать; но только они приставали ко всем старикам и старухам в маршрутках и на улицах с криками: "Ты куда, дед, прешься? В тероборону торопишься?" или "Пропустите старика вперед, ему на фронт пора". И, удивительное дело, идея добровольной мобилизации старикам очень нравилась, так что веселые шутки вызывали у них полное одобрение. И вообще разговоры о войне, считавшиеся до сих пор неудобными и страшными, стали котироваться в N-ске наравне с мемами из Телеграма и вызывали всеобщий интерес.

Обогнув стоящий в начале лестницы баннер с надписью "Zа победу!", служащий с неудовольствием взглянул на плакат: "Чистка рядов начинается. Долой коррупцию и кумовство!" и поднялся на второй этаж. Он работал в финансовом отделе администрации.

До начала рабочего дня оставалось еще пятнадцать минут, но за своими столами уже сидели Сидоров, Петренко, Иваночкин, Мельник, Шевченко, Кукушкин, Борисенко и Лапидус-младший. Чистки они нисколько не боялись, в чем неоднократно заверяли друг друга, но в последнее время почему-то стали приходить на работу как можно раньше. Пользуясь немногими минутами свободного времени, они шумно переговаривались между собой. Голоса их гудели в огромном зале, который в прежние времена был банкетным залом ресторана. Об этом напоминали лепнина на потолке и расписанные стены, где с глупыми улыбками кувыркались нимфы и купидоны.

– Вы слышали новость, Корейко? – спросил вошедшего Лапидус-младший. – Неужели не слышали? Ну? Вы будете в шоке!

– Какая новость? Здравствуйте, товарищи! – произнес Корейко. – Здравствуйте, Анна Васильевна.

– Вы даже представить себе не можете! – с удовольствием сказал Лапидус-младший. – Бухгалтер Берлага попал в дурку.

– Да что вы говорите? Берлага? Ведь он же нормальный мужик!

– До вчерашнего дня был нормальный, а с сегодняшнего дня стал ненормальный, – вступил в разговор Борисенко. – Это факт. Мне звонила его жена. У него серьезнейший нервный срыв, на фоне новостей.

– Надо только удивляться, что у нас у всех еще нет этого срыва, – зловеще заметил старик Кукушкин, глядя на сослуживцев сквозь овальные очки.

– Не каркай! – сказала Шевченко. – Вечно он негатив наводит.

– Все-таки жалко Берлагу, – отозвался Петренко, повернувшись на своем офисном кресле лицом к обществу.

Общество молчаливо согласилось с Петренко. Один только Лапидус-младший загадочно усмехнулся. Разговор перешел на тему о последствиях стресса; заговорили о панических атаках, рассказано было несколько историй про тех, кто "поехал кукухой".

– Вот у меня, – воскликнул Сидоров, – был знакомый, который вообразил себя одновременно волонтером, бойцом и дроноводом. Представляете себе, какой кипиш он устраивал?..

– Странно, что мы еще все не вообразили себя командирами, – проскрипел старик Кукушкин, медленно протирая очки полой пиджака. – Живем в такое время…

– "Азова", "Хортицы" и "Донбасса"? – ухмыльнулся Сахарков.

– Да! Именно! – вдруг взвизгнул Кукушкин. – Именно! В такое время живем… Вот когда я в "Приватбанке" работал, никаких проверок не было…

При слове "проверки" Лапидус-младший встрепенулся, взял Корейко под руку и отвел к огромному окну, украшенному цветными стеклами в виде двух казаков.

– Самое интересное про Берлагу ты еще не знаешь, – зашептал он. – Берлага жив-здоров.

– Как? Значит, он не в психушке?

– Нет, в психушке.

Лапидус хитро улыбнулся.

– В этом вся фишка. Он просто испугался мобилизации и решил переждать смутное время. Прикинулся сумасшедшим. Сейчас, наверное, там орет и хохочет. Вот пройдоха. Даже завидно.

– У него, наверное, с документами что-то не так? Прописка левая?

– Да. И с документами не все чисто, и сам он, между нами говоря, имел небольшой бизнес. Кто же знал, что такое начнется. Люди выживали как могли, кто бизнес имел, а кто и волонтерил… Я лично не вижу в этом ничего плохого.