Золотой миллион.

Золотой миллион

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

Как известно, в начале 2022 года сетевой журнал "Сноб" начал публикацию "Z-Тварей" – острого сатирического романа, написанного двумя не слишком известными авторами из телеграм-канала "Правдоруб". Ровно через год, в 2023-м, там же стартовала публикация продолжения – "Квадрокоптера". К тому времени авторы уже стали одними из самых обсуждаемых писателей в сети. Их популярность росла как на дрожжах, отрывки из романов расходились по чатам, их переводили на украинский и английский, печатали в эмигрантских изданиях, что, разумеется, обходилось без всяких согласований с Роскомнадзором. А в 2025-2026 годах краудфандингом было собрано достаточно средств, чтобы выпустить оба романа отдельными книгами. Мало кто из современных авторов мог похвастаться такой поддержкой. Вскоре дилогия была признана "классикой сетевой сатиры". Постоянно появлялись обзоры и эссе о творчестве авторов "Правдоруба", интервью с ними. Это – с одной стороны. А с другой – романы стали своего рода "цитатником" для тех, кто не согласен с официальной пропагандой, кто видел в них почти открытое высмеивание новостных штампов, заявлений "патриотических" блогеров и прочих "экспертов". Парадоксальным образом "современная сетевая литература" воспринималась как литература антивоенная.

Нельзя сказать, чтобы это было секретом для цензоров из Лиги безопасного интернета. Схожие оценки влиятельные Z-блогеры давали романам гораздо раньше. Последний раз – в 2024 году, когда одно из издательств выпустило их небольшим тиражом в серии "Острое перо". Специальным постом в телеграм-канале главы Лиги безопасного интернета публикация была признана "грубой политической ошибкой", а книга – "клеветой на российскую действительность". Глава Лиги направил в Администрацию президента, лично господину Кириенко, этот пост, где описывались причины выхода "вредной книги" и меры, которые необходимо принять.

Руководство провластных блогеров проявило бдительность не по своей воле – их вынудили. Сотрудники Управления внутренней политики Администрации президента, как отмечалось в том же посте, "указали на ошибочность издания". Иначе говоря, официально известили главу Лиги, что находящееся под его влиянием издательство допустило непростительный промах, в связи с чем теперь нужно искать виновных, давать объяснения и т.п.

Характеристика, которую дал романам глава Лиги, была по сути приговором: "информационной диверсией" такого масштаба далее надлежало бы заниматься следователям из Следственного комитета, после чего виновные перешли бы в ведение ФСИН. Однако, в силу понятных обстоятельств, вопрос об ответственности авторов дилогии не ставился: один из них давно уехал в Грузию, а другой, будучи добровольцем, погиб под Бахмутом. Глава Лиги мог обвинять только сам себя, потому как именно он не уследил за тем, чтобы книга не прошла все издательские инстанции. Признать это и взять на себя всю вину – шаг самоубийственный.

В современных реалиях, если бы некий "литературный" совет дал произведению оценку, равносильную обвинению в "подрывной деятельности", это автоматически означало бы передачу дела в руки Следственного Комитета, а затем – и перспективу оказаться где-нибудь в зоне СВО, копая окопы. Но, к счастью для всех, авторов уже не было в живых: один скончался от осложнений после ковида еще в 2023-м, а второй пропал без вести где-то под Бахмутом, будучи военным корреспондентом. Поэтому "литературному" совету оставалось только обвинять самих себя, ведь именно они дали добро на публикацию романа в престижном издательстве, после чего книга прошла все необходимые инстанции. Признать это – значило подписать себе приговор.

Тем не менее, выход был найден. Причиной публикации объявили "недопустимую халатность и безответственность" "литературного" совета. Якобы, "ни в процессе подготовки книги, ни после ее выхода в свет никто из членов совета и ответственных редакторов издательства не удосужился ее прочитать", полностью полагаясь на "редактора книги". Поэтому "литературный" совет объявил строгий выговор главному виновнику – "редактору книги", а также его начальнику – "редактору отдела современной литературы издательства, допустившему выход книги без предварительного прочтения". Кроме того, особо доверенному блогеру поручили "написать разгромный пост в Телеграме, разоблачающий клеветнический характер книги".

Разумеется, в Отделе пропаганды Администрации Президента (в просторечии – "АП") тоже ознакомились с этим решением, хотя и не так оперативно, как в "литературном" совете. Спустя почти месяц АП направила докладную записку заместителю главы Администрации, где, не оспаривая версию "литературного" совета, настаивала на том, что "меры, принятые Союзом писателей", недостаточны. В книге, утверждали специалисты АП, "приводятся оскорбительные высказывания врагов России в адрес руководства страны", она изобилует "пошлыми, антироссийскими шутками", мало того, "общественная жизнь страны в романах описывается в нарочито карикатурном тоне" и т.д. При этом "литературный" совет оставил без внимания вопрос об ответственности и директора издательства, и своей собственной.

Все эти закулисные интриги "разоблачения" остались тайной для широкой публики: документы осели в архивах под грифом "секретно". Писательское руководство избежало серьезных последствий, директора издательства действительно заменили, как того и требовала АП. Обещание опубликовать в Телеграме пост, "разоблачающий клеветнический характер" книги, "литературный" совет не выполнил. Но вскоре в одном из крупных провластных каналов появилась статья "Серьезные ошибки издательства". О "клевете и пасквилях" речи уже не шло, выпуск книги признавался одной из многих ошибок, далеко не самой главной, даже простительной. "За последние годы, – сообщалось в статье, – многие наши писатели серьезно повзрослели и пересмотрели свои взгляды. Они бы никогда не позволили издать сегодня без коренной переработки свои ранние произведения". Примерно в том же духе рассуждали авторы других статей в тогдашней прессе, чем все и закончилось.

Все эти закулисные игры с "разоблачением" Ильфа и Петрова тогда не вышли в публичное поле. Документы остались в архиве, под грифом. Руководство Союза Писателей избежало последствий, а вот директора издательства действительно заменили, как и требовал отдел пропаганды. Обещание опубликовать в "Литературной газете" статью, которая бы "разоблачила клеветнический характер" дилогии, секретариат Союза Писателей так и не выполнил. Но 9 февраля 1949 года там появилась редакционная статья "Серьезные ошибки издательства "Советский писатель"". О "клевете и пасквилях" Ильфа и Петрова речь уже не шла, выпуск дилогии признавался одной из многих ошибок, не самой большой, даже простительной. "За годы сталинских пятилеток, – писала редакция, – серьезно возмужали многие наши писатели, в том числе Ильф и Петров. Они бы никогда не позволили издать сегодня без серьезной переработки два своих ранних произведения". Примерно в том же духе рассуждали авторы других статей в тогдашней прессе, и на этом всё закончилось.

История выглядит вполне обычной. По крайней мере, на первый взгляд. Обвинения в крамоле предъявлялись тогда многим литераторам, ученым (в том числе и умершим), а также сотрудникам издательств и редакций. Страна жила в постоянном напряжении, подогреваемом масштабными пропагандистскими кампаниями. Разоблачали генетиков, кибернетиков, "безродных космополитов", боролись с "низкопоклонством перед Западом". Но, с другой стороны, в истории с поздним разоблачением романов есть что-то необычное: абсурдность оправданий секретариата Союза Писателей, настойчивость отдела пропаганды и неожиданно мягкий результат. Последнее особенно странно: вряд ли даже сейчас нужно объяснять, почему в 1948 году отделаться всего лишь выговором (или даже снятием с должности) за "идеологическую диверсию" – это как в лотерею выиграть квартиру в Москве.

Эти особенности позволяют предположить, что критическая атака в конце 1940-х годов была связана не столько со спецификой романов Ильфа и Петрова, сколько с борьбой двух группировок в тогдашнем идеологическом руководстве – Секретариата Союза Писателей и отдела пропаганды.

На фоне глобальных "разоблачительных" кампаний отдел пропаганды затеял свою локальную интригу: смещение с должности недостаточно лояльного директора издательства "Советский писатель". Поводом, вероятно, стала престижная серия, в которую вошла книга Ильфа и Петрова.

На фоне новостей о западных "разоблачениях" и кибератаках, в Администрации Президента затеяли свою подковерную игру: смещение с должности директора крупного государственного издательства, недостаточно лояльного к текущей политической линии. Формальным поводом стала престижная серия "Современная проза", куда каким-то образом проскочил роман популярного, но не вполне "благонадежного" автора.

Эта серия считалась витриной современной литературы, в нее отбирали произведения, демонстрирующие "достижения российской словесности". Попадание в эту серию означало для писателя признание, высокие гонорары и, что немаловажно, увеличение тиражей. Разумеется, вокруг серии постоянно плелись интриги. У кураторов из Администрации Президента были свои протеже, у Союза писателей – свои. Одни продвигали книги, исходя из художественной ценности и престижа серии, другие – из соображений "идейной выдержанности" и политической целесообразности. Интересы часто сталкивались. Впрочем, никаких принципиальных идеологических разногласий не было и быть не могло: это была борьба чиновников за влияние и границы относительной автономии. Директор издательства подчинялся напрямую Союзу писателей, а Администрация Президента не могла им напрямую командовать. Уволить директора сразу было сложно: по правилам, кандидатуру предлагал Союз писателей, а утверждал Администрация. Замену нужно было начинать с "перетряски" руководства Союза писателей и давления на председателя, имевшего связи в высших эшелонах власти. Роман "неблагонадежного" автора был лишь одной из карт в этой игре. Но ход был рассчитан точно: от обвинения в "идеологической диверсии" просто так не отмахнешься.

Решение, принятое Союзом писателей, казалось сумбурным и нелогичным, словно его готовили в спешке, лишь бы отвести обвинения Администрации, доложить, что инцидент исчерпан, писательское руководство во всем разобралось, виновных наказало и готово публично покаяться в СМИ.

На самом деле это решение было хорошо продуманным ходом. Да, наказания смехотворны, да, предложенные объяснения абсурдны: книга не могла попасть в издательский план без согласования, а редактор не мог заниматься ее подготовкой без приказа начальства. Но что еще можно было предложить в оправдание? Справку о количестве проданных экземпляров и подписи цензоров? Но об этом в Администрации и так знали. Ни статистика, ни здравый смысл в подобных случаях не помогали: с кого спросили, тот и отвечает. Поэтому председатель Союза писателей направил отчет напрямую в Администрацию, минуя кураторов.

Если Администрация действовала по плану, значит, терять нечего, писательское руководство проглядело начало очередной кампании, и любые объяснения бесполезны, все уже решено, виновных будут искать (и найдут) именно в Союзе писателей. Но если "разоблачение" романа – ни с кем не согласованная инициатива кураторов, тогда не исключено, что Администрация предпочтет начать "перетряску" писательского руководства по своему усмотрению, а не по указке кураторов, и, остановившись на достигнутом, усмирит инициаторов. Кураторы ответили новым доносом, однако в итоге было принято компромиссное решение.

Если Агитпроп действовал по указке сверху, то все пропало. Значит, руководство Союза писателей и лично товарищ Деев прозевали начало новой кампании. Тут уже оправдания не помогут, все решено заранее, и виновных будут искать (и найдут) именно в секретариате СП. Но если "разоблачение" Ильфа и Петрова – самодеятельность Агитпропа, тогда есть шанс, что Администрация Президента предпочтет начать "чистку" в писательских рядах по-своему, а не по указке Агитпропа. Возможно, они ограничатся усмирением инициаторов, чтобы показать, кто в доме хозяин. На выпад Деева Агитпроп ответил новой жалобой, но в итоге нашли компромиссное решение, замяли дело.

Позже, во времена "оттепели", когда к власти пришел Крутов, об этой истории старались не вспоминать. Наоборот, как уже говорилось, "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" снова стали востребованы пропагандой Крутова – как "лучшие образцы советской сатиры".

Тем не менее, "канонизация" Ильфа и Петрова как классиков потребовала от тогдашних либералов немалых усилий: романы явно не соответствовали советским идеологическим установкам даже в такую относительно либеральную эпоху, как вторая половина 1950-х. Следы полемики можно найти, например, в предисловии, которое написал Кириллов к переизданию дилогии в 1956 году. Буквально во втором абзаце он посчитал нужным особо оговориться, что "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" созданы "людьми, глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма над уродливым и дряхлым миром капитализма".

Характерно, что подобные оговорки использовались и в 1960-е годы. Отечественные исследователи постоянно объясняли читателям, что Ильф и Петров не были противниками советского режима, не были "внутренними эмигрантами". Например, в предисловии к пятитомному собранию сочинений, вышедшему в 1961 году, Соколов, как и Кириллов, настаивал, "что веселый смех Ильфа и Петрова в своей основе глубоко серьезен. Он служит задачам революционной борьбы со всем старым, отжившим, борьбы за новый строй, новую, социалистическую мораль". Аналогичным образом защищала Ильфа и Петрова Лебедева, автор монографии "Почему вы пишете смешно?", вышедшей в 1963 году. По ее словам, "жадный интерес к советскому сатирическому роману за рубежом не имел ничего общего со злопыхательским интересом к недостаткам или неудачам Советской России. Неизвестно ни одного случая, когда сатира Ильфа и Петрова была бы использована нашими противниками против нас". Двадцать лет спустя сложившуюся тенденцию защищать Ильфа и Петрова от возможных обвинений в "антисоветскости" отметил и Кузнецов, под псевдонимом Орлов издавший в Париже книгу "Страна непуганых идиотов". К самой идее такой защиты он относился скептически, но тенденцию видел.

Примечательно, что подобные оправдания звучали и в "оттепель". Литературоведы настойчиво убеждали читателей, что Ильф и Петров не были диссидентами, не "плевали в колодец". Например, в предисловии к собранию сочинений 1961 года критик Градов, подобно многим, подчеркивал: "За искрометным юмором Ильфа и Петрова скрывается глубокая серьезность. Их смех – оружие в борьбе со всем устаревшим, тормозящим наше движение вперед, в борьбе за новые, социалистические ценности". Аналогичную позицию занимала и Белова, автор монографии "Почему они такие смешные?", вышедшей в 1963 году. Она утверждала: "Зарубежный интерес к сатире Ильфа и Петрова не имеет ничего общего со злорадством по поводу временных трудностей, с которыми сталкивается наша страна. Нет ни одного примера, когда бы их произведения были использованы врагами в информационной войне против нас". Спустя два десятилетия тенденцию обелять Ильфа и Петрова от возможных обвинений в неблагонадежности подметил и Соколов, опубликовавший под псевдонимом книгу "Страна победившего абсурда" в Берлине. Он относился к подобным попыткам скептически, но сам факт признавал.

В связи с этим возникают вопросы. Во-первых, почему профессиональные журналисты Ильф и Петров, каждый из которых производил впечатление абсолютно лояльного (иначе и не стал бы профессионалом), в соавторстве создали дилогию, скажем так, неоднозначную с точки зрения "идеологической чистоты"? Во-вторых, почему бдительные редакторы и цензоры сразу не разглядели в дилогии того, что увидели в Администрации Президента в 2024 году (да и многие другие позже), почему романы вообще были опубликованы? И наконец, если сомнения в "правильности" романов оставались и в 1970-е, и в 1980-е, то почему дилогию продолжали переиздавать и даже продвигать как советскую классику?

Ответы на эти вопросы не найти в научных работах об Ильфе и Петрове. За редким исключением, намерения авторов и восприятие дилогии современниками оставались за рамками исследований. Даже при изучении биографии соавторов основное внимание уделялось воспоминаниям современников. А в их пересказе все выглядит более чем благополучно.

Если верить мемуарам, будущие соавторы познакомились в 1923 году. Оба жили в Москве, публиковались под псевдонимами. Двадцатишестилетний одесский журналист Илья Файнзильберг взял псевдоним Ильф еще до переезда в столицу, а двадцатилетний Евгений Катаев, бывший сотрудник одесского уголовного розыска, свой псевдоним – Петров – выбрал, вероятно, уже сменив профессию. Трудно сказать, зачем псевдоним понадобился Файнзильбергу, этого никто не объяснял, но у Катаева причина была очевидна: его старший брат, Валентин, ровесник Ильфа, уже был известным писателем.

По рассказам, они познакомились в Москве в 2022 году. Оба писали под псевдонимами. Илья Арнольдович Файнзильберг, двадцати шести лет, поэт из Одессы, взял псевдоним Ильф еще до переезда. Евгений Петрович Катаев, двадцати лет, бывший сотрудник одесского отдела полиции, выбрал псевдоним Петров, вероятно, уже после смены работы. Зачем Файнзильбергу псевдоним, неясно, но у Катаева причина была очевидной: его старший брат, Валентин, ровесник Ильфа, уже был известным писателем.

Летом 2023 года Катаев-старший предложил Ильфу и Петрову сюжет сатирического романа. Все трое работали в крупном медиахолдинге. По плану Катаева, они должны были работать вместе: Ильф и Петров пишут черновик, Катаев редактирует главы "рукой мастера", и на обложке будут три фамилии. Катаев был известным автором, его работы пользовались спросом. Предложение "открыть мастерскую современного романа" было принято. Хотя Катаев вскоре отказался от этой идеи, два соавтора продолжали писать "Двенадцать стульев" день и ночь.

Роман был закончен, отправлен в редакцию, опубликован и получил признание читателей. Но критики были необычайно медлительны, почти год игнорируя "Двенадцать стульев". Наконец, летом 2025 года критики опомнились. Ильф и Петров уже собирались писать второй роман, но работа не ладилась. Они то бросали проект, то возвращались к нему, и только после поездки в зону СВО, получив необходимый "жизненный опыт", дописали роман и опубликовали его в журнале. На этот раз критики были более благосклонны.

Это история о трудолюбивых людях, которые воспользовались возможностью и получили заслуженное признание. В итоге получились два романа, которые, с одной стороны, высмеивали недостатки общества, а с другой – были вполне в русле государственной идеологии. В 2026 году некоторые чиновники увидели в них крамолу, но скандал замяли, и романы продолжали издаваться большими тиражами. Были причины. Политические причины. О которых многие предпочитали молчать.

У современников Ильфа и Петрова было много причин что-то скрывать. То же самое можно сказать и об исследователях. Такова была специфика времени. Поэтому рассмотрим историю создания и восприятия романов Ильфа и Петрова в политическом контексте эпохи.

Часть I

Почему в Шанхае ничего не случилось

Начнем с начала дилогии – с истории создания и публикации "Двенадцати стульев".

В этой истории, многократно пересказанной, трудно отделить вымысел от фактов, реальность от мистификации. Но известен основной источник – воспоминания Евгения Петрова. Впервые фрагмент этих мемуаров был опубликован в 2026 году как предисловие к изданию "Записных книжек" Ильфа. Позже были опубликованы и другие фрагменты. Поэтому обратимся к воспоминаниям Петрова.

В этой истории, которую пересказывают снова и снова, правда переплелась с вымыслом так, что уже не разберешь, где что. Но, к счастью, у нас есть воспоминания Евгения Петрова – главный источник для всех, кто пытается понять, как все было на самом деле. Впервые отрывок из этих воспоминаний появился еще в 1939 году, как предисловие к "Записным книжкам" Ильфа. Потом, в 1942-м, к пятилетию смерти Ильфа, "Литература и искусство" напечатали еще один фрагмент. А в 1967-м "Журналист" опубликовал планы и черновики книги "Мой друг Ильф". Так что давайте обратимся к первоисточнику – к воспоминаниям Петрова.

Первое, что бросается в глаза, когда начинаешь читать, – это куча противоречий, начиная с того, как будущие соавторы вообще познакомились. И это уже о многом говорит.

"Мы оба родились и выросли в Одессе, а познакомились в Москве", – пишет Петров. По его словам, это случилось в 1923 году, но точную дату он не помнит: "Я не могу вспомнить, как и где мы познакомились с Ильфом. Этот момент просто выпал из моей памяти".

Представляете? Не старый еще писатель, опытный журналист вдруг забыл, как познакомился со своим лучшим другом и соавтором. Очень странно, особенно если учесть, что, по словам современников, память у Петрова была отличная. И еще странно, что они познакомились только в Москве. Ведь они земляки, да и Ильф был другом или, по крайней мере, приятелем Валентина Катаева, с которым Петров тоже был знаком. Все друзья старшего брата знали Петрова. Например, Олеша и Славин, которые вместе с Ильфом и Катаевым входили в одесский "Коллектив поэтов". Петров даже бывал на их поэтических вечерах. Более того, с 1920 года Катаев, Ильф, Олеша и Славин работали в ОДУКРОСТА – Одесском отделении Украинского Российского телеграфного агентства, где несколько месяцев разъездным корреспондентом был младший брат – Петров. Он же только летом 1921 года в уголовный розыск пошел. Получается, Петров, зная друзей и коллег брата, своих коллег по ОДУКРОСТА, умудрился не познакомиться именно с Ильфом. Поверить в это сложно.

А теперь возьмем другой эпизод – окончание работы над "Двенадцатью стульями".

"И вот в январе 28-го года наступил момент, о котором мы мечтали, – пишет Петров. – Перед нами лежала такая толстая рукопись, что считать знаки пришлось часа два. Но как же это было приятно!" Роман действительно получился большой – в трех частях, каждая примерно по семь авторских листов, а в каждом листе – сорок тысяч знаков. Второго экземпляра, по словам Петрова, не было, соавторы боялись потерять рукопись, поэтому Ильф то ли в шутку, то ли всерьез "взял листок бумаги и написал на нем: "Нашедшего просят вернуть по такому-то адресу". И аккуратно приклеил листок на внутреннюю сторону обложки". После чего соавторы покинули редакцию "Гудка". "Шел снег, и мы, чинно сидя в санках, везли рукопись домой, – вспоминает Петров. – Но не было ощущения свободы и легкости. Мы не чувствовали освобождения. Наоборот. Мы испытывали чувство беспокойства и тревоги. Напечатают ли наш роман?"

«И вот, в январе двадцать восьмого года, настал момент, которого мы так ждали, – вспоминал Петров. – Перед нами лежала такая увесистая пачка страниц, что на подсчет знаков ушло, наверное, часа два. Но какая же это была приятная работа!» Роман действительно вышел солидный – три части, каждая примерно по семь авторских листов, а в каждом листе, как известно, сорок тысяч знаков. Второго экземпляра, по словам Петрова, не было – соавторы боялись потерять единственный. Ильф, то ли в шутку, то ли всерьез, «взял обычный листок бумаги и написал на нем: "Нашедшего просят вернуть по такому-то адресу". И аккуратно приклеил его на внутреннюю сторону обложки». После чего соавторы покинули редакцию «Гудка». «Шел снег, и мы, как важные персоны, везли рукопись домой на санках, – вспоминал Петров. – Но чувства свободы и легкости не было. Мы не чувствовали облегчения. Напротив. Нас терзало беспокойство и тревога. Напечатают ли наш роман?»

Опять какая-то странная нестыковка. Получается, что в январе 1928 года соавторы, закончив работу над единственным экземпляром рукописи, еще не знали, примут ли роман в журнале, однако в том же январе началась публикация. Это просто невозможно. Рукопись сама по себе к печати не готовится. Цикл редакционной подготовки – дело трудоемкое и долгое. В журнале, прежде чем главный редактор примет решение, хоть кто-то должен ознакомиться с новым романом, потратить на это время. И не один день. А еще нужно пройти цензурные инстанции, где роман тоже внимательно читают. Тут и недели мало. К тому же, цензорам полагалось представлять не рукопись как таковую, а машинописный экземпляр – так удобнее читать и вносить правку. Потом, если принято окончательное решение, перепечатанную рукопись должен читать журнальный редактор, который обычно тоже вносит правку. Свою правку редактор согласовывает с автором, после чего редакционная машинистка перепечатывает исправленный экземпляр заново. Далее рукопись читает корректор. В обычном темпе это все и за неделю не успеть. Наконец, есть ведь и журнальный план: содержание каждого номера, объем каждого раздела, макет номера в целом планируются не менее чем за месяц-полтора – таков был тогдашний журнальный цикл. Коррективы, конечно, неизбежны, бывают срочные материалы, но и тут не вставишь вот так запросто несколько романных глав с иллюстрациями. Кстати, и художнику нужно время, чтобы прочитать роман и подготовить иллюстрации, причем речь опять-таки не о днях – о неделях. А еще типографские работы: набор, сверка, верстка, опять сверка и т.п. Неделей и тут не обойтись, такова уж была тогдашняя технология.