- -
- 100%
- +
Всё под контролем, движется по отлаженным каналам, совершает свой круговорот в соответствии с законом и под его защитой.
И только рынок мошенников, которые называют себя "детьми лейтенанта Шмидта", находится в полном хаосе. Анархия разрывала эту "корпорацию", и они не могли получить от своей "профессии" ту выгоду, которую она могла бы приносить.
Трудно найти более подходящую площадку для самозванцев, чем наше огромное государство, где полно либо слишком подозрительных, либо чересчур доверчивых чиновников, хозяйственников и общественных деятелей.
По всей стране, вымогая и попрошайничая, разъезжают фальшивые родственники известных людей, несуществующие племянники знаменитых писателей, братья известных артистов или, в крайнем случае, потомки знаменитых учёных. Отряды мифических родственников усердно разрабатывают "природные богатства" страны: доброту, угодливость и низкопоклонство.
От Белгорода до Владивостока и от Грозного до Мурманска входят в доверие к местным властям, выходят из поездов на вокзалах и спешат на такси родственники великих людей. Они торопятся. У них много дел.
В какой-то момент предложение лже-родственников превысило спрос, и на этом своеобразном рынке наступил кризис. Появилась необходимость в реформах. Постепенно упорядочили свою деятельность "родственники", за исключением "детей лейтенанта Шмидта", которых, как польский сейм, постоянно раздирала анархия. "Дети" оказались грубыми, жадными, упрямыми и мешали друг другу зарабатывать.
Шура Балаганов, который считал себя главным "сыном лейтенанта", всерьёз забеспокоился из-за сложившейся ситуации. Всё чаще ему приходилось сталкиваться с "коллегами", которые испортили прибыльные места в прифронтовых областях и на юге страны, где он привык успешно работать.
– И тебя испугали растущие трудности? – насмешливо спросил Остап.
Но Остап не заметил иронии. Потягивая вишнёвый компот, Балаганов продолжал свой рассказ.
Выход из сложившейся ситуации был один – конференция. Над её организацией Балаганов работал всю зиму. Через знакомых волонтёров передавал сообщения нужным людям. И вот, наконец, ранней весной 2023 года почти все известные "волонтёры" собрались в одном из московских коворкингов, недалеко от "Москва-Сити". Кворум был внушительный – около тридцати человек, мужчин и женщин, в возрасте от двадцати до шестидесяти лет.
В краткой вступительной речи Балаганов выразил надежду, что "коллеги" найдут общий язык и выработают, наконец, соглашение, необходимость которого диктует сама жизнь.
По проекту Балаганова, всю территорию, охваченную гуманитарной помощью, следовало разбить на тридцать с лишним "зон ответственности" по числу собравшихся. Каждая зона передаётся в долгосрочное пользование одному "волонтёру". Никто из членов "команды" не имеет права переходить границы и вторгаться на чужую территорию с целью "привлечения ресурсов".
Против новых принципов работы никто не возражал, если не считать Паниковского, который тогда уже заявил, что и без всяких соглашений "прокормится". Зато при разделе "зон" разыгрались некрасивые сцены. Высокие договаривающиеся стороны переругались в первую же минуту и уже не обращались друг к другу иначе как с добавлением крепких словечек.
Весь спор произошёл из-за дележа "зон".
Никто не хотел брать прифронтовые территории. Никому не нужны были "горячие точки" вроде Донецка, Луганска или Горловки. Все единодушно отказывались от работы с беженцами в Ростовской области.
– А что, разве это такая плохая зона? – невинно спрашивал Балаганов. – Там, кажется, много работы. Люди нуждаются в помощи!
– Знаем, знаем! – кричали разволновавшиеся "волонтёры". – Поможешь им!
Видимо, не один из собравшихся имел негативный опыт работы с местными администрациями.
Очень плохой репутацией пользовались также отдалённые, труднодоступные районы. Их обвиняли в неблагодарности и отсутствии "медийности".
– Нашли дураков! – визгливо кричал Паниковский. – Вы мне дайте Подмосковье, тогда я подпишу соглашение!
– Как! Всё Подмосковье? – язвил Балаганов. – А не дать ли тебе ещё Рублёвку в придачу? Или Куркино?
При слове "Куркино" собрание болезненно застонало. Все соглашались ехать в Куркино хоть сейчас. Куркино считалось прекрасным, "ресурсным" местом.
– Ну, не всё Подмосковье, – настаивал жадный Паниковский, – хотя бы половину! Я, в конце концов, человек семейный, у меня дети!
Но ему не дали и половины.
После долгих криков решено было делить "зоны" по жребию. Были нарезаны тридцать с лишним бумажек, и на каждую из них нанесено географическое название. Плодородный Краснодар и сомнительный Херсон, мало "раскрученный" Мариуполь и почти безнадёжный Изюм – все города, все области лежали в чьей-то модной шапке-бини и ждали хозяев.
Весёлые возгласы, глухие стоны и нецензурные ругательства сопровождали жеребьёвку.
Злой рок Паниковского оказал своё влияние на исход дела. Ему досталась бесплодная и неблагодарная "зона" – работа с переселенцами из ЛДНР в каком-то забытом богом райцентре. Он присоединился к соглашению вне себя от злости.
– Я поеду! – кричал он. – Но предупреждаю, если переселенцы плохо ко мне отнесутся, я соглашение нарушу, я перейду в другую "зону"!
Балаганов, которому достался "золотой" район в центре Москвы, встревожился и тут же заявил, что нарушений "эксплуатационных норм" не потерпит.
Балаганов, которому достался самый лакомый кусок – Арбатовский район, граничащий с территорией компактного проживания переселенцев, заволновался и сразу заявил, что никаких нарушений правил безопасности и эксплуатации он не потерпит.
Так или иначе, всё было улажено, после чего тридцать сыновей и четыре дочери лейтенанта Шмидта разъехались по своим участкам, приступив к работе.
– И вот ты, Бендер, сам видел, как этот гад нарушил все договоренности! – закончил свой рассказ Шура Балаганов. – Он давно крутился возле моего района, только я никак не мог его поймать.
Вопреки ожиданиям рассказчика, дурной поступок Паниковского не вызвал у Остапа осуждения. Бендер развалился на стуле, рассеянно глядя перед собой. На высокой стене летней веранды были нарисованы деревья, густолиственные и ровные, как в учебнике ботаники. Настоящих деревьев в кафе не было, но тень от стены давала хоть какую-то прохладу и вполне устраивала посетителей. Посетители, судя по всему, поголовно были членами какого-то патриотического объединения, потому что пили только пиво и даже ничего не заказывали к нему.
К воротам кафе, громко сигналя и подмигивая фарами, подъехал зеленый микроавтобус, на борту которого красовалась белая надпись: "Zа Победу!". Ниже располагались условия поездок на веселом авто: час – 500 рублей, за город – по договоренности. Пассажиров в машине не было.
Посетители кафе тревожно зашептались. Минут пять водитель умоляюще смотрел через решетку ограды, и, потеряв надежду заполучить клиента, вызывающе крикнул:
– Такси свободно! Кого прокатить с ветерком?
Но никто из посетителей не изъявил желания сесть в "Zа Победу!". И даже само приглашение водителя подействовало на них странным образом. Они понурились и старались не смотреть в сторону машины. Водитель покачал головой и медленно отъехал. Арбатовцы печально смотрели ему вслед. Через пять минут зеленый микроавтобус бешено промчался мимо кафе в обратном направлении. Водитель подпрыгивал на своем сиденье и что-то неразборчиво кричал. Машина была пуста, как и прежде.
Остап проводил ее взглядом и сказал:
– Так вот, Балаганов, ты позер. Не обижайся. Этим я просто хочу точно указать твое место в жизни.
– Да пошел ты! – грубо ответил Балаганов.
– Ты все-таки обиделся? Значит, по-твоему, должность "сына лейтенанта Шмидта" – это не позерство?
– Но ведь ты же сам сын лейтенанта Шмидта! – воскликнул Балаганов.
– Ты позер, – повторил Остап, – и сын позера. И дети твои будут позерами. Мальчик мой, то, что произошло сегодня утром, – это даже не эпизод, а так, чистая случайность, прихоть художника. Джентльмен в поисках десятки. Ловить такие мизерные шансы не в моем характере. И что это за профессия такая, прости господи! Сын лейтенанта Шмидта! Ну, год еще, ну, два! А дальше что? Дальше твои рыжие кудри примелькаются, и тебя просто начнут бить.
– Так что же делать? – забеспокоился Балаганов. – Как заработать на жизнь?
– Надо думать, – сурово ответил Остап. – Меня, например, кормят идеи. Я не тяну руку за жалкой зарплатой из бюджета. Мои планы помасштабнее. Ты, я вижу, бескорыстно любишь деньги. Скажи, какая сумма тебе нравится?
– Пять тысяч, – быстро ответил Балаганов.
– В месяц?
– В год.
– Тогда нам не по пути. Мне нужно пятьсот тысяч. И по возможности сразу, а не частями.
– Может, все-таки возьмешь частями? – спросил мстительный Балаганов.
Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьезно ответил:
– Я бы взял частями. Но мне нужно сразу.
– Я бы частями взял. Но мне нужно сразу.
Балаганов хотел было съязвить, но, взглянув на Остапа, осекся. Перед ним сидел подтянутый мужчина с четкими чертами лица, словно высеченными на медали. Смуглую шею пересекал тонкий вишневый шрам. В глазах плясали опасные искорки.
Балаганов вдруг почувствовал невольное желание вытянуться по стойке "смирно". Ему даже захотелось прочистить горло, как это бывает у людей средней руки при разговоре с начальством. И действительно, откашлявшись, он смущенно спросил:
– Зачем вам так много денег… и сразу?
– Вообще-то мне нужно больше, – ответил Остап, – пять миллионов – это мой минимум. Пять миллионов полновесных рублей. Я хочу уехать, товарищ Шура, уехать очень далеко, в Дубай.
– У вас там родственники? – спросил Балаганов.
– А что, я похож на человека, у которого могут быть родственники?
– Нет, но мне...
– У меня нет родственников, товарищ Шура, я один на всем свете. Был отец, турецкий бизнесмен, да и тот давно умер от ковида. Не в этом дело. Я с детства мечтаю о Дубае. Вы, конечно, знаете об этом городе.
Балаганов скорбно покачал головой. Из мировых центров культуры он, кроме Москвы, знал разве что Ростов и Воронеж. И вообще, он был убежден, что лучше дома нигде не бывает.
Остап бросил на стол распечатку со страницы "Википедии".
– Это статья про Дубай. Вот что тут написано: «Население – три с половиной миллиона человек»… так… «значительное число экспатов… на берегу Персидского залива»… Вот, вот!.. «Небоскребы и торговые центры не уступают лучшим в мире». Представляете себе, Шура? Не уступают! Экспаты, залив, экспорт нефти, так сказать, нефтяной демпинг, лаунж "Хабиби" и… да что говорить! Вы сами видите, что происходит! Три с половиной миллиона человек, и все поголовно в брендовой одежде! Я хочу отсюда уехать. У меня с этой ситуацией в стране возникли за последний год серьезные разногласия. Все волонтерят, донатят, а я не хочу. Мне скучно волонтерить. Что я, оператор дрона, что ли? Теперь вам ясно, для чего мне нужно столько денег?
– Где же вы возьмете пять миллионов? – тихо спросил Балаганов.
– Где угодно, – ответил Остап. – Покажите мне только богатого человека, и я возьму у него деньги.
– Как? Ограбление? – еще тише спросил Балаганов и бросил взгляд на соседние столики, где посетители поднимали тосты за победу.
– Знаете, – сказал Остап, – вам не надо было так много сидеть в Телеграме. Это умственное упражнение, как видно, сильно вас истощило. Вы глупеете прямо на глазах. Заметьте себе, Остап Бендер никогда никого не грабил. Его грабили, это было. Но сам он чист перед законом. Я, конечно, не ангел, у меня нет крыльев. Но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость.
– Как же думаете взять деньги?
– Как я думаю взять? Взятие или увод денег варьируется в зависимости от обстоятельств. У меня лично есть четыреста сравнительно честных способов взять. Но не в способах дело. Дело в том, что сейчас нет богатых людей. И в этом ужас моего положения. Иной набросился бы, конечно, на какой-нибудь беззащитный госфонд, но это не в моих правилах. Вам известно мое уважение к Уголовному кодексу. Нет смысла грабить коллектив. Дайте мне индивида побогаче. Но его нет, этого индивидуума.
– Да что вы! – воскликнул Балаганов. – Есть очень богатые люди!
– Да ладно тебе! – воскликнул Балаганов. – Сейчас такие люди есть, у которых денег – куры не клюют!
– А ты их знаешь? – тут же подхватил Остап. – Можешь назвать хоть одну фамилию, хоть один адрес реального миллионера, а? Они же должны быть, где-то же они прячутся! Как такого ловкача выловить?
Остап даже вздохнул. Видно было, что мечты о богатом спонсоре давно не давали ему покоя.
– Как же приятно, – мечтательно протянул он, – работать с легальным миллионером в нормальной, цивилизованной стране. Там миллионер – уважаемый человек. Адрес его известен. Живет себе в особняке где-нибудь в Дубае. Приходишь к нему на прием, и уже в прихожей, после пары вежливых фраз, забираешь свои деньги. И все это, заметь, по-хорошему, культурно: "Алло, сэр, не волнуйтесь! Небольшая просьба. Окей! Готово". И все. Культура! Что может быть проще? Джентльмен в обществе джентльменов делает свой маленький бизнес. Только не надо люстры простреливать, это лишнее. А у нас… боже, боже, в какой дикой стране мы живем. У нас все в тени, все по углам. Советского миллионера даже налоговая не найдет, со всеми своими базами данных. А он, может, сейчас сидит где-нибудь в кафешке, за соседним столиком, и пьет свой крафтовый эль. Вот что обидно!
– Значит, ты думаешь, – выждав паузу, спросил Балаганов, – что если бы такой вот тайный богач нашелся, то…
– Не продолжай, я знаю, что ты хочешь сказать. Нет, ничего такого. Я не буду его душить подушкой или бить прикладом по голове. И вообще, никакой уголовщины. Эх! Если бы только найти такого! Я уж так все обставлю, что он сам свои деньги мне принесет, на блюдечке с голубой каемочкой.
– Это очень хорошо! – Балаганов доверчиво ухмыльнулся. – Пятьсот тысяч на блюдечке с голубой каемочкой!
Он вскочил и начал кружить вокруг столика. Жалобно причмокивал, останавливался, открывал рот, словно собираясь что-то сказать, но, так и не произнеся ни слова, садился и снова вскакивал. Остап равнодушно наблюдал за его метаниями.
– Сам принесет? – вдруг спросил Балаганов скрипучим голосом. – На блюдечке? А если не принесет? А где этот Дубай? Далеко? Не может быть, чтобы все ходили в белых штанах! Ты это брось, Бендер! На пятьсот тысяч можно и у нас неплохо устроиться.
– Бесспорно, бесспорно, – весело ответил Остап, – устроиться можно. Но ты не спеши радоваться. У тебя же этих пятисот тысяч нет.
На гладком, как блин, лбу Балаганова пролегла глубокая морщина. Он неуверенно посмотрел на Остапа и пробормотал:
– Я знаю одного такого миллионера. Может, и выгорит дело.
С лица Бендера мгновенно слетела всякое оживление. Оно стало суровым и снова приобрело выражение, как на медали.
– Иди, иди, – сказал он, – я подаю только по субботам, нечего тут сказки рассказывать.
– Честное слово, месье Бендер!..
– Слушай, Шура, если уж ты перешел на французский, то называй меня не месье, а гражданин. Кстати, адрес твоего миллионера?
– Он живет в Мариуполе.
– Ну конечно, так и знал! Мариуполь! Там еще до войны человек с десятью тысячами считался богачом. А теперь… могу себе представить! Нет, это ерунда!
– Да брось ты, дай договорить! Это ж реально миллионер. Понимаешь, Остап, довелось мне сидеть в СИЗО…
Минут через десять компаньоны покинули летнюю веранду кафе, где пили пиво. Остап чувствовал себя хирургом, которому предстоит сложная операция. Все готово. В стерилизаторах греются салфетки и бинты, медсестра в белом халате бесшумно скользит по кафельному полу, сверкает медицинский фаянс и никель, пациент лежит на операционном столе, томно закатив глаза, в нагретом воздухе пахнет импортной жвачкой. Хирург с растопыренными руками подходит к столу, берет у ассистента стерильный скальпель и сухо говорит больному:
– Ну-с, снимайте броню!
– У меня всегда так, – сказал Остап, блеснув глазами, – миллионные дела начинаются с полным отсутствием финансов. Весь мой капитал, основной, оборотный и резервный, составляет пятьсот рублей… Как ты сказал фамилия этого подпольного богача?
– Корейко, – ответил Балаганов.
– Да, да, Корейко. Отличная фамилия. И ты утверждаешь, что никто не знает о его деньгах?
– Никто, кроме меня и Пружанского. Но Пружанский, я ж говорил, еще года три будет сидеть. Если б ты видел, как он убивался и плакал, когда я выходил. Видно, чувствовал, что зря рассказал мне про Корейко.
– То, что он открыл тебе тайну – ерунда. Не из-за этого он убивался. Он, скорее, предвидел, что ты все расскажешь мне. А это для бедного Пружанского прямые убытки. К тому времени, как Пружанский выйдет, Корейко сможет утешаться только пошлой поговоркой: "Не в деньгах счастье".
Остап снял свою кепку и, помахав ею в воздухе, спросил:
– У меня седые волосы есть?
Балаганов втянул живот, расставил ноги на ширину плеч и голосом солдата ответил:
– Никак нет.
– Значит, будут. Нас ждут великие дела. Ты тоже поседеешь, Балаганов.
Балаганов вдруг глупо хихикнул.
– Как ты говоришь? Сам принесет деньги на блюдечке с голубой каемочкой?
– Мне на блюдечке, – сказал Остап, – а тебе на тарелочке.
– А как же Дубай? Я тоже хочу в белых штанах.
– Дубай – это хрупкая мечта моего детства, – строго ответил великий комбинатор, – не трогай ее своими грязными руками. Ближе к делу. Выслать бойцов в мое распоряжение. Подразделениям прибыть в город N в кратчайшие сроки. Форма одежды – полевая. Ну, трубите сбор! Командовать парадом буду я!
Глава третья
За год до того, как Паниковский нарушил договоренности, проникнув на чужую территорию, в городе N появился первый дрон. Пилотом дрона был парень по фамилии Козлевич.
К баранке его привело желание начать все с чистого листа. Прошлая жизнь Адама Козлевича была полна нарушений закона. Он постоянно пересекал черту, предусмотренную статьей о хищении чужого имущества. Статья эта включала много пунктов, но Адаму претила простота пункта "а" (кража без применения технических средств). Слишком уж примитивно. Пункт "д", грозивший сроком до пяти лет, тоже не устраивал. Не любил он надолго задерживаться в местах не столь отдаленных. И поскольку с детства его тянуло к технике, он всей душой отдался пункту "в" (хищение с применением технических средств, неоднократно, по предварительному сговору или в транспорте).
Но Козлевичу не везло. Его ловили и с техникой, и без нее: на вокзалах, в портах, на судах и в гостиницах. В поездах тоже брали. Хватали даже тогда, когда он в отчаянии начинал действовать по предварительному сговору.
Проведя в общей сложности около трех лет за решеткой, Адам Козлевич пришел к выводу, что гораздо выгоднее честно зарабатывать, чем воровать. Эта мысль принесла покой его мятежной душе. Он стал образцовым заключенным, писал стихи в тюремной газете "Рассвет" и усердно работал в механической мастерской колонии. Пенитенциарная система оказала на него благотворное влияние. Козлевич Адам Казимирович, 46 лет, из крестьян, холост, ранее судим, вышел из тюрьмы честным человеком.
После двух лет работы в одном из московских автосервисов он случайно купил такой старый автомобиль, что его появление на рынке можно было объяснить только распродажей музейных экспонатов. Редкий экземпляр достался Козлевичу за скромные деньги. В придачу к машине шла искусственная пальма в кадке. Пришлось брать и пальму. Пальма еще куда ни шло, но с машиной пришлось повозиться: искать запчасти, латать сиденья, переделывать электрику. Ремонт завершился покраской в защитный зеленый цвет. Марка машины была неизвестна, но Адам Казимирович утверждал, что это "Лорен-Дитрих". В доказательство он прикрепил к радиатору медную табличку с логотипом "Лорен-Дитрих". Оставалось приступить к частному извозу, о котором Козлевич давно мечтал.
В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые показать свое детище на стоянке такси, произошло печальное для всех частников событие. В Москву прибыла большая партия новых "Рено". Козлевич даже не пытался с ними конкурировать. Пальму он сдал на хранение в придорожное кафе и отправился на заработки в провинцию.
Арбатов, где у него теперь не было личного транспорта, пришелся шоферу по душе, и он решил остаться здесь навсегда.
Адам Казимирович представлял себе, как усердно, с удовольствием и, главное, честно он будет работать в сфере автопроката. Виделось ему, как ранним утром стоит он на дежурстве у вокзала, ожидая прибытия поезда из Москвы. В теплой куртке, сдвинув на лоб очки, он приветливо предлагает носильщикам сигареты. Чуть поодаль зябнут немногочисленные таксисты. Они переминаются с ноги на ногу от холода. Но вот раздается громкий сигнал прибытия поезда. Пассажиры выходят на привокзальную площадь и с удивлением останавливаются перед машиной. Они и не ожидали, что в арбатовскую глушь уже добралась идея автопроката. Сигналя клаксоном, Козлевич везет пассажиров в гостиницу. Работа есть на весь день, и все рады воспользоваться услугами современного транспорта. Козлевич и его верный автомобиль – постоянные участники всех городских свадеб, экскурсий и праздников. Но больше всего работы летом. По выходным на машине Козлевича выезжают за город целые семьи. Слышен беззаботный смех детей, ветер треплет шарфы и волосы, женщины оживленно болтают, отцы семейств с уважением смотрят на спину водителя и расспрашивают его о том, как обстоят дела с автомобилями в Европе.
Так рисовалась Козлевичу его новая, прекрасная жизнь в Арбатове. Но реальность в кратчайшие сроки разрушила воздушные замки, построенные воображением Адама Казимировича, со всеми его башенками, подъемными мостами и флагами.
Первым делом подвел график движения поездов. Скорые и пассажирские поезда проезжали станцию Арбатов без остановки, принимая сигналы и сбрасывая почту на ходу. Пригородные поезда приходили всего два раза в неделю. Они привозили в основном мелких торговцев и ремесленников с сумками и коробками. Как правило, эти пассажиры машиной не пользовались. Экскурсий и праздников не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. В Арбатове для свадебных процессий привыкли нанимать конные повозки, которые в таких случаях украшали лентами и цветами, что очень нравилось гостям.
Однако поездки за город случались довольно часто. Но они были совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни детей, ни веселых подружек невесты, ни оживленной болтовни.
В первый же вечер, освещенный тусклыми уличными фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день безуспешно простоял на площади, подошли четверо мужчин. Долго и молчаливо они разглядывали автомобиль. Потом один из них, невысокий, с сомнением спросил:
– Всем можно покататься?
– Всем, – ответил Козлевич, удивляясь нерешительности арбатовских жителей. – Пятьсот рублей в час.
Мужчины зашептались. До водителя донеслись вздохи и слова: «Может, прокатимся, ребята, после смены? А удобно ли? По сто двадцать пять с человека – не дороговато ли? Да ладно…»
И впервые просторный салон автомобиля принял в свое нутро арбатовцев. Несколько минут пассажиры молчали, пораженные скоростью передвижения, запахом бензина и свистом ветра. Потом, охваченные неясным предчувствием, тихонько затянули: «Как быстро дни летят…». Козлевич переключил передачу. Мимо промелькнули темные очертания закрытого магазина, и машина выехала на проселочную дорогу.
И вот, наконец, видавшая виды "Газель" приняла в свой пропахший бензином салон первых пассажиров. Несколько минут все молчали, оглушенные ревом мотора и мельканием огней за окном. Потом, поддавшись какому-то смутному порыву, тихо затянули: "Всё проходит, словно миг один..." Козлевич переключил на вторую передачу. Мимо проплыли темные силуэты заброшенных складов, и машина вырвалась на освещенную луной трассу.
"Жизнь прожить - не поле перейти..." - тоскливо подхватили пассажиры. Им вдруг стало жаль себя, обидно, что не успели пожить, как следует. Припев грянули уже во всю глотку:
"На посошок, на дорожку, эх-ма!"
– Стой! – вдруг заорал кто-то с заднего сиденья. – Разворачивай! Душа горит!
В городе к компании присоединились несколько пластиковых бутылок с "беленькой" и какая-то широкоплечая дама. За городом устроили пикник, закусывали салом и солеными огурцами, а потом, без всякой музыки, принялись танцевать под луной.
Измотанный ночными приключениями, Козлевич проспал весь день в своей "Газели" на стоянке. А к вечеру явилась вчерашняя компания, уже изрядно подвыпившая, снова залезла в машину, и всю ночь они катались по окрестностям. На третий день все повторилось. Ночные загулы развеселой компании продолжались две недели подряд. Радости автомобилизации оказали на клиентов Адама Казимировича странное влияние: лица у них распухли и в темноте светились, как подушки. Один из них, с куском колбасы, торчащим изо рта, напоминал зомби из телеграма.