- -
- 100%
- +
– Этот самая безумная история, которую только я знаю, – сказал принц Фиго. – Действительно, только Нагато способен устраивать такие шутки.
– И он в самом деле женился? – спросил другой вельможа.
– Конечно, вполне достоверно, – сказал принц Тоза. – Свадьба законна, несмотря на низкое происхождение жены.
– Каждый день принц выдумывает новые безумства и задает блестящие празднества; без сомнения, его огромное состояние растратится в конце концов.
– Если он разорится, это доставит удовольствие правителю, который совсем не любит его.
– Да, но это огорчит сегуна, который очень любит его и не потерпит, чтобы он нуждался в деньгах.
– Смотрите-ка! – вскричал принц Тоза. – Вот Нагато возвращается во дворец.
Действительно, по саду двигалось шествие. На знаменах и норимоно, которые несли двадцать человек, виднелись гербы принца: серая полоса над тремя шарами, расположенными в виде пирамиды. Шествие прошло довольно близко от веранды, на которой расположились вельможи, и сквозь занавески норимоно они увидели молодого человека, который дремал на подушках.
– Он, конечно, не придет к пробуждению правителя, – сказал один вельможа, – он побоится заснуть на плече Иэясу.
– Нагато никогда не приходит приветствовать Иэясу, он глубоко презирает его: это открытые враги.
– Такого врага совершенно нечего бояться, – сказал принц Тоза. – Возвращаясь после своих ночных безумств, он способен только спать.
– Не знаю, что думает об этом правитель.
– Если бы он иначе думал, неужели он стал бы переносить личные оскорбления, за которые принц заслуживает осуждения на харакири? Если Нагато еще жив, так этим он обязан мягкости Иэясу.
– Или нежному покровительству Фидэ-йори.
– Конечно, Иэясу великодушен только из уважения к сегуну, но если б он не имел врагов, подобных Нагато, почел бы себя счастливым.
Пока придворные разговаривали таким образом в ожидании пробуждения Иэясу, последний уже давно встал и ходил большими шагами по своей комнате, беспокойный и взволнованный; его озабоченное лицо носило следы бессонницы.
Подле правителя, прислонившись к стене, стоял человек и смотрел, как тот ходит взад и веред. Этот человек был старый конюх по имени Факсибо. Конюхи пользовались довольно большим уважением с тех пор, как была дана власть Тайко-саме, по происхождению конюху. Факсибо больше, чем кто-либо, вошел в доверие к правителю, который ничего не скрывал от него и думал при нем вслух.
Иэясу ежеминутно приподнимал у окна штору и смотрел на улицу.
– Ничего, – нетерпеливо говорил он, – ничего нового: это непонятно.
– Потерпи еще несколько минут, – говорил Факсибо. – Те, кого ты послал на дорогу в Киото, еще не могли возвратиться.
– Но другие! Их было сорок, и никто не возвращается. Если он и на этот раз ускользнул от меня, то можно с ума сойти.
– Ты преувеличиваешь, может быть, значение этого человека, – сказал Факсибо. – Какая-нибудь любовная интрига влечет его в Киото; голова его полна безумств.
– Ты так думаешь, а я уверяю тебя, что этот человек страшит меня, – твердо сказал правитель, останавливаясь перед Факсибо. – Никогда не знаешь, что он думает. Полагают, что он тут, а он – там. Он обманывает самых бдительных шпионов: один утверждает, что видел его в Киото, а другой клянется, что ни на минуту не покидал его и что Нагато не покидал Осаки. Все эти друзья ужинали с ним, пока он дрался с посланными мною людьми, возвращаясь из столицы[23]. Думаешь, что он спит или занимается любовными похождениями, но как только мой план готов исполниться, его рука обрушивается на меня в последнюю минуту. Без него империя давно была бы в наших руках; у меня много приверженцев, но его друзья также не менее сильны, и на его стороне право. Да вот кто разрушил этот план, который я так ловко составил, чтобы, под видом случайности, освободить страну от бездарного и безвольного сегуна, – этот план, благодаря которому власть была бы в моих руках? Какой проклятый кучер пустил на мост эту дьявольскую телегу? Нагато! Всегда он. Тем не менее, – прибавил Иэясу, – кто-нибудь другой, один из моих союзников, должен был изменить, потому что невозможно, чтобы что-нибудь обнаружилось само собой. Ах, если бы я знал имя изменника! Я бы, по крайней мере, насладился ужасной местью.
– Я сообщил тебе, что успел открыть, – сказал Факсибо. – Во время крушения Фидэ-йори воскликнул: «Омити, ты была права!»
– Омити! Кто это – Омити? Мне незнакомо это имя.
Правитель прошел в соседнюю залу, которая отделялась только широкой завесой от веранды, где вельможи ждали его пробуждения. Изнутри можно было видеть через эту завесу, не будучи видимым. Иэясу услышал имя Нагато: он быстро подошел и сделал знак Факсибо подойти к нему. Таким образом, он услышал все повествование принца Тозы.
– Да, – бормотал Иэясу, – я давно считал его за разнузданного человека, неважного в политическом отношении, поэтому-то я и покровительствовал сначала его дружбе с Фидэ-йори. Как я раскаиваюсь теперь, когда знаю, что он такое!
– Вы видите, господин, – сказал Факсибо, – что принц, без сомнения, предупрежденный о вашем плане, не покидал Осаки.
– А я тебе говорю, что он был в Киото и уехал оттуда только поздно ночью.
– Тем не менее принц Тоза тоже расстался с ним очень поздно.
– Один из моих шпионов проследил за ним до Киото, он вошел туда средь бела дня и покинул его только в полночь.
– Это непонятно, – сказал Факсибо. – Смотрите, вот он возвращается, – прибавил он, заметя свиту Нагато.
– Да он ли сидит в носилках? – спросил Иэясу, стараясь разглядеть его.
– Мне кажется, что я узнал его, – сказал Факсибо.
– Это невозможно, это не может быть принц Нагато, если только это не его труп.
В эту минуту кто-то вошел в комнату и распростерся на полу.
– Это мой посланный! – вскричал Иэясу, быстро возвращаясь в первую залу. – Говори скорей, ну, что же ты узнал?
– Я отправился на то место дороги, куда ты мне указал, всемогущий господин, – сказал посланный. – На этом месте вся дорога усеяна мертвецами. Я насчитал сорок человек и пятнадцать лошадей. Вокруг мертвых толпились крестьяне; они щупали их, чтобы убедиться, что жизнь отлетела от них; другие гнались за ранеными лошадьми, которые бегали по рисовым полям. Я спросил, что здесь случилось. Мне сказали, что не знают. Между тем на восходе солнца видели отряд всадников божественного микадо, который ехал по направлению из Киото. Что же касается мертвых людей на дороге, окропленной их кровью, то на них были темные одежды, без всякого значка, и лица их были наполовину закрыты шапками, по обычаю разбойников или убийц.
– Довольно! – вскричал Иэясу, нахмурив брови. – Иди!
Посланный удалился, или, вернее, убежал.
– Он и на этот раз ускользнул от меня, – сказал Иэясу. – Хорошо же! Я сам убью его. Цель, к которой я стремлюсь, достаточно благородна, чтобы мне колебаться перед жестокими средствами и не устранить препятствия, которые стоят на моем пути. Факсибо, – прибавил он, обращаясь к бывшему конюху, – пусть войдут те, кто ждет. Может быть, их присутствие разгонит печальные предчувствия, которые осаждали меня всю ночь.
Факсибо поднял завесу, и вельможи вошли один за другим, чтобы приветствовать господина. Иэясу заметил, что придворных меньше, чем обыкновенно; были только принцы, вполне преданные его делу, и несколько безразличных господ, которые явились просить милости правителя.
Иэясу, разговаривая с вельможами, вышел на веранду и выглянул наружу.
Ему показалось, что на дворах дворца господствовало необыкновенное движение. Ежеминутно отправлялись гонцы и приезжали принцы в своих норимоно, несмотря на ранний час. Все направлялись к дворцу Фидэ-йори.
– Что такое происходит? – сказал он. – Почему такое волнение? Что значат эти гонцы, которые разносят неизвестные мне приказания?
И, полный беспокойства, он жестом отпустил вельмож.
– Вы извините меня, не правда ли? – сказал он. – Заботы о стране отвлекают меня.
Но прежде, чем принцы успели уйти, в комнату вошел солдат.
– Сегун Фидэ-йори просит знаменитого Иэясу соблаговолить явиться сейчас к нему, – сказал он.
И, не дожидаясь ответа, он удалился.
Иэясу остановил вельмож, которые собирались уходить.
– Подождите меня здесь, – сказал он. – Я не знаю, что такое готовится, но меня мучит беспокойство. Вы преданы мне и, может быть, понадобитесь мне.
Он простился с ними жестом и, опустив голову, медленно вышел в сопровождении одного Факсибо.
Глава VII
Клятвопреступник
Когда Иэясу вошел в залу, где его ждал Фидэ-йори, он понял, что должно произойти что-то важное.
В этой зале собрались все приверженцы сына Тайко-самы.
На Фидэ-йори в первый раз был надет военный наряд, который мог носить только он один. На нем была черная роговая кольчуга. Тяжелые набедренники из маленьких пластинок, соединенных красными шелковыми узелками, ниспадали на широкие парчовые панталоны, засунутые до колен в бархатные поножия. С обоих боков висело по сабле. На груди блестели три звезды; он опирался на железную трость.
Молодой человек сидел на стуле, как воины в своих палатках.
По правую сторону находилась его мать, прекрасная Ёдо-гими, вся бледная и взволнованная, но великолепно одетая. По левую – принц Меяда, который правил вместе с Иэясу; он был очень стар и давно болел, а потому держался в стороне от дел; несмотря на это, он наблюдал за Иэясу и оберегал, насколько возможно, интересы Фидэ-йори.
С одной стороны расположились принцы Сатсума, Сатакэ, Арима, Аки, Изида, с другой – воины: генерал Санада-Саемон-Йокэ-Мура, в военных доспехах, другие военачальники – Аруфза, Мотто-Тзуму, Харунага, Морицка, и один совсем молодой человек, прекрасный, как женщина, и очень серьезный, по имени Сигнэнари.
Все друзья молодого принца и смертельные враги правителя были в сборе, только Нагато отсутствовал.
Иэясу обвел гордым взглядом всех присутствующих.
– Вот я! – сказал он вполне твердым голосом. – Я жду: что вам нужно от меня?
В ответ ему было глубокое молчание. Фидэ-йори с ужасом отвернулся от него.
Наконец принц Меяда заговорил:
– Мы не хотим от тебя ничего, кроме справедливости. Мы хотим просто напомнить тебе одну вещь, которую ты, по-видимому, забыл. Твоя обязанность, как и моя, кончилась уже много месяцев тому назад, Иэясу, а ты, в твоем рвении к управлению страной, забыл об этом. Сын Тайко сам достиг теперь возраста, когда может управлять, значит, твое управление кончилось, и тебе остается только сложить твои полномочия к ногам сегуна и отдать ему отчет в твоих поступках, так же как я отдал ему отчет в моих действиях за все время, пока он находился под нашей опекой.
– Ты не думаешь о том, что говоришь! – вскричал Иэясу, вспыхнув от гнева. – Ты, вероятно, хочешь довести страну до гибели?
– Я говорил мягко, – возразил Меяда, – не заставляй меня переменить тон.
– Ты хочешь, чтобы неопытный ребенок, – продолжал Иэясу, не обращая внимания на то, что его прервали, – не приучившись сначала к трудному положению главы государства, взял в руки власть?.. Да это все равно, как если бы ты дал тяжелую фарфоровую вазу в руки новорожденного; так он уронит ее на землю, и ваза разобьется на тысячу кусков.
– Ты оскорбляешь нашего сегуна! – вскричал принц Сатакэ.
– Нет! – сказал Иэясу. – Фидэ-йори сам согласится со мной. Нужно, чтобы я постепенно вводил его в мои занятия и указал на возможные решения разбираемых вопросов. Занимался ли он когда-нибудь делами страны? Его молодой ум еще не созрел, и я сумел отстранить от него заботы правления. Я один владею распоряжениями великого Тайко, и я один могу продолжать гигантское дело, которое он предпринял. Оно еще не кончено. Следовательно, чтобы повиноваться этому почтенному главе, я должен, несмотря на твое желание, удержать в своих руках доверенную мне власть. Только чтобы показать тебе, что я считаюсь с твоими советами, с сегодняшнего же дня молодой Фидэ-йори примет участие в важных занятиях, тяжесть которых я нес до сих пор один. Отвечай, Фидэ-йори! – прибавил Иэясу. – Объяви сам, что слова мои тебе по сердцу.
Фидэ-йори медленно повернул к Иэясу свое очень бледное лицо и очень пристально посмотрел на него. Потом, после минутного молчания, он сказал немного дрожащим, но полным ненависти голосом:
– Шум, который произвел обрушившийся у моих ног Ласточкин мост, сделал меня глухим к твоему голосу.
Иэясу побледнел перед тем, кого он пробовал толкнуть на верную смерть, он был уничтожен своим преступлением. Его высокий ум страдал от этих пятен крови и грязи, которые попали на него. Он видел, как они в будущем омрачали его имя, которое он хотел видеть славным, уверенный, что его обязанность относительно страны заключалась в сохранении в своих руках власти, которой он был достоин больше, чем кто-либо другой. Он ощущал какой-то гнев, так как был принужден навязывать силой то, о чем его должны были настоятельно просить во имя общественных интересов. Тем не менее, решившись бороться до конца, он поднял голову, склонившуюся на минуту под тяжестью буйных мыслей, и обвел присутствующих строгим, властным взглядом.
После слов сегуна наступило грозное молчание; оно мучительно тянулось. Наконец принц Сатсума прервал его.
– Иэясу! – сказал он. – Я требую именем сегуна, чтобы ты сложил с себя власть, которой облек тебя Тайко-сама.
– Я отказываюсь, – сказал Иэясу.
Крик бешенства вырвался у всех вельмож. Принц Меяда поднялся, он медленно приблизился к Иэясу и вынул из-за пазухи бумагу, пожелтевшую от времени.
– Узнаешь ты это? – спросил он, разворачивая письмо, которое поднес к глазам Иэясу. – Не своей ли кровью ты начертал здесь твое изменническое имя рядом с моим именем честного человека? Разве ты забыл клятвенное изречение: «Власть, которую ты доверяешь нам, мы возвратим ее твоему ребенку, когда он будет совершеннолетним, мы клянемся в этом душами наших предков перед блестящим кругом солнца?» Тайко спокойно уснул, увидев эти несколько красных строк. Теперь же он восстанет из своей могилы, чтобы проклясть тебя, клятвопреступник.
Старик, дрожа от гнева, скомкал в руках написанную кровью клятву и бросил ее в лицо Иэясу.
– Ты в самом деле думаешь, что мы позволим так обобрать нашего ребенка на наших глазах? – продолжал он. – Думаешь ли ты, что, если не хочешь возвратить того, что взял, мы не отнимем у тебя этого? Преступления, которые ты замышляешь, затмили твой рассудок; у тебя нет больше ни души, ни чести, и ты смеешь стоять перед твоим господином, – перед тем, кого ты хотел убить!
– Он не только у меня хочет отнять жизнь, – сказал Фидэ-йори. – Этот человек свирепее тигра: он велел убить этой ночью моего самого верного слугу, моего самого дорогого друга, принца Нагато.
Трепет ужаса пробежал по всему собранию, тогда как глаза Иэясу загорелись радостью.
«Освободившись от этого опасного врага, – думал он, – мне легко будет овладеть Фидэ-йори».
Как бы в ответ на его мысли, раздался голос Нагато.
– Не радуйся заранее, Иэясу, – говорил он, – я жив и еще могу послужить сегуну.
Иэясу быстро обернулся и увидел принца, который, подняв завесу, входил в залу.
Нагато походил на призрак; глаза его горели лихорадочным огнем и казались больше и чернее обыкновенного. Его лицо было так бледно, что с трудом можно было различить узенькую белую повязку на лбу, на которой виднелось несколько капель крови. По его телу пробегала болезненная дрожь, так что хрустальный ящик, блестевший в его руках, сильно дрожал.
Генерал Йокэ-Мура подбежал к нему.
– Какое безумие, принц! – вскричал он. – Ты встал и ходишь, потеряв столько крови и несмотря на запрещение доктора!
– Злой друг! – воскликнул Фидэ-йори. – Когда же ты перестанешь играть своей жизнью?!
– Я стану рабом врачей, чтобы заслужить то внимание, которое вы мне оказываете и которого я не стою, – сказал принц, – когда закончу возложенное на меня поручение.
Иэясу, полный беспокойства, упорно молчал, он наблюдал и ждал, часто посматривая на дверь, как бы желая убежать.
– Я должен на коленях подать тебе этот ящичек, и на коленях же ты должен принять его, – сказал принц, – так как в нем заключается послание от твоего и нашего государя, от того, который получил власть свыше, – от всемогущего микадо.
Нагато распростерся и передал шкатулку сегуну, который принял ее, преклонив колено.
Иэясу почувствовал, что в этой шкатулке заключается его окончательная гибель, и подумал, что Нагато, по обыкновению, торжествовал над ним.
Между тем, Фидэ-йори развернул послание микадо и пробежал его глазами. Радость осветила его лицо. Он поднял влажные глаза на Нагато, думая, в свою очередь, что это благодаря ему он торжествовал.
– Принц Сатсума! – сказал он немного погодя, протягивая письмо старому вельможе. – Прочти нам вслух содержание этого божественного послания.
Принц Сатсума прочел следующее:
– «Я, прямой потомок богов, основателей Японии, опускаю свои взгляды на землю и вижу, что время идет со смерти верного слуги моей династии Тайко-самы, которого мой предшественник провозгласил главнокомандующим моего государства. Сыну этого знаменитого начальника, который оказал большие услуги государству, было шесть лет, когда умер его отец; но время шло для него так же, как и для других, и он теперь достиг возраста, когда может наследовать своему отцу: вот почему я, в свою очередь, провозглашаю его главнокомандующим государства.
Через несколько дней Небесные Всадники торжественно возвестят ему мою волю, чтобы всем было известно о ней.
Теперь, возлагая на Фидэ-йори заботы управления, я снова погружаюсь в таинственную бездну моего сверхчеловеческого сна.
Дано в даири, девятнадцатого года ненго[24] Кай-Тио[25].
Го-Митсу-но»[26].
– Против этого нечего возразить, – сказал Иэясу, нагнув голову. – Верховный владыка приказал – я повинуюсь, я слагаю вверенную мне власть, и после оскорблений, которые я вытерпел, я знаю, что мне остается делать. Я желаю, чтобы те, которые устроили это дело, не раскаялись когда-нибудь в том, чего достигли, и чтобы страна не стонала под тяжестью бедствий, которые могут обрушиться на нее.
Сказав эти слова, он вышел; вельможи радостно столпились вокруг молодого сегуна, поздравляя его.
– Моего друга и брата Нагато нужно благодарить, – сказал Фидэ-йори, – это он устроил все это.
– Еще не все кончено, – сказал Нагато, который казался озабоченным, – нужно сейчас же подписать смертный приговор Иэясу.
– Но ты же слышал, друг? Он сказал, что знает, что ему надо делать: теперь он приступил к харакири.
– Конечно, – сказал принц Сатсума.
– Он знает закон чести, – прибавил Аки.
– Да, но он презирает эти обычаи и не сообразуется с ними, – заметил Нагато. – Если мы не поторопимся осудить этого человека, он ускользнет от нас, а раз он очутится на свободе, он способен на все.
Принц Нагато развернул свиток белой бумаги и, обмакнув кисточку в чернила, протянул ее сегуну.
Фидэ-йори, казалось, колебался.
– Осудить его так, без суда? – сказал он.
– Суд бесполезен! – возразил Нагато. – Перед всем советом он преступил клятву, и непочтительно обошелся с тобой. Больше того: это убийца.
– Он дедушка моей жены, – пробормотал сегун.
– Ты разведешься со своей женой, – сказал Нагато. – Раз Иэясу жив – нет ни спокойствия для тебя, ни безопасности для страны.
Фидэ-йори вдруг взял кисточку, написал приговор и подписал его.
Нагато передал распоряжение генералу Санаде-Саемону-Йокэ-Муре, который тотчас вышел.
Вскоре он вернулся с гневным видом.
– Слишком поздно! – вскричал он. – Принц Нагато был вполне прав: Иэясу бежал.
Глава VIII
Замок Овари
На берегу Тихого океана, на вершине скалистого холма, высится крепость принцев Овари. Ее стены, усыпанные бойницами, извиваются по неровностям почвы. Там и сям они скрываются за кучками деревьев и кустарников, свежая зелень которых составляет удачный контраст с расщелинами скал цвета ржавчины. Местами возвышаются четырехгранные башни, у основания расширенные наподобие пирамид и покрытые крышами с загнутыми вверх краями.
С крепости открывается чудесный вид. У самого подножия холма маленькая кругленькая бухточка составляет верное убежище для джонок и барок, которые прорезывают прозрачную воду во всех направлениях. Дальше расстилаются голубые воды Тихого океана, которые кажутся на горизонте прямой темно-синей линией. С суши начинаются первые возвышенности горной цепи: скалы, покрытые бархатистым мхом, высокие холмы, местами обработанные до вершины. Между горами расстилается долина, в которой приютилась у ручья, в тени маленького леска, деревенька; вдали новые холмы замыкают долину.
Широкая и хорошо поддерживаемая дорога вьется по неровностям земли и проходит у подножия замка Овари. Эта дорога, которую называют Токайдо, построена Тайко-самой; она пересекает всю империю, проходит через владения даймио и находится в исключительном ведении сегуна.
Принц, который управлял провинцией Овари, жил тогда в своем замке.
Около трех часов пополудни, в тот день, когда Иэясу бежал из Осаки, часовой с самой высокой башни Овари закричал, что он видит отряд всадников, который скачет по Токайдо. Принц находился в это время в одном из дворцов замка. Сидя на корточках, уперев руки в бока, он присутствовал на уроке харакири, который давался его маленькому сыну.
Ребенок, сидя на циновке посреди двора, держал обеими руками короткую, тупую саблю и смотрел с наивным, но уже важным выражением, на учителя, который сидел напротив него. Сверху, с галерей, смотрели женщины, и их одежды выступали яркими пятнами на светлой деревянной резьбе. На их платьях были вышиты огромные бабочки, птицы, цветы или пестрые круги. Головы всех были утыканы шпильками из желтой черепахи. Они с очаровательным жеманством болтали между собой.
На дворе, прислонившись к столбу бронзового фонаря, стояла молодая девушка. Платье из небесно-голубого крепа плотно обтягивало ее, так что все складки падали вперед. Она рассеянно смотрела на мальчика, держа в руках веер, на котором была нарисована птица колибри.
– Держи крепко саблю! – говорил учитель. – Ткни ею под ребра с левой стороны и смотри, чтобы острие лезвия было обращено в правую сторону. Теперь зажми хорошенько в руках рукоятку и нажми изо всех сил, потом быстро, не переставая нажимать, поставь оружие горизонтально к правой стороне: таким образом ты перережешь тело по всем правилам.
Ребенок с такой силой исполнил это действие, что разорвал себе одежду.
– Хорошо! Хорошо! – вскричал принц Овари, хлопая себя ладонями по ляжкам. – Мальчик обладает смелостью!
В то же время он поднял глаза к женщинам, склонившимся с галереи, и сообщил им свое впечатление кивком головы.
– Он будет смел и бесстрашен, как его отец, – сказала одна из них.
Как раз тогда пришли известить принца о появлении отряда всадников на дороге.
– Наверное, соседний вельможа едет навестить меня инкогнито, – сказал принц. – Или же эти всадники просто проезжие путешественники. Во всяком случае, незачем прерывать урока.
Тогда учитель стал перечислять своему ученику все случаи, которые обязывают человека благородного происхождения вспарывать живот: если заслужишь немилости сегуна или получишь от него публичный выговор; если будешь обесчещен или отомстишь за оскорбление убийством; если умышленно или нечаянно упустишь узника, доверенного твоей охране, и тысячу других тонкостей.
– Прибавьте, – сказал принц Овари, – если будет непочтителен к своему отцу. По моему мнению, сын, который оскорбляет своих родителей, может искупить свою вину, только прибегнув к харакири.
Он взглянул снова на женщин, и взгляд этот значил: хорошо внушать детям ужас перед родительской властью.
В эту минуту раздался сильный топот копыт по мостовой соседнего двора и повелительный голос крикнул:
– Поднять подъемные мосты! Запереть ворота!
Принц Овари быстро вскочил.
– Кто это распоряжается у меня? – спросил он.
– Я! – ответил тот же голос.
В то же время толпа проникла во второй двор.
– Правитель! – вскричал принц Овари, распростершись.
– Встань, друг! – сказал Иэясу с горькой улыбкой. – Я больше не имею права на почести, которые ты мне воздаешь: в данную минуту я твой равный.
– Что такое творится? – спросил принц с беспокойством.
– Отправь твоих женщин, – сказал Иэясу.
Овари сделал знак, и женщины исчезли.
– Уведи своего брата, Омити, – сказал он молодой девушке, которая страшно побледнела при появлении Иэясу.
– Твою дочь зовут Омити? – спросил тот, внезапно покраснев.
– Да, господин. К чему этот вопрос?
– Позови ее, пожалуйста.
Овари послушался. Молодая девушка вернулась, дрожа, с опущенными глазами.