- -
- 100%
- +
Поначалу казалось, что жизнь налаживается. Мать ожила, стала улыбаться, перестала смотреть в стену пустыми глазами. Работать ей больше не нужно было – Аркашечка трудился на заводе и, по их меркам, неплохо зарабатывал. В холодильнике появилась еда, на столе – скатерть, в материнских глазах – блеск. Но очень скоро стало ясно: раньше было лучше. Ритку начали попрекать едой. Сначала мать:
– Это для папы пирог, не тронь.
Рита смотрела на румяный бок, ноздри щекотал запах ванили, но она отходила, сглатывая слюну.
– Мелкая вошь, а жрёшь как слон, – шипела мать, когда Ритка тянулась за хлебом.
Даже суп наливали по-разному. Ей – жижу с луком. Ему – густой, с мясом и картошкой.
– На, папочка, кушай, – ворковала мать, ставя перед ним тарелку.
«Папочка»! Ритке вместо отца он так и не стал. Видя, как мать к ней относится, Аркашечка тоже осмелел. Начал выговаривать за тройки, за то, что позже пришла, за громкий смех, за то, что вообще жила.
Тогда она научилась есть тайком, пользуясь любой возможностью. Отрежет лишний кусок колбасы – и в рот быстро, боясь быть пойманной. Конфету вытащит из припрятанных – и за щёку, чтоб не хрустела. Получала, конечно. Мать руки распускать начала: за волосы таскала, раздавала, не стесняясь, подзатыльники, затрещины, да так, что голова дёргалась. Таракан тоже не отставал. Ремень взял в привычку в ход пускать – по ногам, по заду, но в одежде. Бил с удовольствием, с чувством, с расстановкой. Никаких поползновений в другую сторону, к счастью, не было. Просто тупая, бытовая жестокость: тычки, подзатыльники, оплеухи. Никто их не считал, отвешивали оба щедро.
Но Ритка всё не унывала.
Во-первых, жила надеждой на спасение. Где-то там, в будущем, ждал ОН. Не принц – это слишком пафосно, а просто ОН: красивый, непременно богатый, добрый, сильный. Тот, кто придёт и решит все проблемы. Заберёт её отсюда и увезёт далеко-далеко, где не пахнет «тараканьим» брюхом и мать не шипит: «Жрёшь как слон».
Во-вторых, все каникулы она проводила у бабушки Даши в Ромашино. Там тоже не рай был: на огороде целыми днями приходилось пахать, дом намывать, кур и кроликов кормить. Дед с бабкой – люди старые, строгие, со своими порядками, но не били и кормили нормально: три раза в день, горячим, без попрёков. Ритка отъедалась, отсыпалась, отогревалась душой. Возвращалась в Пореченск всегда румяная, округлившаяся, с блеском в глазах.
Мать смотрела на неё волком. С восьмого класса, едва Рита вступила в подростковый возраст, мать начала подозревать её в беременности каждую осень. Орала, била по щекам, загоняла в угол вопросами: «С кем шлялась? Кто он? Аборт делать будешь?» Успокаивалась только когда лично видела использованные прокладки. Выдыхала, отворачивалась, будто ничего и не произошло.
Однажды Ритка заикнулась было:
– Может, мне в деревню жить переехать?
Мать скривилась, ухмыльнувшись:
– Да кому ты нужна, большеротая? Тебя и так еле терпят там.
Узнать об этом у самих бабушки с дедом она догадалась позже, через год, кажется. Прижалась к бабе Даше, спросила тихо, боясь ответа. А та глянула на неё поверх очков и сказала просто:
– Приезжай. Место есть.
Она задохнулась от счастья. Решила, что в следующий раз – и навсегда – соберёт вещи и уедет. Но тут взъерепенилась мать: кто будет дома убираться? Весь быт на Ритке лежал: мыть, стирать, за продуктами ходить (с отчётом по чекам). Только готовку мать не доверяла – сама стряпала для своего Аркашечки. Не отпустила. Так и жили до тех пор, пока их с квартиры не погнали. Жильё-то, оказывается, было бабкино – по папиной линии. Пока они с матерью жили сами, бабка Люба терпела: внучка живёт всё-таки, не чужая. Долго терпела – до десятого Ритиного класса. Но однажды пришла, глянула на Таракана своими колючими глазками, поджала губы и сказала коротко: «Съезжайте». Мать попыталась было спорить, но бабка даже слушать не стала: «Пожили – и хватит!»
Таракан сразу как-то сник. Ему явно не улыбалось искать жильё, да ещё с таким довеском, как чужая девчонка. Он сидел на кухне и молча курил. Мать металась по квартире, причитая. Ритка подозревала: это добром не кончится.
Но, вопреки всем ожиданиям, всё обернулось к лучшему. Таракан быстро сбежал. Собрал скудные пожитки в два пакета и исчез в направлении своей общаги, даже не попрощавшись. Мать потопталась на пороге, глянула на Ритку и произнесла:
– Я к нему. А ты... ну, не знаю. Как-нибудь.
И ушла.
Ритка осталась одна в пустой квартире. Сидела на полу, пытаясь понять: её бросили или освободили? Через пару дней выяснилось, что мать звонила бабке Любе и отцу. Сказала: «Забирайте свою девчонку или отказную напишу. Пусть в детдом чапает, недолго осталось алименты государству платить – до совершеннолетия».
Как уж они там судили-рядили, но в итоге её оставили в квартире. Отец с бабкой присматривали за ней. Раз в неделю привозили продукты, давали немного денег на самое необходимое, но Ритке хватало. Вторую комнату быстро сдали квартирантке – Анне, женщине средних лет, бездетной, после развода. Договорились: она приглядывает за Риткой и за порядком в квартире. Анна оказалась тихой, незаметной, не в своё дело не лезла, но еду проверяла в холодильнике и могла спросить строго: «Ты сегодня ела вообще?»
И Ритка зажила!
Сначала она просто выдохнула. Перестала вздрагивать от каждого шороха, таскать еду тайком, ждать подзатыльника. А потом расцвела.
Из зашуганного цыплёнка, которого били и пинали, она превращалась в ту, кем всегда должна была быть. Серые глаза распахнулись, засияли. Огненная копна волос перестала быть поводом для насмешек, став её гордостью, а пухлые губы свели с ума не одного парня в школе.
К концу десятого класса Ритку было не узнать. Она опять громко смеялась, ходила по коридорам, виляя бёдрами и ловя взгляды. Яркая, весёлая, её невозможно было не заметить. Смотрели все: и мальчишки, и девчонки, и даже учителя. Королева. Без короны, но с рыжей гривой.
Почти сразу после школы она выскочила замуж и переехала к мужу. Бабкину квартиру продали, деньги поделили, Ритке тоже перепало немного, но всё ушло на свадьбу да ноутбук купила.
Прошло время. Аркашечка помер – сердце, говорят. Мать пожила ещё немного в его комнате в общаге, но быстро выперли: не жена, не родственница, никаких прав. Она собрала пожитки и подалась в Ромашино, к своей матери – бабе Даше.
Та встретила её на пороге, глянула поверх очков и сказала коротко: «Живи». А через неделю приехала в Пореченск оформлять дарственную на дом на имя Ритки.
– Чтоб знала, – сказала баба Даша тогда. – Твоё это, а она так... пожилая квартирантка.
Бабы с дедом вскоре не стало, умерли быстро, в один год, словно сговорились. Мать осталась жить в доме одна.
...Электричка плавно, с шипением, остановила ход. Ритка очнулась от воспоминаний, глянула в окно – старая, знакомая платформа. Поднявшись, она перешагнула через ноги храпящей тётки, чуть не наступив ей на пятку. Та дёрнулась, замычала во сне, но даже не проснулась. Ритка выскочила на перрон, вдохнув горячий июльский воздух. Пахло пылью, травой и чем-то ещё, далёким, забытым – детством, что ли?
Покатила чемодан по булыжной мостовой. Колёса жалобно скрежетали по камням. Сумка постоянно сползала с плеча, рюкзак болтался за спиной, лямки впивались в кожу. Каблуки то и дело проваливались между камнями, Ритка спотыкалась и думала: «Снять их, что ли, или дальше мучиться?» Но босиком было бы ещё хуже: камни острые, осколки бутылок то тут, то там.
Кое-как доковыляв до асфальта, она выдохнула с облегчением. Колёсики наконец покатились по более-менее ровному полотну дороги. Впереди виднелся мост, за ним – улица Заречная и бабушкин дом.
Она перешла через широкий бетонный мост, по которому туда-сюда ездили машины и мотоциклы. По бокам были аккуратные пешеходные дорожки, отделённые парапетом от проезжей части. Ритка перехватила сумку поудобнее и зашагала дальше. Вот она – улица детства: сначала тянулись обычные деревянные избы, а чуть дальше, в сторону леса, стояли пять кирпичных домов в ряд. Добротные, крепкие, все двойные, на две семьи. Когда-то богатый совхоз построил их для своих работников, и видно было, что хозяева здесь есть: ухоженные палисадники, крашеные заборы, цветы, грядки, кое-где новенькие пластиковые окна поблёскивали на солнце.
Её дом, второй по счёту, казался чужеродным элементом в этом ряду, словно нарыв на здоровом теле: покосившиеся ворота, облупившаяся краска, доски, отставшие от столбов. Ритка толкнула калитку, висевшую на одной петле, будто пьяная. Та, противно скрипнув, подалась внутрь.
Палисадник утопал в траве по пояс. Ни цветов, ни ухоженных кустов – лишь буйство сорняков да крапива, которая жглась, задевая голые ноги. Ритка поморщилась, отступив на узкую дорожку из выщербленных кирпичей.
За домом виднелся огород: чахлые перья лука, пара скудных грядок с укропом, какая-то ботва – то ли морковь, то ли свёкла, не разобрать. Всё остальное в запустении.
– Себе же на прокорм посадить не может, – пробормотала Ритка, опуская сумку на землю и оглядевшись.
Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь отдалённым лаем собаки за забором да шелестом ветра в высокой траве. Ритка перевела дух и пошла к крыльцу.
ГЛАВА 3
Дверь оказалась незапертой. В прихожей стоял едкий, кислый запах. Воняло чем-то застарелым, от чего захотелось зажать нос. На вешалке висело засаленное пальто, под ним – гора сваленной обуви. Ритка перешагнула через растоптанный тапок и пошла на звук: из кухни доносилось бормотанье телевизора.
Мать, полная и обрюзгшая, сидела за столом в распахнутом на груди халате. Некогда яркий, он теперь превратился в бесформенное, полинявшее нечто с пятнами неизвестного происхождения. На голове топорщились короткие, выжженные в желтизну кудряшки. Перед ней стояла кружка, в руке дымилась сигарета. Пепельница, полная окурков, источала тошнотворный запах.
– Явилась, – произнесла мать, не оборачивая головы. Голос был сиплый, с одышкой. – А я уж думала, пропала где-нибудь по дороге.
Ритка поставила сумку у порога, оперлась о косяк. Ноги гудели, хотелось просто сесть и не вставать.
– Здравствуй и тебе... мама.
Мать наконец повернулась: лицо отёкшее, под глазами мешки. Она оглядела Ритку с ног до головы – платье, каблуки, чемодан – и хмыкнула.
– Мужик бросил? Или сама сбежала?
Ритка усмехнулась.
– А тебе-то что?
– Мне ничего, – мать затянулась, выпуская дым в потолок. – Ты зачем припёрлась?
– Жить буду.
– А я тебя звала? Места, что ли, больше нет, где жить?
– Дом, между прочим, мой.
Мать дёрнулась, но смолчала. Ритка окинула взглядом кухню: гора грязной посуды в раковине, засохшие пятна на плите, липкий линолеум. В углу стояло ведро с мусором, из которого торчали какие-то пакеты.
– Бардак-то развела, – устало произнесла Ритка.
– А ты пришла порядок наводить? Ну давай, наводи. Руки не отвалятся.
Ритка промолчала. Сил на препирательства не осталось.
– Где я спать буду?
Мать махнула в сторону коридора:
– В бабкиной комнате, там кровать есть. Простыни в шифоньере, если мыши не сожрали.
Ритка развернулась и направилась в ту комнату.
– Эй! – окликнула мать. – Живи, но помни: я тебя не звала. Ты сама припёрлась. Так что не жалуйся потом.
– Не буду.
В бабушкиной спальне пахло сыростью, застоявшимся воздухом и ещё чем-то неуловимым – то ли старой мебелью, то ли пылью, которую не вытирали годами. Но в целом было относительно чисто. Мать сюда, судя по всему, не заходила – её следов не чувствовалось.
Ритка опустила сумку на пол, прислонила чемодан к стене и огляделась. Двуспальная кровать, занимавшая почти всю комнату, притягивала взгляд. Подойдя, она откинула пыльное покрывало и с удивлением обнаружила: матрас оказался на удивление приличным, даже пружины не прощупывались. По бокам притулились две тумбочки: на одной – настольная лампа с запылённым абажуром, на другой – стопка пожелтевших газет. Напротив высился массивный платяной шкаф с зеркалом. В углу, под слоем пыли, висела полка-божничка с иконами и засохшими веточками. Письменный стол и стул с высокой спинкой стояли у окна. Ритка подошла, распахнула оконные створки. Горячий воздух ворвался внутрь, вытесняя запах сырости.
Вид отсюда открывался невесёлый: буквально в паре метров тянулись бывшие кроличьи клетки – два длинных яруса с ржавыми сетками. Пустые, конечно. Справа высился глухой забор, отделяющий их половину от соседской. Слева виднелась калитка, ведущая в основную часть двора.
Ритка постояла у окна, вглядываясь в этот до боли знакомый пейзаж. Солнце нещадно палило, в траве стрекотали кузнечики, где-то за забором лениво лаяла собака.
«Ну вот, – подумала она. – Домой вернулась».
Смешно – домой. Она отошла от окна, опустилась на край кровати, прижала ладони к лицу.
И как теперь? Одной?
Усмехнулась. Одной – это она умела. Всю жизнь одна, если разобраться, даже когда кто-то был рядом. И мужиков-то у неё в жизни было – пальцев на руке хватит пересчитать к её тридцати годам. У многих куда больше к двадцати бывает. Вспомнился Егор. Как не вспомнить-то, если вот за этой стенкой он жил с родителями, во второй половине дома.
Ритка закрыла глаза. Столько лет прошло, а она всё помнила до мельчайших подробностей. Его запах – чуть терпкий, кожу под своими ладонями – горячую, суховатую. Глаза, в которых тонула.
Воспоминание накрыло с головой. Она снова чувствовала его руки, его губы, его дыхание. И это было так остро, так больно и сладко одновременно, что захотелось плакать. Где он сейчас? Жив ли? Женат? Вспоминает ли хоть иногда?
Дурацкие вопросы. Конечно, нет. Зачем ему вспоминать её?
...Тело своё Ритка изучила давным-давно, знала: где, что и как отзывается, умела получать удовольствие и не стеснялась этого перед собой. Однако с невинностью расставаться не спешила, хотя томление – вот это, липкое, тянущее где-то внизу живота – при виде крепких парней порядком мешало. Но хотелось, чтобы пожар в груди был, а не просто чтобы искры и крышу сносило. А не вот это всё, про что подружки шушукались: «Больно», «Неловко», «Быстро» и «Он потом друзьям рассказал».
Никакая учёба, конечно, не стояла у неё на первом месте. Ритка жаждала любви всем своим существом, но никак не могла определиться. Влюблённость стала её перманентным состоянием. Парней классных, которых она хотела, было много: то один, то другой, то третий, и все сразу. Так что настоящая любовь, получается, пока ещё не пришла.
А встретиться должен был тот, кто женится и даст всё, что она хочет. Он должен был быть красивым – обязательно. Весёлым – само собой, с кислой рожей она и сама справлялась и у других видеть не хотела. И с деньгами – это главное, потому что эти драмы безденежья, вечная экономия и голодное детство Ритка знала слишком хорошо. Нужен был тот, кто выдернет её из этого болота, в котором она билась как рыба об лёд.
И такой парень, вроде бы, появился – Егор.
Он с родителями переехал в их посёлок откуда-то с Урала, и Ритка моментально потеряла голову, а вместе с ней – и трусы. В самом буквальном смысле.
Познакомились так: девчонки стояли у магазина, тусовались, как обычно: кто на лавочке, кто на парапете, кто на корточках, попивая газировку из стеклянных бутылок. Лето, жара, скука.
Он подошёл с каким-то вопросом – среднего роста, коренастый шатен. Волосы не кучерявые, а именно вьющиеся – такие, которыми можно эффектно тряхнуть и пригладить красивым жестом, что он и сделал, очаровательно улыбнувшись. У него были яркие, смеющиеся карие глаза, на щеках играли ямочки, а ещё одна – на подбородке. «Сладкий какой», – подумалось тогда. Девчонки оживились, но она быстро перехватила его внимание – это Ритка умела. Она что-то рассказывала, смеялась, поправляла волосы, дурачилась, чувствуя, как он на неё смотрит. Хорошо так смотрит, с интересом.
Девчонки снова уткнулись в телефоны и вернулись к своей болтовне. Ловить им было нечего. А они с Егором стояли, болтали. Ритка стремительно таяла, глядя в его тёплые глаза.
И вдруг – р-раз! Она почувствовала это сразу. Сначала просто что-то ослабло, потом скользнуло по ногам. Резинка на её дешёвых, растянутых, сто раз стиранных трусах лопнула. И они упали прямо на сандалии.
Риткина спина моментально покрылась липким потом, жар обжёг кожу, прокатился горячей волной стыда по всему телу. Она онемела от ужаса, стояла с открытым ртом, позабыв, как дышать.
Егор посмотрел вниз, затем на неё, снова вниз. И, присев на корточки, потянул за предательскую тряпку. Ритка, сама не соображая, что делает, шагнула, высвобождая ноги из этого кошмара. Он быстро подобрал трусы, сунул их в карман своих джинсов и замер, делая вид, что поправляет ремешок её сандалий.
Всё заняло пару секунд. Кажется, девчонки ничего не заметили, иначе быть бы ей опозоренной навечно. Егор поднялся, а в его смешливых глазах плескалось что-то такое, от чего у Ритки снова вспотела спина, но уже по другой причине.
– С тобой не соскучишься, – шепнул он одними губами и улыбнулся.
А она стояла и не знала, провалиться ей сквозь землю или прыгать от счастья. Такой подставы в её жизни ещё не было. И такого парня – тоже.
Он очаровал даже строгую бабу Дашу. Увидел её у колодца: бабуля сама, кряхтя, вытягивала ведро, перехватывая цепь дрожащими руками. Егор шмыгнул в калитку, подхватил вёдра и понёс к дому, ещё и выговаривая на ходу:
– Женщинам тяжёлое нельзя носить. Для этого мужчины есть.
– Ишь ты, мужчина, – покачала головой баба Даша, но в её голосе явственно проступало удовольствие.
Ритка видела это из окна, выглядывая из-за занавески, наблюдая, как он идёт, как несёт вёдра, улыбаясь чему-то своему. Она вообще теперь ловила каждое движение у соседского дома, ждала, когда он выйдет, пойдёт по двору или просто мелькнёт между грядками.
– Егорушка, – звала баба Даша, завидев его у забора, – иди пирожков возьми.
И он шёл, сидел за столом на веранде, неспешно попивая чай, а они с бабулей слушали его, затаив дыхание. Ритка сидела рядом, млела, теребила край сарафана под столом и не могла отвести от него глаз. Он говорил о своей жизни: о частых переездах из-за службы отца, о Казахстане, где родился, о Севере, где учился, об Урале, где жили недавно. Рассказывал интересно, с шутками, с подробностями, будто книжку вслух читал.
Баба Даша слушала, кивала, подкладывала ему пирожки. Ритка же думала: «Только бы не уезжали больше, только бы остались».
О судьбе трусов своих она стеснялась спросить, конечно. А Егор тоже, к её удивлению, не напомнил о том позоре ни разу, ни словом, ни взглядом, будто и не было ничего. Ритка даже начала сомневаться, не приснилось ли ей всё это.
Вечерами они гуляли вдоль реки, по деревенским тропинкам, которые Ритка знала с детства. Он рассказывал о гарнизонах, она – о школе, матери, бабе Даше. Егор слушал внимательно, не перебивая, только иногда улыбался чему-то своему.
И не приставал совсем, даже за руку не брал. А Ритке так хотелось, что ночами лежала, смотрела в потолок и думала о нём: о его руках, улыбке, о том, какая у него тёплая кожа.
Поцеловала сама.
Место называлось в деревне «Обрыв любви» или просто «Обрыв». Высокий берег, внизу серебристой лентой змеилась река, вокруг шумели старые, высокие сосны. Одна, самая древняя, нависала прямо над водой, распластав корни по краю, будто держалась из последних сил. На ней удобно было сидеть, свесив ноги, и смотреть вниз. Здесь встречались, целовались, признавались в любви. Об этом свидетельствовали многочисленные надписи, вырезанные ножом на стволе: «Оля+Миша», «П+Д», «Киря и Таня» и множество других, уже стёршихся от времени.
Однажды Ритка привела туда Егора. Сидели молча. Солнце садилось, река внизу темнела, становясь почти чёрной. Ритка смотрела на горизонт, чувствуя, как бешено колотится сердце. Егор сидел рядом, задумчиво глядя вдаль.
– Красиво тут, – тихо произнёс он.
– Ага.
Она набрала воздуха в грудь, на секунду зажмурилась и подалась к нему. Поцеловала легко, почти невесомо, лишь коснувшись губами его губ. Так, чтобы можно было рассмеяться, подразнить, сказать: «Я просто пошутила», если что.
Но он не дал отпрянуть. Рука легла на затылок, притянула обратно. Вторая обхватила талию, прижала к себе. И он сам стал целовать – уже не невесомо, а так, что у неё внутри всё оборвалось и полетело вниз, будто с этого самого обрыва.
Она обмякла в его руках, забыв своё имя, где она и что вообще происходит на этом свете. Только он, только этот момент, который хотелось продлить навсегда.
Так и повелось. Они встречались каждый день: гуляли, сидели на обрыве, целовались до одури, до онемевших губ, до дрожи в коленях. Ритку жгло желание – отдаться, раствориться, чтобы это наконец случилось. Она совсем потеряла голову, спала и видела его руки, его губы, его всего.
Егор, казалось, тоже изнемогал. Ритка чувствовала это по его тяжёлому дыханию, когда они отрывались друг от друга, по тому, как он отводил глаза, как сжимал кулаки, пытаясь успокоиться.
Но уединиться им было негде.
У неё дома были баба Даша и дед. У Егора – отец, который работал сменами, но мать – домохозяйка. На улице – деревня, глазастые соседи, везде люди, везде кто-то ходит, смотрит, обсуждает.
А первый раз требовал хоть какого-то комфорта. Пробовали на сеновале – невозможно. Ритка моментально начинала чесаться, чихать, глаза краснели. Сено кололось, лезло в нос, в рот, за шиворот, пыль стояла столбом. Она пыталась терпеть, но организм не обманешь. Егор смотрел на её мучения и только головой качал.
– Всё, – сказал он после третьей попытки. – Больше никакого сена. Ты как аллергик на цветущую поляну.
Пробовали поздно вечером, когда вся деревня уже спала. У него на участке стояла старая, тёмная баня, пахнущая деревом и мылом. Ритка кралась за Егором вдоль забора, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, на всю улицу слышно. Он открыл дверь, та жалобно скрипнула. В тот же миг в окне родительской спальни загорелся свет.
– Кто там? – грозно пророкотал отцовский голос.
Собака захлебнулась лаем, рванула с цепи, и будка загремела, словно разваливаясь. Егор схватил Ритку за руку, и они побежали через огород, пригибаясь, перепрыгивая через грядки, не разбирая дороги. Лопухи на меже хлестали по ногам, колючки цеплялись за подол сарафана, оставляя царапины. Влетев в калитку, они скатились по тропинке к реке и только там рухнули, задыхаясь.
Ритка согнулась, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться. Егор стоял рядом, тяжело дышал, но уже улыбался.
– Быстро ты бегаешь, – выдохнул он и добавил: – Чуть не спалились, слишком громко дышала.
– Я? – возмутилась она сквозь смех. – Это ты сопел как старый паровоз.
Он обнял её, притянул к себе, уткнувшись носом в макушку. И они замерли так, слушая, как вдалеке затихает собачий лай, как плещется вода у берега, как колотится сердце – уже не от страха, а от осознания того, что они близко.
Как-то раз они отправились за деревню, в луга. Трава там была высокая, напоенная ароматами мяты и клевера. Ритка лежала на полотенце, устремив взгляд в бездонное небо. Егор наклонился, стал нежно гладить её плечи, затем ниже. Его руки медленно, не торопясь, скользили по телу, раздевая её. Она закрыла глаза, пытаясь отдаться этим прикосновениям, но уже через минуту резко подскочила. Ей всё время казалось, что по ногам кто-то ползёт, трава кололась, какие-то букашки щекотали кожу. Она хлопала себя по бёдрам, оглядываясь по сторонам, не в силах расслабиться.
– Невозможно, – простонала она, натягивая трусы. – Я не могу так. Мне кажется, тут змеи.
– Змей нет, – успокаивал Егор. – Я проверял.
– А букашки?
– Букашки есть. Это луга, Рит.
Она села, обхватив колени, и чуть не расплакалась от досады.
Но кое-что они всё же наловчились делать: то, что не требовало особых условий. Рита научилась доставлять удовольствие ему везде, где можно было спрятаться от чужих глаз: в лугах, за сараем, под раскидистой ивой у реки. И он тоже, прислонив её к дереву и встав на колени, заставлял стонать, закусывая губу, чтобы никто не услышал.