Возвращение в Обломовку

Дело пахнет кровью.

В доме Агафьи Матвеевны Пшеницыной, на Выборгской стороне, время, казалось, остановилось и растворилось в монотонном течении дней. Эта однообразность порождала особую, почти осязаемую тишину, сотканную из мириадов самых обыденных звуков, которые в любом другом месте слились бы в назойливый шум. Гул самовара на кухне был не резким свистом, а низким, бархатным пением, обещающим тепло. Мерное постукивание вязальных спиц в руках хозяйки отбивало такт не суетливому бегу времени, а спокойному сердцебиению самого дома. Даже звон посуды или хлопанье печной заслонки не резали слух, а вплетались в общую мелодию быта. И всё же, при всей своей внешней кипучести, эта тишина оставалась такой же покойной и дремотной в своей основе, как и та, что убаюкивала Обломова на Гороховой. В этом размеренном, годами отлаженном укладе, душа Ильи Ильича, терзаемая редкими укорами совести и бесплодными мечтами, наконец-то обрела долгожданный приют.

Хозяйка дома Агафья Пшеницына не читала книг и не рассуждала о высоком, но в простоте своей дошла до такого понимания жизни, которое иным философам и не снилось. Она угадывала желания мужа по движению бровей: варила кофе, какого он не пил даже в лучшие дни на Гороховой; пекла пироги, чей аромат обещал вечное блаженство. И теперь, в этой тихой гавани Илье Ильичу снился сон. В нём не было ни зелёных аллей родной Обломовки, ни ласкового голоса няни. Ему снилась пустота — серая, холодная и вязкая.

Илья Ильич открыл глаза.

— Захар! — позвал он тихим голосом.

Коморка слуги располагалась сразу за покоями Обломова, отделенная лишь тонкой перегородкой. В час, когда обед в доме уже закончился, Захар, по обыкновению, дремал на своей лежанке и не слышал слабого зова барина. Это невнимание не было чем-то новым; оно лишь подтверждало давно сложившийся уклад жизни. Захар никогда не спешил на голос господина, а теперь, когда годы добавили к лени ещё и глухоту, надеяться на его скорое появление стало и вовсе занятием бессмысленным.

Илья Ильич, не дождавшись ответа, с досадой и раздражением ударил кулаком в стенку:

— Захар! Только тогда послышалось недовольное бурчание и знакомое шарканье ног по полу.

Лакей вошёл — всё тот же: небритый, помятый, в засаленном сюртуке.

— Чего изволите? — буркнул он, глядя в угол.

— Поди-ка сюда… Сядь.

Слуга с удивлением посмотрел на господина. Тот редко просил его сесть.

— Слушай меня внимательно, Захар… Я чувствую, что недолго мне осталось. Дело моё житейское кончено.

Захар только шумно вздохнул и вытер нос рукавом.

—А вот Андрюша, продолжал Илья Ильич. Ты на него глядишь… Что в нём видишь? На кого он похож?

Лакей пожал плечами:

— Да как сказать? Барчук растёт. В вас пошёл. Такой же барин.

Слово «такой же барин» в устах Захара было приговором. Для него это означало не знатность, а образ жизни: ожидание, что всё сделают слуги, отсутствие хозяйской хватки, созерцание вместо действия. Это было именно то, от чего Илья Ильич хотел уберечь сына. Он прикрыл глаза.

— Принеси мне бумаги и чернил. И позови барыню.

Лакей вышел и вскоре вернулся с письменными принадлежностями. Вслед за ним в комнату тихо вошла Агафья Матвеевна. Она встала у двери и молча смотрела на мужа.

Собрав последние силы, Илья Ильич начал писать, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Эта послание совсем не походило на те, что он сочинял во времена любви к барышне Ильинской — тогда строки пылали страстью и надеждой, а слова лились легко и горячо. Не напоминало оно и неуклюжую записку к старосте, которую Обломов пытался составить лёжа на Гороховой, мучительно подбирая каждое слово и путаясь в мыслях.

Теперь, после двух апоплексических ударов, мысли текли медленно, движения давались с трудом, но ум оставался светлым. В этих строках, выведенных дрожащей рукой, Илья Ильич высказывал Штольцу последнюю просьбу — взять Андрея на воспитание и сделать из него человека, не такого, как сам Обломов.

— Вот… — сказал он, протягивая письмо. — Отдашь это Андрею Ивановичу… когда меня не станет. Он всё поймёт.

Агафья Матвеевна покорно склонила голову, давая мужу обещание. Прижав платок к губам, чтобы заглушить рвущийся стон, она отвернулась к окну и по щекам покатились ручейки слез.

Дом Штольца являл собой полную противоположностью дому на Выборгской стороне. Жизнь в нем подчинялась строгому и разумному укладу: день начинался едва солнечный луч касался верхушек старых яблонь. Здесь всегда пахло свежим деревом, типографской краской и крепким утренним кофе. После совместного завтрака Андрей Иванович уезжал по делам: на фабрику, в банк или в присутствие. Женитьба на Ольге Сергеевне и рождение детей не усмирили кипучую натуру немца, а лишь придали ей новое направление. Беспрестанные вояжи по Европе уступили место кропотливому управлению разросшимся имением Ольги и собственными промышленными предприятиями. Штольц представлял собой одного из тех «новых людей», что двигали вперёд производство и развитие страны.

Ольга Сергеевна вела дом и занималась делами не менее важными. Она читала новейшие педагогические труды, помогала мужу в его благотворительных проектах, а также обучала дочь Оленьку игре на фортепиано и пению, разучивая с ней неизменную Casta Diva.

По прошествию десяти лет красота Ольги Сергеевны не увяла, а обрела благородную глубину: на лице отпечатались не только годы семейного счастья, но и следы внутренних переживаний, делающие её облик особенно выразительным. Фигура женщины обрела мягкую округлость, что приходит с годами и материнством.

Вечером семья собиралась вместе. Штольц рассказывал о новостях: строительстве железных дорог, реформах, делах на бирже. Ольга Сергеевна обсуждала с детьми прочитанные книги или планы на следующий день. Часто к ним присоединялись гости — такие же энергичные и образованные люди: инженеры, врачи, учителя.

В этом мире, где действия, мысли и чувства существовали в неразрывном единстве, Штольц воспитывал своих детей и Андрея, сына покойного друга.

Теперь все трое сидели в большой светлой комнате, склонившись за уроками.

Оленька в свои тринадцать лет уже обещала стать точной копией матери. Она сидела прямо, с книгой в руках, взгляд её был сосредоточенным и серьёзным. В движениях отсутствовала детская суетливость—каждое действие отличалось врождённым достоинством и внутренней собранностью.

Энергичный, живой и немного шумный одиннадцатилетний Владимир, походил на Штольца своей «неуемной жаждой деятельности». Глаза мальчика горели от любопытства; не в силах оставаться на месте, он ходил по комнате, шепча условия задачи и рассуждая о её решении вслух.

Андрей Ильич, или просто Андрюша, был самым тихим из троих. В его мягких чертах лица безошибочно угадывался покойный отец. Он сидел чуть поодаль, погружённый в свои мысли, и смотрел на брата и сестру с мягкой, немного грустной улыбкой.

—Ну же, Андрюша! Решай задачу! Ты опять спишь с открытыми глазами! — тормошила его Оленька.

Андрей вздрогнул:

— Прости… я задумался о том месте у Гомера…

Владимир фыркнул:

— Опять Гомер! У нас завтра контрольная по арифметике!

Лень Андрюши отличалась от отцовской, насколько вообще могут быть различны два вида бездействия. Это была не апатия натуры, а скорее лень деятельного ума, который он не желал тратить на пустяки.

— Ты, ей-богу, как Илья Ильич! — в сердцах воскликнул Владимир, захлопывая учебник.

В его голосе, однако, отсутствовала настоящая злость — лишь знакомая всем в доме добродушная насмешка.

Про Обломова в их семье вспоминали часто: стоило кому-то впасть в то сонное оцепенение, когда на лице застывала ленивая скука и пропадало всякое желание действовать, как родители качали головой и говорили: «Смотри-ка, опять обломовщина одолела!»

Владимир смерил брата долгим взглядом.

— Илья Ильич хоть спал всё время. А ты… ты не спишь, но при этом умудряешься витать в облаках, как ему и не снилось.

— Оставь его, Володя, — мягко сказала Оленька, поправляя локон.

— Андрюша, не думай о Гомере. Просто напиши решение, как учил papa. А после мы все вместе почитаем вслух ту сцену, что тебя так увлекла.

Андрей благодарно улыбнулся сестре.

Оленька имела на братьев особое влияние. В её присутствии даже самый яростный спор Владимира и Андрея затихал, уступая место спокойной беседе.

В этот момент дверь в комнату отворилась, и вошёл Андрей Иванович Штольц—подтянутый и бодрый, как всегда, он словно бросал вызов самому времени. Седина на висках была единственным напоминанием о прошедших годах, но даже она выглядела не признаком увядания, а печатью характера.

В руках Штольц держал свежие газеты и несколько писем.

— Ага! — воскликнул он с улыбкой, окидывая взглядом картину мирной учёбы.

— Я вижу, вы уже почти закончили? Отлично. Оленька, ты поможешь мне разобрать корреспонденцию? Владимир, тебе нужно будет проверить расчёты по смете для новой школы в Парголово. А ты, Андрей… — он подошёл к пасынку и положил руку ему на плечо, — ты уже решил задачу?

— Почти, papa, — ответил Андрей,— в его голосе прозвучала мягкая почтительность, с какой он говорил с приемным отцом.

— Не торопись. Главное — понимание. Но после зайди ко мне в кабинет.

В просторной комнате, залитой ровным светом послеполуденного солнца, стало тихо. Даже Владимир, собиравшийся было возразить что-то по поводу сметы для школы, замер с открытым ртом. Оленька сочувственно посмотрела на брата и легонько сжала его руку под столом.

Андрей поднял глаза на отчима. В них не было ни удивления, ни испуга, лишь глубокая, затаённая печаль — та самая, что отличала его от порывистого Владимира и рассудительной Оленьки.

— Хорошо, papa, — тихо сказал он. — Я зайду.

Штольц кивнул, его лицо, обычно открытое и энергичное, на мгновение стало серьёзным и почти строгим. Немец окинул всех троих быстрым взглядом, словно проверяя, всё ли в порядке в его маленьком государстве, и вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Андрей медленно поднялся и направился в кабинет отчима. Он любил Штольца как родного отца, но здесь, среди книг и строгой немецкой практичности, невольно ощущал себя чужаком, заглянувшим в мир, устроенный по иным законам.

Штольц не сидел за столом. Он стоял у окна, задумчиво глядя на ухоженный сад, где последние лучи солнца освещали лозы виноградника у стены дома.

Когда мальчик вошёл, он обернулся.

— Присядь, Андрей, — сказал Штольц, указывая на кресло. — Нам нужно поговорить.

Кресло было слишком большим для его подростковой фигуры, и Андрюша в нём почти утонул — совсем как Обломов когда-то на своём диване. От этой мысли по телу пробежала дрожь.

Штольц подошёл и сел в кресло напротив, подавшись чуть вперёд и сложив руки на коленях. Немец смотрел на Андрея не как отец на сына, а как учёный на интересный, но пока непонятный ему феномен.

— Я наблюдал за тобой сегодня, — начал Штольц без предисловий. — И вчера. И позавчера. Ты сидишь над книгами, но твой ум блуждает где-то далеко. Ты споришь с Владимиром о числах, но тебе скучно. Ты читаешь Гомера, когда нужно решать задачу по арифметике.

Андрей молчал, опустив голову и разглядывая сложный узор на персидском ковре. Я не слепой, сынок, — голос Штольца потеплел. — Я вижу эту тоску в твоих глазах. Я знаю этот взгляд. Я видел его раньше.

Юноша вздрогнул и поднял глаза.

— Это не лень, Андрей Ильич, — твёрдо сказал немец, называя его по имени-отчеству, как взрослого.

— Лень — это апатия, тупость духа. А в тебе кипит работа мысли. Ты не ленив. Ты… неспокоен.

Он встал и подошёл к камину, где на полке стояли часы с бронзовыми фигурками.

— Владимир весь снаружи. Его энергия бьёт ключом, он хочет строить, считать, побеждать. Ты — весь внутри. Твоя сила — в созерцании. В поиске гармонии там, где другие видят лишь хаос цифр или сухой текст законов.

Штольц повернулся к нему.

— Я воспитывал тебя так, как считал правильным. По своему образу и подобию — деятельным, сильным, идущим вперёд. Но я начинаю понимать, что могу сломать то главное, что в тебе есть.

— И что же мне делать, papa? — тихо спросил Андрей, не смея поднять глаз. — Бросить учёбу? Вернуться на Выборгскую сторону?

Штольц вернулся к своему столу, но не сел в кресло, а опёрся о его край, глядя на пасынка сверху вниз.

Лишённая всякой иронии усмешка, тронула его губы.

— Вернуться? — переспросил немец. — Вернуться в сон, который есть не что иное, как медленное угасание? Нет, Андрей. Твой отец нашёл там свой покой. Он был счастлив в небытие.

Штольц сделал паузу, подбирая слова.

— Я говорю не о бегстве. Я говорю о поиске. О том, чтобы найти своё действие. Не то, которое диктует общество или я. А то, которое диктует твоя душа.

— Я не знаю, где оно, это «своё», прошептал мальчик.

— Узнаешь, — твёрдо сказал Штольц. — Когда придёт время. А пока учись. Учись всему. И цифрам, и законам, и Гомеру. Знание — это сила, которая поможет тебе не заблудиться. Ищи свой путь, Андрей, но помни: путь созерцателя — это не тропинка к дивану.

Он подошёл к сыну и похлопал по плечу.

— Ты не Обломов. Ты — Андрей Ильич Штольц. И ты найдёшь свою дорогу.

После этого разговора прошло 3 года.

Шестнадцатилетний Андрей отличался высоким ростом и худощавым телосложением. В его облике безошибочно угадывался покойный отец; те же мягкие черты лица, добрые светлые глаза и сердечная отзывчивость, за которую так любили старшего Обломова Щтольц и Ольга. Однако взгляд сына был совсем иным — ясным, цепким и осмысленным, в нём отсутствовала и тень былой мечтательности.

Андрей удивительным образом сочетал в себе склонность к философии и поэзии, унаследованную от родного отца и твёрдое понимание точных дисциплин, привитое отчимом.

Молодой Обломов блестяще окончил гимназию с золотой медалью и собирался поступать в университет на юридический факультет, но всё медлил, словно ожидая чего-то. Он то и дело вспоминал разговор со Штольцем в кабинете и боялся ошибиться, приняв неправильное решение.

Однажды утром немец вошёл в столовую к завтраку с лицом мрачнее тучи. В руке он держал распечатанный конверт с сургучной печатью.

— Плохие вести из Обломовки, — сказал Штольц без предисловий, и все разговоры за столом стихли.

— Пишет староста. Крестьяне бунтуют: отказваются от барщины, требуют раздела господских угодий и не хотят платить выкупные платежи. Мой управляющий Антип вынужденно покинул Обломовку. Дело пахнет кровью.

За столом повисла тяжёлая тишина…

За 3 дня до этого события.

Андрей Иванович состоял в Редакционной комиссии под председательством генерала Строгова, той, что занималась подготовкой закона об отмене крепостного права. Хоть Штольц тоже был помещиком, он придерживался мнения, что стоять на пути лавины бессмысленно; чтобы уцелеть под ее натиском, нужно не бежать, а учится управлять потоком.

Расчётливый немец предвидел: для таких усадеб, как Обломовка, реформа означает не только освобождение крестьян, но и полный крах старого уклада. Проблема состояла в том, что крестьян освободят без земли. Пока в каждую деревню огромной России доедет грамотный человек, составит уставные грамоты и всех рассудит. До этого времени всё будет по-прежнему: с оброком, барщиной и прочими повинностями. Земля останется в собственности помещиков, а значит, крепостному придётся ещё долго работать на барина— пока не выкупит у него свой надел.

Дома эти вопросы становились предметом долгих вечерних разговоров с Ольгой.

— Ты говоришь о свободе для крестьян, Андрей, — однажды сказала Ольга, отложив книгу. — Но разве не станет эта свобода для многих лишь новой формой неволи? Ведь без земли, без средств к жизни — что им даст освобождение?

— Закон ещё не принят, но уже сейчас ясно: помещики потеряют часть власти. Крестьяне ждут чуда. А чуда не будет. Будет труд, будет борьба. Илья Ильич оставил имение без управления, все держится только на контроле моего управляющего из Верхлева Антипа.

Ольга подошла к окну, вглядываясь в сумрачную чащу старого сада.

— Значит, тебя тревожит не положение крестьян, а судбьба Обломовки? Что Андрей останется ни с чем и потеряет своё наследство?

— Я боюсь за всех нас, Ольга. За Россию. За то, что перемены могут обернуться хаосом. Но стоять на месте нельзя. Мы должны быть готовы к тому, что привычный мир рушится.

Как то проходя по Гороховой, Штольц видел, как в сгущающихся сумерках к тринадцати съезжим дворам тянутся бесконечные обозы. На телегах, прикрытых рогожей, лежали розги — тысячи свежих прутьев, заготовленных для усмирения непослушных. За телегами чеканили шаг солдатские роты. Правительство готовилось к народным волнениям.

Вот настало утро семнадцатого марта. Манифест об освобождении крестьян был зачитан. В Петербурге обстановка оставалась спокойной, так как большинство крестьян в это время уже разъехались с сезонных работ по деревням. Но там, в приходских церквях, где батюшки читали с амвона «Крепостное право... отменяется навсегда», воцарилась не радость, а глухое, тяжёлое недовольство, готовое в любой момент прорваться наружу.

—Так ещё два года! — слышалось в толпе.

—Нас надули!

И вот теперь эта буря докатилась до порога Обломовки.

Андрей Ильич медленно поднялся из-за стола. Его лицо, обычно спокойное, сейчас казалось высеченным из камня, а в глазах читалась холодная решимость — в них не было ни тени сомнения, только ясное понимание, как нужно действовать.

— Я должен ехать, — тихо, но твёрдо сказал Андрей Ильич.

Все взгляды обратились на него.

— Ты? — переспросил Штольц, в его голосе прозвучало сомнение.

— Но ты же никогда не управлял имением. У тебя нет ни малейшего опыта в хозяйственных делах.

—Это моя земля и мои люди, papa, — Андрей Ильич встал. В его фигуре уже не было подростковой мягкости. Перед Штольцем стоял молодой мужчина.

—Я не могу отправить туда солдат или приказчиков. Они должны увидеть меня.

Для Штольца содержание Обломовки было священным долгом перед отцом Андрея. Он превратил убыточную деревню в процветающее хозяйство, чтобы однажды передать её законному наследнику. Но для Андрея это было нечто большее. Это была земля отца, колыбель его рода, место, где текла кровь Обломовых. И хотя он никогда там не был, – чувствовал с ней неразрывную связь.

Штольц долго смотрел на Андрея. В его взгляде смешались гордость и глубокое удовлетворение. Он слишком хорошо помнил своего друга Обломова — того, кто годами откладывал поездку в деревню, предпочитая посылать вместо себя кого угодно, лишь бы не ехать самому. И чуть не лишился родового гнезда из за проделок братца Пшеницыной и его товарища Затертого, если бы Штольц вовремя не вмешался.

Но его сын был другим.

— Ты прав, ехать надо, но не в Обломовку — там сейчас опасно. Сначала нужно всё выяснить. Поезжай инкогнито в Верхлёво, найди Антипа и расспроси его. И помни: не рискуй! Если что-то пойдёт не так, если бунт станет неуправляемым, немедленно обратись к Исправнику. Он единственный, кто может вызвать войска для наведения порядка.

Сборы заняли два дня. Несмотря на тревожную срочность вестей, Штольц не мог отпустить пасынка в путь неподготовленным. Нужно было собрать документы для оформления наследства, подготовить припасы в дорогу и продумать план действий.

В день отъезда ранним утром на крыльцо вышла вся семья.

Андрей оделся просто, по-дорожному. На дворе стоял конец марта– временами выглядывало робкое солнце, а порой налетал такой ветер, что небо затягивали серые тучи. В такую переменчивую пору крепкие сапоги и тёплый сюртук были как нельзя кстати. По одежде Андрея Ильича нельзя было угадать в нем молодого барина– скорее молодой человек походил на бедного родственника, едущего на поклон, или юного клерка, отправленного с поручением.

Ольга Сергеевна подошла к пасынку. Её глаза застилали слёзы.

В спокойном, мягком взгляде и неторопливых, плавных движениях Андрюши Ольга узнавала отражение Ильи Ильича. Она вспомнила не только первую любовь, но и миг сомнения в ней. Это случилось однажды, в минуту мучительной исповеди перед Штольцем. Новое чувство, родившееся во время их встречи за границей, заставило Ольгу Сергеевну усомниться в прошлом. А была ли любовь к Илье Ильичу настоящей? Не было ли это лишь гордыней, обманчивой верой в то, что она способна его изменить? Тогда, ища в глазах Штольца не столько оправдания, сколько окончательного решения, девушка получила ответ: то была ошибка...Но теперь, глядя на сына Ильи, Ольга Сергеевна была твердо уверенна: ее любовь к Обломову была настоящей. В Андрее она видела не просто мальчика, которого вырастила, а свою победу в борьбе, которую вела с «обломовщиной» и которую смогла завершить, воспитав его сына.

Андрей,— её голос был едва слышен, но в нём звучала вся сила её души. — Я не знаю, что ждёт тебя впереди. Но в одном уверена твердо: куда бы ты ни поехал, в моём сердце у тебя есть дом. Я люблю тебя. Люблю как родного сына.

Андрей порывисто шагнул к Ольге Сергеевне и поцеловал ее руку.

— Я не подведу тебя, mama, клянусь!

Затем взгляд юноши обратился к отчиму, который стоял у коляски, заложив руки за спину.

Они смотрели друг на друга молча. В этом молчании был итог тринадцатилетнего воспитания — всей той неустанной работы, которую Штольц вложил в сына Обломова. Перед мысленным взором пронеслась сцена из собственного детства: как отец, Иоганн, провожал его самого на пороге их усадьбы в Верхлево. Никакой слезы и лишней сентиментальности — лишь твёрдое рукопожатие и наказ «Нихт цацки махен!» («Без глупостей!»). Тогда родитель отправлял его в большой мир, чтобы тот научился жить своим умом. Теперь же роли поменялись: Андрей Иванович сам стоял на пороге дома и готовился отпустить сына в самостоятельную жизнь.

Наконец Штольц нарушил тишину:

— Ну что ж... В добрый путь.Он подошёл ближе и крепко обнял Андрея.—Ты всё правильно решил, — голос Штольца был ровным и спокойным. — Теперь главное — не сомневайся. Власть признают только тогда, когда видят её уверенность. Помни об этом.

Андрей отстранился и посмотрел ему прямо в глаза:

— Я помню!

Следующим к юноше шагнул сводный брат Владимир и молча пожал руку, глядя на него с нескрываемым уважением.

Тут же, не в силах больше ждать, на шею к Андрею бросилась Оленька. Она обняла его и еле сдерживая слезы, уткнулась лицом в плечо.

— Берегите себя, брат— чуть слышно прошептала девушка.

Андрей Ильич сел в коляску. Кучер тронул поводья, и экипаж покатился по аллее прочь от дома, который стал ему родным.

Штольц стоял на крыльце и смотрел вслед, пока карета не скрылась за поворотом.

Незнакомец в трактире.

Раннее утро было прохладным. Лёгкий туман стелился над землёй, скрывая очертания предметов. Город постепенно растворялся в сероватой дымке, оставляя за спиной лишь редкие огни фонарей да неясные контуры зданий.

Первые дни путешествия выдались молчаливым и напряжённым. Андрей, откинувшись на мягкие подушки, рассеянно смотрел в окно. За стеклом мелькали картины русской природы: густой лес сменялся бескрайними степями, поля — уютными деревушками, над крышами которых вился сизый дымок. Заслышав стук приближающегося экипажа, местные собаки выбегали на дорогу и провожали карету громким лаем.

Вечерами путники останавливались в придорожных трактирах. В это время залы были полны народа, разговоры звучали взволнованно, словно эхо невидимой грозы, готовой разразиться в любой момент.

В один из вечеров путники услышали, как в народе обсуждают новую реформу:

— Говорят, в соседнем уезде мужики барина выгнали, — сказал один крестьянин, сидящий за соседним столом. — Приказали ему убираться, пока цел.

Другой человек, с длинной бородой и суровым лицом, добавил:

— А у нас в деревне староста сказывал, что землю бесплатно дадут, а выходит, платить надо. Опять обманули!

— Да не обманули, а не так поняли, — вмешался третий, с красным лицом и всклокоченными волосами.

— Царь волю дал, а помещики всё по-своему крутят.

— А кто их разберёт, — отозвался первый. — Нам бы землю, да поскорей. А то как гнули спину задарма, так и гнём.

Эти слова врезались в сознание Андрея, словно острый нож. Заказав чай, молодой человек сел в углу зала, стараясь не привлекать внимания. В горле пересохло, и он пил горячий напиток маленькими глотками, прислушиваясь к разговорам.

Пятый день пути стал настоящим испытанием. Утро началось с мелкого, нудного дождя, который превратил дорогу в скользкую грязь. Колёса коляски с трудом преодолевали вязкие колеи, и Андрей чувствовал, как тряска заставляет его тело напрягаться.