- -
- 100%
- +
Кучер, сутулясь под капюшоном, вёл лошадей вперёд, время от времени бросая короткие взгляды по сторонам, словно проверяя, не скрывается ли опасность в тенистых лесах. На одной из дорог им встретилась группа крестьян, собравшихся у придорожного креста. Люди стояли молча, с мрачными лицами, и Андрей почувствовал, как сердце сжалось от тревоги.
— Не останавливайся, — тихо сказал он кучеру, заметив, как несколько мужчин посмотрели в их сторону.
Тот хлестнул лошадей, и коляска рванула вперёд, оставляя крестьян позади. Андрей слышал, как за спиной раздавались гневные выкрики и чувствовал, как жгут спину полные ненависти взгляды.
Когда солнце уже клонилось к закату, путники достигли небольшого трактира возле дороги. Кучер остановил коляску у крыльца, и молодой барин, едва выбравшись наружу, пошатнулся, с трудом распрямляя затёкшие ноги.
Войдя в трактир, он снял мокрую шляпу и повесил её на гвоздь у входа. Плотный мужчина с красными щеками, поспешил навстречу:
— Ваше высокородие, добро пожаловать! — сказал он, низко кланяясь.
— Вижу, ненастье застало вас в пути. Комнату сейчас подготовят. Прикажете подавать ужин?
— Да, пожалуйста, — ответил Андрей, снимая перчатки и присаживаясь за свободный столик, —и будьте любезны, позаботьтесь о моих лошадях. Накормите их и почистите. А вороную кобылицу оседлайте к утру. Мне предстоит долгий путь.
Хозяин кивнул, вытирая руки о передник:
— Всё будет исполнено, ваше высокородие. Не извольте беспокоиться.
—Один-то как же, барин? — забеспокоился ямщик. —Неспокойно нынче.
—На карете слишком приметно, Пётр. Я поеду верхом, как простой путник. Так меньше риска, что меня узнают раньше времени.
Кучер нахмурился, попытавшись было возразить, но, взглянув в холодные глаза барина, только тяжело вздохнул.
— Как прикажете, — пробормотал он, и направился к выходу, чтобы дать распоряжение конюху.
За окном барабанил мартовский дождь, стекая каплями по мутным стёклам трактира; из конюшни доносилось фырканье лошадей, жадно хватающих овёс. В кабаке стояла духота, пахло жареным мясом и дешёвым табаком.
За соседним столом шумно спорили какие-то мужики, но, заметив нового гостя, притихли и стали украдкой бросать на него любопытные взгляды. Затем один из них, пожилой мужчина лет пятидесяти пяти, плотный и кряжистый, нетвердой походкой направился к столику, за которым сидел Андрей.
Низкий лоб подошедшего почти скрывался под нависшими бровями, из-под которых настороженно смотрели маленькие серые глаза. Редкие седые волосы, зачёсанные назад, выбились из причёски, придавая облику расхристанный вид. Он без приглашения опустился на скрипучий табурет, обдав Андрея тяжёлым, прерывистым дыханием.
— От-куда ж ты т-такой в-выискался, а? — с ехидной ухмылкой протянул незнакомец. — В-вид у тебя н-не местный... или, м-может, из б-барских будешь?
Мужчина громко икнул и, не дожидаясь ответа, продолжил, слегка заикаясь:
— А я вот, з-знаешь, в войсках служил! П-при государе-императоре! В-всякое повидал... И под п-пулями стоял, и в походах ноги стирал.
Незнакомец с досадой стукнул кулаком по столу и замолчал, уставившись мутным взглядом в свою кружку.
— Служба — дело почётное. Не всякому по плечу, — спокойно ответил Андрей.
Пьяный поднял голову, прищурился, словно пытаясь разглядеть в лице собеседника что-то знакомое, и криво усмехнулся:
— А ты с-салага, небось, и п-пороху не нюхал?Он снова икнул и, понизив голос до хриплого шёпота, произнёс:
— А у нас тут, с-слышь, н-несспокойно стало. Власть меняется. Кто был н-никем — тот всем станет. А кто всем был — того и след п-простынет.
—Я просто путник. Еду мимо. Мне до ваших перемен дела нет, —сдержанно ответил Андрей.
Внутри закипала буря, но он, усилием воли заставил свой голос звучать твёрдо и безучастно.
— А барин-то был тут... лентяй, знатный! — с отвращением продолжил незнакомец, подавшись вперёд так резко, что табурет заскрипел по полу.
Он тяжело опёрся локтем о стол, едва не опрокинув кружку, и лицо мужика налилось багрянцем. Глаза, мутные и воспалённые, вдруг вспыхнули недобрым, лихорадочным огнём.
—В город уехал, деньги получал исправно, да жил в своё удовольствие! А как до дела — так нет его! Дом и то не своим умом держал! Н-немец тут хороводил, да его управляющий! — с нескрываемой злобой выпалил он. — Да п-прошла их пора... т-тю-тю! Б-бежали с корабля, как крысы, только пятки сверкали!
Внезапно незнакомец осёкся, словно пелена спала с его глаз. И лицо, только что пылавшее гневом, вдруг побледнело и вытянулось. Он воровато оглянулся по сторонам, словно осознав, что находится не один в пустом сарае, а в душном трактире, полном чужих ушей. Мутный взгляд метнулся к лицу Андрея, и в нём мелькнуло что-то похожее на страх — липкий, холодный ужас человека, который понял, что сболтнул лишнего.
Поставив кружку на стол, Андрей Ильич встал. Внутри всё клокотало, сердце билось где-то в горле, но внешне он оставался каменно-спокоен. Лишь пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели от напряжения.В толпе раздались смешки. Кто-то позвал пьяного:
— Эй, Затёртый, отстань от мальца.
—Я не из этих мест. Просто еду мимо, остановился переждать дождь. А про барина и его управляющего мне дела нет—повторил Андрей ровным, почти безжизненным голосом, глядя прямо в глаза незнакомцу.
Он бросил на стол несколько монет — больше, чем стоил его ужин — и пошёл прочь медленно, с достоинством, не торопясь и не оглядываясь. Добравшись до своей комнаты, Андрей снял сапоги, не раздеваясь, лёг на жёсткую кровать и закинул руки за голову. Он смотрел в тёмный потолок, слушая, как за окном стихает шум деревни.
Вскоре молодой барин, измученный долгим путешествием, забылся тяжёлым, беспокойным сном.
Едва забрезжил рассвет, Андрей вышел из трактира. Свежий воздух после ночного дождя обдал лицо утренней прохладой.
У коновязи его уже ждал кучер Пётр, держа под уздцы оседланную вороную кобылицу.
—Всё готово, барин, — тихо сказал он. — Провизию я собрал, как вы велели. В седельных сумках хлеб, сыр и фляга с водой.
Андрей кивнул, проверил подпругу и вскочил в седло.
— Возвращайся с коляской в город, и передай отцу, что я дам о себе знать сразу, как только доберусь до Верхлёва.
Андрей пришпорил лошадь. Вскоре трактир остался позади, скрывшись за поворотом и стеной деревьев. Он ехал весь день по размытой весенней дороге. За окном мелькали то серые, пропитанные влагой поля с грязно-белыми пятнами тающего снега, то голые, ещё прозрачные перелески. К вечеру путник достиг развилки.
Одна дорога вела прямо — туда, где за холмами лежала Обломовка. Сердце юноши сжалось от странного, почти болезненного зова — так, словно он возвращался домой после долгой разлуки. Но Андрей, усилием воли, заставил себя отвести взгляд. Сейчас он не мог ехать туда–соваться в одиночку в мятежную деревню было бы безумием.
Другая дорога вела в Верхлёво, на родину Штольца. Молодой человек свернул на неё и решительно направил коня вперёд.
Вскоре Андрей выехал на пригорок и увидел усадьбу отчима.
Сам хозяин, оставив всё на попечение управляющего Антипа, не посещал свое родовое имение уже много лет. Последний раз Штольц приезжал двадцать лет назад, на похороны отца. С той поры вся его жизнь была отдана неустанной деятельности, службе и бесконечным поездкам за границу. А после женитьбы на Ольге Сергеевне,он и вовсе пустил в Петербурге постоянные корни.
Дом Штольца ещё сохранял горделивую осанку и следы былого, строгого уклада, заведённого старым хозяином-немцем. Но время, не знающее пощады, взяло своё: стены местами облупились, а краска на деревянных элементах потрескалась и пошла пузырями от дождей. Сейчас в доме жил Антип со своей семьёй. Время от времени он наведывался в Обломовку, за которой присматривал по наказу немца. Но дом там пустовал, и отсутствием помещика воспользовались мятежники. Об этом управляющий рассказал Андрею за обедом, после того как встретил барина с дороги:
—Когда священник огласил царский указ, так и началось. Мужики из церкви вышли — лица чёрные, злые. Не воля им, видишь ли, досталась, а обман один. И тут же по дворам шептаться стали, что, дескать, есть другой, настоящий указ, с золотой печатью, да господа его утаили.
А на другой день, ближе к вечеру, приехал ненашенский мужик, невесть откуда. Он "толкователем воли царя" себя звал. Встал на бочку у трактира и начал кричать. Мол, землю царь всю отдал нам, работать больше на барина не следует. И воля — немедля, и никаких повинностей. А потом такое понёс, что у меня волосы дыбом встали.
Говорит: Помещику земли — горы да долы, овраги да дороги и песок да камыш, лесу им ни прута. Переступит он шаг со своей земли — гони добрым словом, не послушается — секи ему голову, получишь от царя награду.
Тут-то мужики и закипели. На третий день я на поле поехал — глядь, а там никого. Ни души! А к вечеру шум у господского дома. Побежал я туда, а они уже в дом полезли. Разграбили всё: хлеб из амбаров вынесли, посуду перебили, добро по домам растащили. Скотный двор разорили в тот же день: скотину увели, а что не увели — порезали на месте.
Андрей слушал, и чувствовал, как у него закипало на душе.
— Я поеду! — вскрикнул он. — Немедля! Я барин, меня они послушают!
— Стой, стой! Не горячись! Куда ты один против обезумевших мужиков?
Антип схватил его за руку.
— Тут нужно по-умному. Езжай-ка ты лучше в уездный город, к Исправнику.
Андрей вырвал руку и отвернулся к окну. В голове шумело, перед глазами стояло лицо того пьяного мужика в трактире и его злобный шёпот: «Кто был никем — тот всем станет». Он понимал правоту Антипа, но сидеть здесь, в тепле и безопасности, когда его отчий дом, разоряют, было невыносимо.
Решение было принято. На рассвете, едва солнце показалось из-за леса, Андрей уже выехал из Верхлёва. Путь его лежал в уездный город Тихвинск — пыльный, сонный, где в приземистом кирпичном здании уездного управления решались судьбы всей округи. Там, в душном кабинете, пропахшем сургучом и старой бумагой, обитал Порфирий Прохорович Сладков — пожилой, полноватый мужчина с круглым, добродушным лицом и хитрым прищуром маленьких глаз. По центру его головы красовалась гладкая, блестящая лысина, а пухлые, ухоженные руки украшал массивный перстень.
Едва барин представился, как лицо исправника расплылось в добродушной улыбке.
— А-а-а, молодой барин Обломов! — воскликнул Порфирий Прохорович, делая шаг навстречу.
— Как же, знавал я вашего батюшку. Проходите, не стойте в дверях! Никак беда приключилась? Присаживайтесь, голубчик, сейчас всё по порядку разберём. Может, чайку с дороги? Или чего покрепче? У меня и настойка есть... от всех хворей помогает.
—Благодарствую, — чуть помедлив, ответил Андрей, — от чая не откажусь. А вот насчёт настойки... не стоит, пожалуй. Дела у меня серьёзные, голова должна быть ясной.
И Обломов младший поведал то, что услышал от Антипа про мятеж в деревне. Сладков слушал внимательно, то и дело цокая языком и покачивая головой.
— Эх, бестолочь... — вздохнул он, когда гость замолчал. — Не тревожьтесь, голубчик, я всё устрою. Всех бунтовщиков — на каторгу, чтоб другим неповадно было. Совсем страх потеряли!
— Да вы, я вижу, утомились с дороги. Продолжал ворковать исправник. Не соблаговолите ли заглянуть ко мне домой? Софья Павловна, супруга моя, рябчиков к ужину велит подать — пальчики оближете! Под хорошую наливку и разговор легче пойдёт.
— Позвольте отказаться, — промолвил Андрей, слегка поклонившись.
—Ну, воля ваша, — проговорил чиновник, в голосе его послышалась лёгкая досада, тут же прикрытая привычной деловитостью. — Как говорится, насильно мил не будешь. А только, голубчик, вы бы подумали. Дело-то нешуточное, а у меня и разговор к нему, и помощь найдётся.
Андрей Ильич, не говоря ни слова в ответ, запустил руку за пазуху и, неловко покопавшись, вытащил из-за борта сюртука увесистый мешочек с деньгами. Не глядя на исправника, он протянул его через стол. Сладков, мгновенно переменившись в лице, с ловкостью, неожиданной для его тучной фигуры, принял кошель пухлыми пальцами. Его маленькие глазки на мгновение сверкнули, а на губах заиграла понимающая улыбка. Порфирий Прохорович тотчас убрал деньги в ящик стола, и деловитый тон его стал ещё более уверенным и участливым.
—Вот и славно, — проговорил исправник, потирая руки. — А то ведь иные господа только и умеют, что жаловаться да требовать, а до дела у них руки не доходят. А у меня хоть раз кто-нибудь спросил, как здоровьице? Или как поживает Софья Павловна? Все только своё талдычат: «Подпишите!», «Рассмотрите!Но вы, я вижу, человек понимающий.
Сейчас же прикажу секретарю составить бумагу и отправлю за приставом. Он человек опытный, суровый, быстро всех бунтовщиков переловит.
Порфирий Прохорович потянулся рукой к маленькому серебряному колокольчику, что стоял на краю стола. На зов тотчас явился секретарь и застыл в дверях, ожидая распоряжений.
— А ну-ка, голубчик, — обратился к нему Сладков, — разыщи-ка мне станового. Да поживее.
Вскоре в коридоре послышались тяжёлые шаги, и на пороге, появился сам Кузьма Кузьмич Дозорцев.
Облик вошедшего человека говорил о любви его обладателя к порядку: от аккуратно застёгнутого на все пуговицы мундира до методичной, неторопливой походки. Лицо пристава, с густыми, тщательно подстриженными усами и внимательными глазами, напоминало маску, высеченную из твёрдого камня.
— Вот, Кузьма Кузьмич, — сказал исправник, — поручаю вам важное дело. Сопроводите господина в его имение и составьте должный рапорт о тамошних беспорядках.
Глава 3
Затёртый.
О Затёртом читатель, вероятно, ещё не позабыл: это был тот самый Исай Фомич, которого Мухояров, братец Агафьи Пшеницыной, порекомендовал Обломову в качестве управляющего, уверяя, будто человек этот необыкновенно сведущ в хозяйственных делах и пострадал, единственное, от природного недостатка речи.
Поселившись в Обломовке, он сначала действовал осторожно: присылал деньги за хлеб, писал длинные донесения о расстроенном хозяйстве, жаловался на мужиков, недоимки и дурные урожаи. Обломов, как помнит читатель, был доволен уже тем, что сам избавлен от поездки в деревню и тяжёлых хозяйственных забот.
Между тем оброки собирались не вполне, доходы исчезали, а деньги, проходя через руки Исай Фомича, оседали неизвестно где. Только позднее Штольц обнаружил, что управляющий давно уже «запускает лапу в помещичьи деньги». После короткого разбирательства Затёртого выгнали из Обломовки, и он исчез так же тихо, как когда-то появился, оставив после себя беспорядок в делах и недостачу в хозяйстве.
До того, как стать заправским плутом и пройдохой, Исай Фомич, довольствовался скромной должностью в полковой канцелярии. Начинал обычным писарем, затем к обязанностям присоединились ведение жалованной книги, расходных бумаг, а там уж и провиантные списки стали проходить через руки столоначальника. Затёртый с присущей ему проницательностью изучал устройство канцелярского ведомства полка. Здесь, как во всяком казённом месте, царила атмосфера мнимого порядка, за которой скрывались изощрённые махинации с отчётностью—подрядчики привозили муку, но её всегда оказывалось меньше, чем значилось в документах, — недостачу без лишних вопросов списывали как «порчу» или «расход». Сапоги, предназначенные для солдат, тоже не доходили до них в полном объёме и так же спокойно исчезали и со страниц учётных книг. Механику работы полковой канцелярии Затёртый понял не вдруг, а постепенно, с тем прилежным усердием, с каким дитя осваивает родную речь: он вникал в суть каждой бумаги с расходившимися цифрами, постигая не явный, а скрытый язык делопроизводства.
Начальство менялось, казначеи переводились, один лишь Затёртый оставался бессменным стражем полковой казны. Его память хранила имена всех подрядчиков и детали старых сделок не ради служебного долга, а чтобы знать, с кого и сколько можно запросить сверх положенного.
Погубила его не большая кража, а мелочь — в полку сменился командир, человек новый, строгий и, что хуже всего, не ленивый. Начались проверки и в старых расходах нашли путаницу: лишние подписи, повторённые цифры, закупки, которых никто не мог припомнить. Затёртый сначала держался спокойно, даже пытался объяснять, но чем больше волновался, тем сильнее заикался, так что из его оправданий нельзя было понять почти ничего. Скандала, однако, делать не стали— слишком многие были замешаны в прежних делах. Ему просто намекнули, что лучше уйти без шума.
Сам Исай Фомич рассказывал, будто его удалили, единственно, из-за заикания, мешавшего ему исполнять обязанности.
После службы Затёртый долго шатался без места, жил где придется, перебивался перепиской бумаг и мелкими поручениями. Тогда-то и свёл его Мухояров с помещиком Обломовым. Здесь проныра быстро смекнул, что сонный барин куда удобнее полкового начальства: бумаги и деньги те же, а спроса никакого.
После вмешательства Штольца и изгнания из Обломовки, Исай Фомич не пал духом, а лишь укрепился в своём убеждении, что мир устроен на обмане, и лишь тот, кто хитрее, имеет право на лучшую долю.
Побродив без места, он осел в уездном городе Тихвинске, где снова поступил на службу в канцелярию, но уже не полкового, а гражданского ведомства. Должность была ничтожной, жалованье — грошовым, но Затёртый видел не стены присутственного места, а вереницу просителей, входящих в тяжёлые двери.
Его природная пронырливость и знание «скрытого языка делопроизводства» расцвели здесь пышным цветом. За мзду малую он мог «потерять» дело в архиве, за мзду побольше — «найти» его с нужным решением. Вот в кабинет к Затёртому, шурша шёлком и распространяя аромат одеколона, входит помещик Левашов, человек дородный и раздражённый. Он швыряет на стол Исай Фомича прошение.
— Ну, что там у вас? — цедит Затёртый, не поднимая глаз от бумаг. Он нарочито медленно берёт перо, макает его в чернильницу.
— Вот, изволь видеть. Дело о беглом. Кузьма, кузнец из моей деревни. В прошлом месяце сбежал в Москву. А вчера его видели на ярмарке в уезде. Надо бы бумагу составить в полицию для задержания.
Затёртый медленно поднимает на него холодные глаза.
— Помню такого. Сильный мужик. Двести рублей серебром в рекруты за него давали, не взяли. А теперь — нате вам, беглый.
— Так составишь бумагу? — Левашов начинает терять терпение. — Чего тянешь? Дело плёвое.
Затёртый вздыхает, как человек, на плечи которого легла вся тяжесть мира.
— Бумагу-то составить можно... Но вот какая загвоздка, ваше благородие. В деле его, что из вотчины прислали, неувязочка вышла. В описи имущества, что после него осталось, значится телега с железным ободом. А по ревизской сказке у него ни лошади, ни телеги не числилось.
— И что с того? — фыркает помещик. — Украл, небось! Или купил на мои же деньги!
—Может, и так, — соглашается Затёртый. — Да только по закону, коли имущество за крестьянином не записано, так оно и не его. А коли не его, так и в опись беглого его включать нельзя. А без полной описи имущества прошение о сыске... как бы это сказать... не имеет должной юридической силы. Начальник полиции вернёт с пометкой «недостаточно оснований».
— Ах ты, крючкотворная душа! — Левашов с грохотом опускает кулак на край стола. Чернильница на столе Затёртого испуганно звякает, выплёскивая на сукно жирную кляксу. — Ты мне тут казуистику свою не разводи! По закону, видишь ли... А по совести? Мужик сбежал, а я из-за твоей писанины убытки несу! Кто мне за него подушные платить будет? Кто барщину отрабатывать станет, пока я нового кузнеца не найду?
Затёртый брезгливо смотрит на расползающееся по зелёному сукну пятно, затем медленно промокает его специальной тряпицей.
— Совесть, ваше благородие, категория философская, а я человек служивый. У нас есть циркуляры, предписания и уложение о наказаниях. Начальник полиции — человек новый, строгий: ему не про совесть слушать, ему про букву закона подавай. Вернёт он ваше прошение. И будет прав.
Помещик с грохотом отодвигает стул и нависает над столом, опираясь на кулаки.
— Ты мне тут зубы не заговаривай! Я тебя знаю, Фомич. Ты просто время тянешь. Или тебе... поспособствовать надо?
Он выразительно смотрит на стол, а затем кладёт на него звякнувший мешочек.
Затёртый даже не смотрит на деньги. Он лишь слегка морщится, будто от неприятного запаха.
— Побойтесь бога, Левашов. Я человек маленький, но честный. Я же не о себе пекусь. Если я подпишу бумагу с ошибкой, а её завернут — это одно. А если я её подпишу без описи, а потом выяснится, что телега та — не его? Это уже подлог. За такое не просто со службы погонят, а... — он проводит ребром ладони по горлу. — Нет уж. Хотите вернуть свою собственность — делайте по закону.
Левашов выпрямляется, тяжело дыша. Он хватает мешочек и швыряет обратно в карман.
— Чёрт с тобой! Что ты предлагаешь?Затёртый впервые за весь разговор позволяет себе лёгкую, едва заметную улыбку.
— Вернитесь в вотчину. Проведите новую ревизию задним числом или составьте акт о том, что телега была выдана ему из господского инвентаря для работы. Тогда она станет его имуществом по праву пользования. Принесёте мне исправную опись — я составлю бумагу за пять минут. И ни один полицейский чин в уезде не посмеет её оспорить.
Левашов смотрит на него с ненавистью и уважением одновременно. Он понимает, что его только что обыграли, но дали и путь к победе.
— Ладно... крючкотвор, — цедит он сквозь зубы. — Будь по-твоему.
Как только дверь за помещиком захлопнулась, в кабинете повисла кратковременная тишина. Затёртый не спешил возвращаться к своим бумагам, а замер на мгновение, уставившись невидящим взглядом в пространство перед собой. Его лицо оставалось бесстрастным, но в голове шла быстрая работа.
Затёртый только что совершил идеальный манёвр—отказавшись от прямой взятки, он сохранил и шкуру, и репутацию перед лицом обвинения. Но главное — чиновник увидел второй, скрытый слой этой сделки.
Левашов — человек влиятельный и мстительный. Он не простит унижения столбового дворянина перед простым писарем и будет искать способ уязвить его. Но теперь помещик оказался в "юридическо западне", ловко обставленной Затёртым, и любая попытка отомстить обернётся против него самого.
Чиновник взял перо и макнул в чернильницу. На его губах играла едва заметная улыбка—Исай Фомич думал о том, что помещик вернётся через неделю с правильной описью. И вот тогда... можно будет сделать всё с поразительной, почти волшебной скоростью. Не просто оформить бумагу, а провести её по всем кабинетам за один день, минуя обычную очередь. Левашов, измотанный неделей ожидания и неизвестности, сам будет готов заплатить за окончание своих мучений.
Затертый взял следующее прошение из стопки — от вдовы титулярного советника о выдаче пособия — и принялся методично выискивать в нём поводы для отказа.Так он и действовал: одним обещал «законную» волокиту и головную боль с начальством, а других запугивал этим самым начальством до полусмерти, превращая их жизнь в ад и набивая свой карманы.
Но если бы кто заглянул в душу Исай Фомича, он увидел бы там не покой удовлетворённого тщеславия, а тлеющий уголёк ненависти. Месть немцу стала для него навязчивой идеей– он клялся себе, что когда-нибудь судьба сведёт их снова,— уже тогда Затёртый сможет отыграться. Это тайное брожение неспокойных мыслей, разлилось в самом воздухе его существования, придавая Исай Фомичу некий мрачный ореол и притягивающий подобных ему людей — таких же недовольных, пронырливых, ищущих своего часа.
Мало-помалу, с той вкрадчивой настойчивостью, которая свойственна людям его склада, он обрастал полезными связями и знакомствами.
В числе наиболее важных из них был Архип Лукич, квартальный надзиратель. В силу своей должности он был вхож во все полицейские дела уезда, знал слабые места каждого служивого и мог в нужный момент «направить» поиски в другую сторону.
Знакомство Затёртого с Архипом Лукичом, как это часто и бывает в уездной глуши, произошло совершенно случайно, но при обстоятельствах, красноречиво свидетельствовавших о нравах местной жизни.
Местом этой судьбоносной встречи стала базарная площадь в пятничный торговый день, когда вся округа стекалась в город, чтобы запастись необходимой провизией на неделю и продать плоды своих трудов. Возы с зерном и сеном, телеги, гружённые битой птицей и горшками с топлёным маслом, плотно стояли вдоль рядов, а между ними сновали разносчики с кренделями, бабы с лукошками ягод и степенные купцы, зорко следившие за приказчиками. И именно здесь, в шуме и давке, вершились настоящие, а не бумажные дела.
Исай Фомич неспешно прогуливался по хлебном ряду, где стоял густой, сытный дух горячей выпечки: терпкий запах ржаной корки смешивался со сливочным ароматом пшеничного мякиша и ванильной сладостью калачей.