Возвращение в Обломовку

Затёртый не столько выбирал товар, сколько ловил обрывки чужих разговоров: кто из купцов вчера прибыл с большим караваном, о чём шептались приказчики в трактире и не слышно ли в толпе пересудов об ожидаемом приезде столичного ревизора, чьё имя заставляло местных чиновников бледнеть, а самого Затертого— действовать с удвоенной осторожностью. Он собирал слухи, как скупой собирает монеты, зная, что вовремя полученная сплетня может стоить дороже золота.

Внезапно его внимание привлек женский визг, доносившийся из соседнего, более оживлённого прохода.Десятилетний оборванец, юркий как хорёк, схватив с прилавка крендель, со всех ног пустился наутёк.

Купчиха, хозяйка хлебной лавки, уперев руки в бока, подняла оглушительный крик:

— Держи вора! Лови ирода!

На её вопли из толпы выскочил молодой городовой. Он с показным рвением бросился за мальчишкой, ловко подсёк ему ногу, и тот, не успев прожевать украденное, кубарем покатился в пыль, крепко сжимая добычу. Когда городовой уже занёс руку, чтобы схватить воришку за шиворот, в этот самый миг из плотной толпы зевак неспешно выступила монументальная фигура Архипа Лукича. Встав рядом со стражем порядка, он молча перевёл тяжёлый взгляд с мальчишки на купчиху. Та сразу перестала визжать и отступила в тень своего прилавка.

—Ваше... это... — пробормотал городовой, обращаясь к Архипу Лукичу и вытягиваясь в струнку. Он медленно опустил руку и сделал шаг назад. — Воришку поймал вот...

Архип Лукич, не удостоив его даже взглядом, лишь едва заметно кивнул в сторону мальчишки и, не поворачивая головы, глухо обронил:

— Отпусти.

Городовой, словно марионетка, дёрнулся, брезгливо толкнул мальца ногой в пыль, отчего тот, не веря своему счастью, тут же вскочил и юркнул в толпу.

За этой сценой молча наблюдал Затёртый- его привлек, однако, отнюдь не благородный поступок квартального надзирателя. В его холодном и расчётливом уме этот эпизод сложился в простую и ясную формулу: человек, способный повелевать самим законом, есть фигура, чья польза может оказаться поистине неоценимой.

Чиновник поспешил к бочке с квасом, возле которой остановился Архип Лукич. Надзиратель, оторвавшись от кружки с холодным хлебным напитком, медленно перевёл на подошедшего свой тяжёлый, осоловелый от жары взгляд. Затёртый щёлкнул крышкой массивного серебряного портсигара и протянул надзирателю, приглашая угоститься табаком.

—Моё почтение, Архип Лукич, — позвольте представиться. Затёртый, Исай Фомич.

—А у вас, я погляжу, на базаре своя... юрисдикция—произнёс он, протягивая руку.

Архип Лукич едва заметно кивнул, принимая приветствие.

— Порядки — они как погода, —усмехнувшись, ответил он. — Кому-то дождь нужен для урожая, а кому-то —лишь помеха.

Неторопливо затянувшись сигарой, квартальный надзиратель выпустил изо рта густое, сизое облако дыма и словно поясняя свою мысль на недавнем примере, глухо добавил:

— Шустрый малец...... Егорка. Не впервой мне попадается. В нем однако ж не воровство, а безнадзорность одна. Мать мальчика Авдотья—вдова, с утра до ночи над лоханью гнётся, распаривая руки до красноты и цыпок, чтобы добыть кусок хлеба для своего сиротства. А тот целый день голодный по улицам шляется, предоставленный сам себе. Вот и растёт как сорная трава — криво да живуче. Не со зла он калач-то тот схватил, а с голодухи.

Архип Лукич сделал последнюю глубокую затяжку, и кончик сигары вспыхнул ярко-красным огоньком, на мгновение осветив его грубое, изрезанное морщинами лицо.

—К ней я сейчас же и наведаюсь. Предупрежу по всей строгости, чтоб за мальчишкой смотрела как следует, не то в следующий раз уже по-другому поговорим.

Затёртый выдержал паузу, давая понять, что принял информацию к сведению:

—Правильно говорите, Архип Лукич, — заметил чиновник. — Сразу видно человека умного, с большим жизненным опытом.

Квартальный надзиратель перевёл зоркий взгляд с базарной площади на Затёртого. В его маленьких глазках мелькнуло что-то похожее на одобрительный смешок.

—Дело-то оно общее выходит, Архип Лукич, — заметил Затёртый, понизив голос. — Позвольте мне составить вам компанию.

И тут же, не дожидаясь ответа, Исай Фомич быстро обвёл взглядом рыночную площадь и выцепив глазами свободный экипаж у коновязи громко гаркнул:

— Эй! Извозчик, дремавший на козлах, встрепенулся, лихо сдвинул на затылок картуз и щёлкнул вожжами.

Архип Лукич, грузно опустившись на сиденье, недовольно посмотрел на непрошенного спутника.

Кибитка тронулась, увозя их от шума и духоты торговых рядов. Вскоре она свернула на менее оживлённую улицу, ведущую к окраине. Архип Лукич пошевелил плечами, словно сбрасывая с себя тяжесть базарной духоты. Воздух здесь был другим — подвижным и живым. Он ласкал разгорячённое лицо, врываясь в кибитку вместе с клубами дорожной пыли и горьковатым ароматом полыни.

Через полчаса езды, извозчик остановился у покосившейся калитки последнего в ряду ветхого домишки. Надзиратель первым выбрался наружу, поправил ремень под круглым животом и решительно двинулся вперёд по узкой тропинке из битого кирпича, петлявшей между зарослями крапивы и чахлыми кустами лебеды. Затёртый засеменил сзади, стараясь не отстать от спутника.

Отворив калитку, болтавшуюся на одной петле, они оказались в тесном дворе, на котором едва помещался накренившийся набок сарай и небольшого домик с облупившейся синий краской.

Архип Лукич уверенно поднялся на крыльцо и с размаху ударил кулаком в дверь.В доме что-то упало. Послышались быстрые, лёгкие шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Авдотья. Увидев надзирателя, женщина побледнела.

Когда Егорке было три года, ее муж сгорел от чахотки. Оставшись одна, вдова не пошла по миру лишь благодаря каторжному труду. Её день начинался засветло и заканчивался за полночь— женщина стала прачкой для купчих с соседней улицы. Весь день Авдотья проводила над лоханью с едким щёлоком, а когда стирка кончалась, садилась за шитьё при свете одинокой сальной свечи — латала чужое бельё или шила сорочки для приказчиков.

Именно эта изнуряющая нужда и заставила её сдать угол студенту-филологу Гришке. Это был один из тех молчаливых юношей, в чьём взгляде отражалась непрерывная работа мысли, словно сама жизнь была для него неразрешимой загадкой. Гришка мог часами рассуждать о разнице между «бытие» и «житие», цитировать наизусть Державина и с жаром доказывать, что самый точный перевод Горация сделал не Фет, а Мерзляков. Он носил потёртый сюртук с оторванной пуговицей и питался, казалось, исключительно чернилами да чёрствым хлебом.

— Здравия желаю, Авдотья Петровна, — прогудел Архип Лукич. — Разговор к тебе есть. Сурьёзный.

Авдотья молча отступила в сторону, пропуская гостей. Надзиратель грузно протиснулся в сени, Затёртый проскользнул следом. Гришка, сидевший за своим столом у окна, при виде формы и незнакомого господина в дорогом сюртуке отложил книгу и встал.

Лукич прошёлся по комнате и остановился, глядя в упор на Егорку, который прятался за материнскую юбку.

— Я с базара только что, — начал он без предисловий. — Твой неслух там был — калач у торговки стащил.

Авдотья ахнула и прижала ладонь к губам. Егорка со страхом вцепился в материнский подол.

Надзиратель крякнул и вдруг сменил тон с казённого на глухой, почти отеческий.

— Но я вмешался. Велел отпустить.

В комнате повисла тишина.

Авдотья смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова от облегчения и страха.

— Но это в последний раз, — голос надзирателя снова стал жёстким. Он навис над мальчиком. —Ещё раз увижу тебя у лавок или на пристани — заберу в приют для малолетних преступников. Ты меня понял?

Егорка судорожно кивнул.

— Вот и славно. А ты... — Архип Лукич повернулся к Авдотье и ткнул в неё толстым пальцем,

— Смотри за ним! А то ведь пропадёт ни за грош. Я таких, как он, сотни повидал.

Авдотья стояла ни жива ни мертва, только кивала.

Удовлетворённый надзиратель развернулся и пошёл к выходу. Он уже взялся за ручку двери, когда его остановил вкрадчивый голос Затёртого.

— Одну минуту, уважаемый Архип Лукич... Чиновник мягко отстранил надзирателя и вышел на середину комнаты.

— Сударыня, — он слегка поклонился Авдотье. — Позвольте представиться: Затёртый, Исай Фомич. Чиновник для особых поручений при городской управе.

Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на Архипа Лукича.

— Я вижу перед собой женщину трудной судьбы. Вдову обременённую ребёнком и необходимостью сдавать угол незнакомцу ради куска хлеба. Это достойно всяческого сочувствия.он сделал паузу и приложил руку к груди, — лично я не могу оставаться равнодушным.

Исай Фомич сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры поглотила скудный свет единственного окна.

— Я похлопочу перед попечительским советом о назначении вам вспомоществования. Небольшая сумма поможет вам не надрывать здоровье. И главное — мальчик... Такому способному, но заблудшему ребёнку нужен не приют для преступников, а твёрдая рука и добрый совет.

Затертый посмотрел на Егорку взглядом, выражающим почти искреннее сочувствие.

— Я помогу пристроить мальца в ремесленную школу при управе. Там койка, похлёбка и учение. Время от времени буду навещать и справляться о его успехах.

Авдотья судорожно прижала к себе Егорку— ее обожгла мысль о долгой разлуке с сыном. Но эта боль, едва родившись, тут же уступила место другой, более прагматичной: сын не будет голодать и получит шанс, которого никогда не было бы здесь, в этой сырой лачуге. Женщина рухнула на колени перед Затёртым и осыпала поцелуями его руку.

— Я не знаю, чем заслужила такую милость—шептала она сквозь рыдания. Век за вас Бога молить буду!

Чиновник брезгливо поморщился и быстрым, почти неуловимым движением спрятал руку за спину, словно боясь запачкаться. Он уже направился к выходу, но остановился, услышав голос Гришки.

— ...Ибо что есть благотворительность, если не попытка искупить равнодушие мира? — студент поднял голову от пожелтевшей страницы.

— Вы уж там присмотрите за ним, в управе-то, — повторил Гришка. — А я со своей стороны тоже пригляжу—Авдотье так спокойнее будет.

Он потянулся через стол и ласково потрепал Егорку по вихрастой голове.

— Благородно...—Затертый смерил юношу оценивающим взглядом,—хотя ваша забота выглядит странно для человека, который сам нуждается. Нельзя питаться одной лишь мудростью веков.

Гришка смущённо улыбнулся и развёл перепачканными руками.— Так ведь... еда денег стоит. А у меня только мысли бесплатные...

— Так быть не должно, — отрезал Затёртый. Он достал из кармана визитную карточку и небрежно бросил её на стол рядом с чернильницей.

— Раз уж судьба свела нас здесь, негоже бросать собрата по перу. Загляните ко мне в управу на следующей неделе. Найду для вас небольшую подработку. Переписать пару скучных протоколов, разобрать архив...

Исай Фомич развернулся и пошёл к выходу, но у самой двери снова обернулся, словно что-то вспомнив.

— Да, и вот ещё что... Не пишите больше на полях. Бумагу я вам обеспечу. Нехорошо портить библиотечные экземпляры.

Исай Фомич Затёртый и Архип Лукич наконец вышли из дома вдовы и направились в сторону ожидающего их экипажа.Вдруг надзиратель, дойдя до калитки, остановился так резко, что Исай Фомич едва не уткнулся носом в его широкую спину.

— Слышь-ка, Затёртый... — начал он глухим басом, почёсывая затылок под фуражкой.

— А ты чего это такой добрый-то сегодня? Прям светишься весь, как самовар у купца первой гильдии.

Надзиратель обвёл рукой пространство вокруг себя.

— Ты ж, я знаю, за копейку удавишься. А тут... сиротке ремесленную школу! Вдове вспомоществование! Это ж какие деньжищи из казны придётся выпросить! Тебя жаба задавит за такие траты.

— Помилуйте, Архип Лукич! — пропел Затёртый елейным голоском.

— Какая же это афера? Это государственный расчёт! Вы только представьте: мы берём этого сорванца, Егорку, отмываем его, учим ремеслу. Через пять лет у нас не уличный воришка, а полезный член общества! А какой-нибудь купец третьей гильдии с радостью возьмёт на работу парня с «рекомендацией от городской управы» и, заметьте, с благодарностью в сердце.

— Хм... — наконец промычал квартальный, почёсывая затылок.

— А ты, я погляжу, не так прост, Исай Фомич. Это ж надо так завернуть...

Подойдя к кибитке, Архип Лукич, первым полез внутрь. Затёртый тут же вскарабкался следом и примостился на сиденье рядом.

—Ну, чего встал? — гаркнул надзиратель на дремлющего извозчика. — Поехали! У меня от этих разговоров в горле пересохло. В трактир пора. Обмывать нашу... благотворительность.

Кибитка дёрнулась и, покачиваясь, покатила по мостовой, увозя их прочь от дома вдовы.

В последствии союз Затертого и Архипа Лукича доказал свою выгоду, превратив служебный долг в источник личного благосостояния с безупречной, почти театральной чистотой.Объектом приложения совместных усилий стал тот самый живой, вечно копошащийся муравейник, что располагался вдоль торговых рядов — мир уличных лотошников, разносчиков и владельцев крошечных, на два прилавка, лавчонок, ютившихся в полутёмных подвалах. Это был особый класс людей, существовавший на зыбкой грани дозволенного законом. У одного не хватало гильдейского свидетельства, у другого — разрешения на выносную торговлю, третий торговал товаром сомнительного происхождения или веса. Вся жизнь этих мелких хищников была одним сплошным нарушением, которое они тщетно пытались скрыть под личиной благонамеренных обывателей. Именно эту вечную тревогу, это трепыхание перед лицом государственной машины и решили поставить себе на службу Архип Лукич и Затёртый.

Надзиратель действовал грубой силой закона, являясь живым воплощением неотвратимого рока. Он надвигался на свою жертву медленно, молча, выпуская клубы дыма из трубки, и зорким взглядом мгновенно выхватывал из толпы нужную фигуру. Не повышая голоса, он объявлял о «ревизии» или «проверке». Слова «протокол», «конфискация» и «арестантские роты» падали тяжело, как камни, заставляя мелкого торгаша бледнеть и судорожно соображать, чем он провинился на этот раз. Угроза потерять свой скарб — ветхий лоток, весы с медными чашками да пару тюков товара — повергала несчастного в состояние полного оцепенения. И вот тут, когда жертва уже была парализована ужасом, на сцене начинался второй акт пьесы. Из-за плеча грозного надзирателя возникал Затёртый. Его голос звучал мягко, почти сочувственно. Он брал перепуганного лавочника за пуговицу и говорил что-нибудь вроде: «Дело то житейское. Закон суров, но справедлив. Однако ж можно решить всё по-свойски, без шума и пыли. Вы человек торговый, должны понимать: всякое действие требует... содействия. Чтобы глаза не видели того, чего нет, вы уж похлопочите, отблагодарите за труды праведные, да за потерянное время.

Обрадованный купец, считавший себя уже разорённым, с радостью платил эту «умеренную плату», которая для него была сущим пустяком по сравнению с официальным штрафом.

Доход делился поровну–это могли быть живые деньги или просто фунт первосортного чухонского масла, свежая дичь, отрез добротного сукна на сюртук или просто обещание, что в следующий раз им отпустят товар самого лучшего качества и непременно в долг.

Махинации с базарными торговцами были лишь лёгкой забавой, способом скоротать досуг и пополнить карман мелкой монетой. Это была лишь надводная часть того айсберга, на котором покоилось истинное благополучие Затёртого.

Настоящие же прибыли приносила другая, куда более изящная схема — снабжение провизией казённых учреждений. Мука, солонина и масло для уездной больницы всегда проходили через руки «своих» подрядчиков—закупали товар по заниженным ценам, а выставляли счета по завышенным, списывая разницу на мнимый «бой», «утряску» и «усушку».

Это была целая система кормления, негласно признанная всеми сторонами. Но недавно в налаженном течении дел произошёл досадный разлад: новый староста из Обломовки принялся отправлять поставки для больницы напрямую, минуя подрядчиков Затёртого. Попытки вернуть строптивца к правильному пониманию дел через намёки и анонимные письма ни к чему не привели, а потому стало ясно, что здесь требуется иной подход — тот самый, которым в совершенстве владел беглый каторжник Фролка Кривой. В острог он попал именно за это: умение решать проблему раз и навсегда, как однажды решил её с собственным братом, чей храп мешал ему спать.

После смерти отца Фролки изба и надел и по праву старшинства отошли старшему сыну. Вскоре тот женился, и вопрос о разделе хозяйства отпал сам собой. Младшему же не досталось ничего, кроме права жить под чужой крышей.

В избе стало тесно от чужого дыхания, детских голосов и новой хозяйки, которая видела в нем лишнего едока.

Однажды Фролка приплёлся домой после тяжёлого дня в поле. Единственное, чего он хотел — завалиться на лавку и уснуть. Но брат уже спал и громко храпел. Не просто посапывал, а выводил носом такие рулады, что у Фролки сводило скулы от ярости. Этот звук казался ему самым громким и раздражающим звуком в мире. Фролка несколько раз пнул лавку ногой, шикал, даже кинул в брата валенком. Тот лишь перевернулся на другой бок и захрапел ещё заливистее.

Тогда Фролка молча встал, взял со стола тяжёлый чугунок, в котором днём варили кашу, и со всей силы опустил на голову спящего брата. Раздался короткий, глухой удар, похожий на треск лопнувшего полена, и храп прекратился. Жена брата проснулась, закричала, но было уже поздно.На вопрос судьи о причине столь тяжкого злодеяния Фролка, глядя перед собой мутными глазами ответил: «Спать мешал, сволочь. Я просил по-хорошему».

Затёртый, оценив всю пользу союза со столь беспринципным и жестоким человеком, впоследствии состряпал для Кривого поддельный паспорт, узаконив его существование в уезде и превратив беглеца в орудие мести.Так при помощи Фролки чиновник намеревался решить проблему с несговорчивым старостой и направился в сторону болота, где обитал каторжник.

Он остановился у покосившейся избы, с плотно заколоченными окнами. Эта хибара была одним из тех беспризорных строений, что остаются после вымерших промыслов. Лет пятнадцать назад здесь стояла артель углежогов; когда промысел захирел, они ушли, бросив своё жильё на произвол судьбы. Изба медленно оседала в болотистую почву, подгнивая снизу, крыша проросла мхом, а окна, лишённые стёкол, зияли пустыми глазницами. Оставив позади посты, штыки конвоя и кандальный звон, Фролка случайно наткнулся на это богом забытое место, где наконец-то смог перевести дух. Внутри пахло сырой землёй и гнилым деревом, но главное достоинство этой развалюхи заключалось в идеальной маскировке- просёлочная дорога просматривалась отсюда как на ладони, а сама изба была укрыта так, что обнаружить её мог лишь тот, кто знал о ней наверняка или случайно наткнулся бы на крыльцо. Фролка мог пересчитать людей в обозе, разглядеть лица всадников и даже определить, гружёные ли телеги едут по дороге, оставаясь для них невидимой тенью. Это давало драгоценное время, чтобы подготовиться к встрече — будь то бегство или нападение. Беглец заткнул оконные проёмы старой соломой и досками, которые подобрал рядом, соорудил из веток лежанку у печи и поселился там.

В день знакомства с Фролкой Затёртый бродил по лесу — инспектировал казённые земли по поручению своего начальника. Он уже собирался повернуть назад, когда сквозь заросли можжевельника заметил сизый дымок, поднимавшийся над крышей покосившейся избы. Затёртый решил выяснить, кто может жить в этой глуши; у него было два предположения: либо беглый колодник, прячущийся от властей, либо браконьер, устроивший в лесу тайное пристанище для своих ночных промыслов. Ни одна из его догадок не сулила приятную встречу, поэтому он осторожно, стараясь не шуметь сухими ветками, пробирался сквозь плотные заросли. Затёртому и в голову не приходило, что его присутствие давно было обнаружено.

Фролка заметил непрошенного гостя ещё на просёлке и теперь молча ждал за дверью, сжимая в огромной ручище отточенный топор.Внезапно чиновник услышал едва уловимый шорох по ту сторону двери и замер, инстинктивно вскинув трость. В следующий миг дверь со зловещим скрипом приоткрылась, и в темноте сеней блеснула полоска отточенной стали. На Затертого уставилась пара налитых кровью, безумных глаз, а изуродованное шрамом лицо скривилось в зверином оскале.

Исай Фомич понял: одно неверное движение — и этот каторжник расколет ему череп, как гнилое полено. Но он также понял и другое: перед ним стоял не безумец, а беглец, для которого лишний шум и убийство означали верную поимку. Он дорожит своим уединением. А всё, чем дорожат, может стать предметом торга.

— Я знаю, кто ты, — спокойно произнёс Затёртый, не опуская трости. Он сделал паузу, давая словам осесть в гнетущей тишине.

— Если ты меня тронешь... завтра здесь будет рота солдат. ...А если будешь умным, — сказал Затёртый, — я обеспечу тебя документами и найду применение твоим талантам. Есть люди, которым нужны надёжные исполнители для дел... деликатного свойства. Это хороший заработок, и никто никогда не спросит, кем ты был раньше.

Это был блеф чистой воды.И тем не менее, расчёт подсказывал Фролке: живой чиновник может быть полезнее мёртвого. Десять лет бегов, ночевок в стылой земле, вечного взгляда через плечо... Мысль о том, что можно обрести имя и право на существование, стерев клеймо каторжника, заставила его опустить занесённый топор.

Исай Фомич ощутил, как липкий страх уступает место холодному удовлетворению: он только что нашёл для своей машины недостающий, но самый важный винтик.

Память об этой встрече, когда его жизнь висела на тончайшем волоске, заставила невольно похолодеть всё тело, когда чиновник снова оказался на знакомом пороге. Затёртый трижды ударил тростью о подгнившее крыльцо— два коротких удара и один длинный.

Дверь приоткрылась с протяжным скрипом, приглашая гостя войти. Фомич вошёл внутрь, привычно поморщившись от запаха сырости и гнили.

— Говори, — прохрипел Фролка Кривой вместо приветствия.

— Есть работа в Обломовке, — тихо сказал чиновник, присаживаясь на колченогий табурет. — Новый староста там объявился. Решил поставки мимо нас пускать. Надо бы ему память освежить. Напомнить, кто в уезде порядок держит.

Фролка молча подбросил полено в железную печурку. Пламя выхватило из мрака его лицо, сделав шрам на щеке ещё более жутким.

— Припугнуть? Или опять пожар?— Для начала просто «припугнуть», чтоб дошло, чьё сало чёрное едят.

Затёртый сделал паузу, словно взвешивая слова.

— Сделай так, чтобы он почувствовал наше присутствие. Ночью у крыльца оставь ему весточку. Что-нибудь... запоминающееся. Но без огня и крови. Пока что.

В глазах Фролки блеснул огонёк согласия.—Я могу посадить ему на забор дохлого грача со свёрнутой шеей. Чтоб проснулся, глянул в окно — а эта тварь смотрит прямо на него. Фролка оскалился в злобной ухмылке, которая тут же сменилась приступом глухого кашля.

Затёртый удовлетворённо кивнул.

— Вот-вот. Именно такая память ему и нужна. А если не поймёт... тогда уже поговорим по-другому.

Чиновник поднялся, оставив на перевёрнутом ящике небольшой мешочек и вышел обратно в ночь. Дело было сделано. Бумаги остались лежать в кабинете, чернила на них высохли, но реальная работа только начиналась. Уголок тонких губ Затёртого едва заметно дрогнул, а в глубине бесцветных глаз блеснуло холодное удовлетворение.Он снова расставил фигуры на доске по своему усмотрению. Теперь пешка сделает ход, который решит исход партии. Староста поймёт, кто здесь игрок, а кто — разменная монета.