Последний штрих

ГЛАВА 5. ИННОКЕНТИЙ

Едва я вошел в студию, голоса затихли. Молодые люди, сидевшие в холле на диванчиках и пуфах, беззаботно беседовавшие и потягивающие кофе из бумажных стаканчиков, при моем появлении вдруг напряглись и замолчали. Одиннадцать пар глаз уставились на меня с благоговейным трепетом. Некоторые даже боялись дышать в моем присутствии.

– Доброе утро, Иннокентий Львович, – поприветствовала меня Зарина, моя помощница.

– Доброе, – буркнул я, пересчитывая новобранцев по головам и хмурясь. – Кто-то не дошел?

– Все на месте, – сверилась со списком Зарина. – Одна девушка еще в гардеробе.

Я прошел через холл, толкнул театрально двойные двери на противоположной стене и кивком головы пригласил собравшихся следовать за мной. В просторной, залитой естественным светом мастерской уже были расставлены двенадцать мольбертов в некотором удалении друг от друга, чтобы никто никому не мешал. Студенты робко вошли следом за мной.

– Занимаем места! – хлопнул я в ладоши.

В мастерской началось броуновское движение. Каждый хотел расположиться поближе к моей кафедре в первом ряду, но удалось это только троим самым шустрым и ловким. Наконец, все встали за мольберты и воззрились на меня. В студии воцарилась звенящая тишина.

Мой взгляд бродил по лицам и искал ту самую девушку, которая вот уже две недели будоражила мои мысли. Я был уверен, что она придет, но среди стоящих передо мной студентов ее не было. Возможно, она пряталась в гардеробе. Я равнодушно взглянул на часы, затем на пустой мольберт.

– Кое-кто возомнил себя слишком важной персоной, что заставляет двенадцать человек ожидать одного, – произнес я с сарказмом в голосе.

– Я видела девушку, входившую в гардероб незадолго до вашего прихода, – сообщила мне шустрая симпатичная блондинка, занявшая место в первом ряду. – Может ей плохо стало? Я могу сбегать, посмотреть…

Я как-то не подумал о том, что причиной задержки последней студентки может стать недомогание, поэтому немного смягчился и кивнул, давая согласие на то, чтобы девушка проверила гардероб. Она тут же выскочила из мастерской, оставив нас в томительном ожидании.

Буквально через минуту из холла донесся шум – несколько женских голосов спорили и кричали.

– Оставайтесь все на своих местах, – распорядился я и вышел.

Моему взгляду открылась странная картина. Зарина и девушка-блондинка буквально силой вытаскивали кого-то из тесной раздевалки, а этот кто-то яростно упирался руками и ногами.

– Что здесь происходит? – строго спросил я, заставив всех троих вздрогнуть и обернуться.

– Она не хотела выходить! – пожаловалась блондинка, ткнув пальцем в худенькое тельце той самой девушки из галереи.

Я в замешательстве уставился на нее. На Ану. То ли мой воспаленный после вернисажа мозг что-то тогда себе напридумывал и сам дорисовал желаемый образ, то ли это была совсем другая девушка. Сейчас я не видел в ней ничего, что могло бы настолько зацепить струны моей души, что я грезил о ней эти две недели. Ни непорочной чистоты, ни внутреннего огня. Ни-че-го.

Передо мной стояла абсолютно обычная девушка. Угловатая фигура, распухшее заплаканное лицо, безвкусное неуместное платье, потекший дешевый макияж, растрепанные волосы и грязные ботинки. Терпеть не могу грязные ботинки! Я поморщился от омерзения и разочарования, но вовремя взял себя в руки. В качестве преподавателя я должен был быть беспристрастным.

Ана подняла на меня глаза, жалостливо посмотрела и всхлипнула.

– Я порвала колготки, – пролепетала она тоненьким безжизненным голоском и всхлипнула.

Я стиснул зубы, чтобы не выругаться. Понимал, что девушка еще слишком молода, лет восемнадцать, может девятнадцать, но поведение подходило больше школьнице, чем студентке.

– Мне плевать на ваши колготки, – процедил я. – И всем окружающим тоже. Вам выпал шанс… И если такой пустяк, как порванные колготки, встал на пути вашего будущего успеха, а вы не в силах преодолеть мизерное препятствие, то лучше не входите в мастерскую.

– Но я… – попыталась возразить мне Ана, но я перебил ее.

– У вас есть ровно две минуты, чтобы умыться и войти в класс с гордо поднятой головой. Иначе – уходите! Деньги школа вернет в течение трех дней.

Девушка в одно мгновение подобралась, вытерла слезы и шмыгнула в уборную. Я вернулся обратно за свою кафедру и засек время на наручных часах. Она успела. Секундная стрелка еще не сделала два полных оборота, как Ана заняла место за мольбертом в последнем ряду и подняла на меня перепуганные большие глаза.

Я удовлетворенно кивнул и хлопнул в ладоши.

– Что же, раз все в сборе, пожалуй, начнем.

Я взял со стола яблоко, специально оставленное там моей помощницей – большое, краснобокое, с выраженными полосками на тонкой кожице, и смачно откусил кусок. Кисло-сладкий сок брызнул мне в рот, оставляя на зубах оскомину. Прожевав, я положил фрукт на специальный постамент, чтобы его было видно всем студентам, и ткнул в него пальцем.

– Сегодня я хочу определить уровень вашего мастерства, – сложил я руки на груди, обводя взглядом каждого по очереди. – Приступайте! У вас есть один час, чтобы закончить работу.

Группа оживилась. Парни и девушки раскрывали приготовленные для них чемоданчики с карандашами, кистями и красками.

– Рисунок должен быть карандашный или можно писать акварелью? – спросила шустрая блондинка из первого ряда.

– Как будет угодно вашей душе, – отмахнулся я, удобно располагаясь в кресле. – Главное, чтобы в итоге получилось яблоко!

Время пошло. Заскрипели карандашные грифели по бумаге, студенты принялись за работу. Все, кроме Аны. Она застыла перед мольбертом, вперив взгляд в яблоко, словно пыталась сфотографировать его, запечатлеть в своей памяти. Она простояла неподвижно добрых пятнадцать минут. Даже глаза не шевелились, только зрачки стали огромными, черными, полностью перекрыв радужки зеленых глаз.

Я даже начал беспокоиться, все ли с ней в порядке. Но потом она вдруг ожила, взяла в руки карандаш и принялась наносить на бумагу уверенные отрывистые штрихи. И тут я снова ее увидел. Когда она работала, от нее исходило необычное сияние. Она будто вся подсвечивалась изнутри.

Я обвел взглядом остальных, но больше ни в ком ничего подобного не обнаружил. Все усердно корпели над своими рисунками, стараясь максимально приблизиться к оригиналу. Я видел на лице каждого из них эмоции. Кто-то покусывал нижнюю губу, кто-то неслышно шептал какие-то неведомые мне мантры, один парень так сильно вспотел от напряжения, что его волосы прилипли сосульками ко лбу, а на футболке выступили темные пятна. Но Ана была спокойна и сосредоточена. Я не мог дождаться, когда пройдет час, который тянулся уже, казалось, целую вечность, чтобы увидеть работы.

Точнее не так. Я уже не первый год беру молодых художников в свои группы, и примерно представлял результат. Но сегодня у меня было предчувствие, что меня, наконец, смогут удивить. Я хотел увидеть именно ее работу.

Друзья, предлагаю вам познакомиться еще с одной историей Литмоба 10 причин для развода.

«Развод: быть в тренде», Лариса Ясень, 16+

История любви, которая подверглась испытаниям. Он был влюблен в нее со школы. Он взял на себя все ее проблемы в самый трудный момент. Он сумел стать главным человеком в ее жизни, и она оценила. Они вместе двигались к мечте, но мечты оказались разными.

https://litnet.com/shrt/lxX2

Остальные романы нашего литмоба ищите здесь:
https://litnet.com/shrt/V986

ГЛАВА 6. АНАСТАСИЯ

Когда он откусил от того яблока, время для меня остановилось. Не сам фрукт, а именно этот момент – сок, брызнувший тонкими нитями, решительный след зубов на белой плоти, легкая деформация идеальной формы. Это был не натюрморт. Это была драма.

Пока все лихорадочно хватались за карандаши и кисти, я стояла и впитывала в себя каждый луч света, ложащийся на шершавую кожицу, каждую крошечную вмятину, тень от укуса. Я не видела яблоко. Я видела миг жизни, пойманный и застывший. Миг, в котором было что-то дерзкое, почти варварское, и одновременно – бесконечно прекрасное.

И когда мое оцепенение прошло, я поняла, как надо это сделать.

Я взяла уголь. Не карандаш, дающий четкую линию, а мягкий, податливый, грязный уголь. Он был идеален для передачи этой истории.

Я начала не с контура, как всех учили в училище. Я начала с укуса. С той самой рваной раны, обнажившей сочную мякоть. Я положила пятно – темное, влажное, живое в самом центре листа. И от этого пятна повела резкие, ломаные линии, отображая на бумаге не форму фрукта, а ту энергию, что была вложена в этот укус. Мои движения были быстрыми, почти агрессивными. Уголь крошился, пачкая пальцы, но это было неважно.

Я рисовала не яблоко. Я рисовала акт творения и разрушения, соединенные в одном жесте. Я сделала акцент на контрастах: нежная, почти светящаяся белизна мякоти рядом с грубой, землистой кожурой; идеальная сферическая форма, нарушенная одним волевым движением.

И главное – я нарисовала не просто яблоко на подставке. Я изобразила его в пустоте. Полная темнота фона, из которой оно возникало, как единственный источник света и смысла. Этот прием я подсмотрела в старых учебниках по кьяроскуро, но использовала его не для объема, а для концентрации внимания на сути. Вся история была в этом одном укушенном яблоке. Вся боль, вся дерзость, вся жизнь.

Когда Иннокентий хлопнул в ладоши, возвещая об окончании времени, я с замиранием сердца отступила на шаг. Рисунок был готов. Он был грязным, нервным, неидеальным. И абсолютно честным.

Один за другим мастер обходил мольберты студентов и забирал эскизы. Он бегло просматривал их, изредка бросая короткие, как удар хлыста, замечания: «Плоско», «Безжизненно», «Учите основы». До меня долетели всхлипывания той самой блондинки из первого ряда – ее акварельное, старательно выписанное яблочко он назвал «открыткой для туристов».

Подойдя к моему мольберту, он на секунду замер, глядя на мой рисунок. Его лицо ничего не выражало. Затем он молча снял лист с подставки и понес к своему столу. Я стояла, чувствуя, как подкашиваются ноги, и ждала приговора.

Он положил мой рисунок рядом с остальными и снова наклонился над ним, вглядываясь. Все замерли в тревожном ожидании.

– Все свободны, – не поднимая головы, произнес он, а затем окликнул меня: – Ана… Вы, останьтесь.

Сердце у меня упало куда-то в ботинки. Студенты, шушукаясь и бросая на меня любопытные взгляды, стали расходиться. Когда в мастерской остались только мы двое, он поднял на меня взгляд. Его глаза были теперь другими – не холодными и насмешливыми, какими я их видела до этого, а пристальными, изучающими.

– Почему уголь? – спросил он.

– Он… живой, – выдохнула я. – Он может быть и нежным, и грубым. Как этот укус.

– Почему такая композиция? Почему в пустоте? – снова спросил Иннокентий.

– Потому что ничего другого нет. Есть только этот момент. Все остальное – неважно.

Он медленно прошелся пальцем по краю рисунка, чуть не смазав штриховку.

– Вы рисовали не яблоко. Вы рисовали идею. Дерзко. Грязно. Непрофессионально… но интересно.

Он отложил лист в сторону и тяжело взглянул на меня.

– На вернисаже вы просили меня посмотреть ваши работы. Та самая папка. Вы принесли ее сегодня?

Я, не веря своим ушам, кивнула и, подскочив к своему мольберту, принесла картонную папку. Руки дрожали, когда я протягивала ее ему.

Он взял, развязал шнурки и начал неспешно листать. Он смотрел долго. На каждый рисунок. На мои наброски людей в метро, на зарисовки старого дома, на этюды с мертвыми птицами и живыми цветами. Он не говорил ни слова. А я стояла и молилась, чтобы он хоть что-то сказал. Хоть одно слово.

Наконец, он закрыл папку и поднял на меня взгляд.

– У вас есть недостатки. Много. Дрожащая линия там, где должна быть уверенность. Слабое чувство цвета в некоторых этюдах. Но… – он сделал паузу, и эта пауза показалась мне вечностью. – Но у вас есть то, чему нельзя научить. Вам есть что сказать. И вы ищете для этого свой язык, не боитесь пачкать руки. В буквальном смысле, – он кивнул на мои пальцы, испачканные углем.

Он встал и подошел ко мне совсем близко.

– С сегодняшнего дня забудьте все, чему вас учили до этого. Здесь вы начнете с чистого листа. Вы готовы к этому? К тому, что будет больно? К тому, что я буду ломать ваши привычки, заставлять вас ненавидеть свои старые работы?

Я снова кивнула. Сейчас я только это и могла делать, потому что мое тело словно парализовало.

– Хорошо, – он отошел назад. – Можете идти. И, Анастасия… Ана… – я замерла в дверях. – Завтра приходите в удобной одежде. И, ради всего святого, без этих дурацких колготок.

В его голосе не было насмешки. Была, скорее, усталая снисходительность. Я выскочила из мастерской, прижала папку к груди и, не помня себя, побежала по коридору. Внутри меня все пело и звенело. Он увидел! Он действительно увидел. Не мои слезы и не мои дурацкие колготки, а то, что было внутри. И в этот момент я готова была на все. На любую боль. Лишь бы он продолжал смотреть.

Дорогие друзья! Приглашаю вас познакомиться с еще одной историей нашего литмоба 10 причин для развода.

«Развод. Две души – одна судьба» вам расскажут Валерия Земцова и Елена Станис. 18+

История о том, как одержимость творчеством переплетается с одержимостью властью. О грани между гением и монстром. И о том, на что способны две женщины, у которых нет ничего, кроме друг друга и всепоглощающей ненависти к своему тюремщику. Погрузитесь в психологическую бездну, где каждая глава – это новый мазок на холсте из страха, боли и отчаянной надежды.

https://litnet.com/shrt/JtIt

Остальные книги литмоба можно найти здесь:

https://litnet.com/shrt/81Bk

ГЛАВА 7. ИННОКЕНТИЙ

Настоящий художник всегда узнает художника. Может, и не признается в этом даже самому себе, будет яростно спорить с каждым мазком, искать изъяны в композиции, но где-то в глубине, в той самой черной дыре, что служит источником и творчества, и зависти, он будет точно знать: перед ним сила. Возможно, даже равная. Едва взглянув на угольный набросок Аны, я ощутил тот самый холодок вдоль позвоночника – смесь восхищения и животной тревоги. В этом худеньком тщедушном тельце, этом комочке нервов и стыда, спал великий гений. И я, не стану кривить душой, решил его разбудить исключительно из корыстных побуждений.

Школы, выводившие в свет хотя бы одного успешного художника, получали от академии искусств не просто «плюшки». Это был пропуск в иной эшелон: государственные гранты, именные стипендии, заказы от самых пафосных галерей. Рейтинг моей студии взлетел бы, как ракета, оставив позади всех этих бездарных ремесленников, штампующих безликие пейзажи для гостиных нуворишей. В Ане я увидел не ученицу – я увидел свой новый триумф, возможность в очередной раз утереть нос всем, кто шептался за моей спиной, что Лисовец исписался, что он повторяет сам себя. А в том, что Ана – не ограненный алмаз, я не сомневался. Я понял это, едва взглянув на ее угольное яблоко, повисшее в пустоте. Оно не просто висело – оно парило, оно дышало, оно истекало соком дерзости. А бегло просмотрев ее папку, я в этом убедился окончательно.

В приподнятом, почти лихорадочном настроении я уединился в своей личной мастерской, строго-настрого приказав Зарине никого не впускать, и взялся за кисти. Воздух здесь пах иначе – не лаком и кофе, как в общей студии, а скипидаром, пылью и временем.

Моя мастерская была антиподом всему остальному пространству. Никакого гламурного шика, блеска хромированных поверхностей и пафосных инсталляций. Только голые стены, испещренные пятнами краски, словно шрамами; могучий, видавший виды мольберт из грубого дерева; чемоданчик с красками, больше похожий на аптечку скорой помощи для умирающих идей; пачка бумаги и старенький продавленный диван. Он путешествовал со мной с тех самых пор, когда моя фамилия ничего не значила, а за плечами была лишь туманная мечта. Пружины давно вышли из берегов, обивка протерлась до дыр, но я не мог с ним расстаться. На нем я спал ночами, не в силах оторваться от работы, на нем же лежал, уставший и опустошенный, глядя в небо. Единственная роскошь, которую я себе позволил, – огромный стеклянный купол вместо потолка. Сегодня сквозь него лился рассеянный свет хмурого дня, превращая мастерскую в гигантскую камеру-обскуру.

Я рисовал, как одержимый. Кисти нервно скользили по холсту, неряшливо оставляя мазки на девственном полотне, выплескивая на него то, что клокотало внутри. Палитра была скупа, почти аскетична – преобладали угольно-черные, землистые тона, свинцово-серые, но странным образом портрет получался на удивление живым и светлым. Из хаоса линий и пятен проступало худое, испуганное лицо с огромными глазами, в которых читалась не только робость, но и какая-то первозданная, дикая мощь.

Я настолько увлекся, что не заметил, как дверь бесшумно приоткрылась и в щель скользнул знакомый силуэт. Марина, видя, что я работаю, не стала мне мешать, но и не ушла. Она призраком проплыла через комнату и устроилась на диване, подобрав под себя ноги. Старая развалина жалобно скрипнула под ее весом, оповестив меня о чужеродном присутствии.