Последний штрих

ГЛАВА 8. АНАСТАСИЯ

Три недели в студии Лисовца сжали время в пружину. Каждый день был похож на спарринг – ты выходил на ринг с чистыми листами и красками, а уходил измотанный, с окровавленными нервами и ошметками самооценки. Но где-то в глубине, под слоями усталости, зрело странное, пьянящее чувство – я становлюсь сильнее.

Иннокентий Львович был нашим божеством и палачом в одном лице. Он входил в мастерскую, и воздух застывал. Его критика была точечной и безжалостной.

– Вы все рисуете предметы, а не свет, – говорил он, обходя наши мольберты с натюрмортом из гипсовой вазы и драпировки. – Вы видите вазу и тень от нее. А я вижу, как свет огибает форму, как он дробится на гранях, как теплеет в одних местах и леденеет в других. Вы рисуете контур. Рисуйте световую массу!

Наша группа из двенадцати человек постепенно перезнакомилась, образовав невидимые коалиции. В центре внимания, как и в первый день, была блондинка Лика. Она была из тех, кто рожден не столько рисовать, сколько блистать. Ее работы были техничными, гладкими и абсолютно безжизненными, как восковые фигуры.

И она отчаянно строила глазки Иннокентию Львовичу. Каждое его появление в мастерской встречала томным взглядом, густо накрашенные губы растягивались в сладчайшей улыбке. Она задавала дурацкие вопросы, лишь бы он посмотрел в ее сторону.

Но он ее не замечал. Вернее, замечал, но так, как замечают назойливую муху – с легким раздражением. Однажды, когда Лика, изогнувшись в изящной позе, спросила, не считает ли он, что в ее работе «слишком много ультрамарина», он, не глядя на холст, бросил через плечо:

– Болтовни слишком много. Ультрамарин тут ни при чем. Закрасьте и начните сначала.

Лика побагровела, а у меня внутри что-то екнуло от странного, стыдного удовлетворения.

Он был груб со всеми. Жестоко честен. Его критика резала, как скальпель, оставляя кровоточащие раны. «Безвкусица», «вы хотите меня рассмешить?», «это рисовал человек, который никогда в жизни не видел яблока» – фразы разлетались по мастерской, и кто-то не выдерживал, убегая в гардеробную рыдать. Он не делал скидок ни на пол, ни на возраст.

Он мог подойти к работе Инги, самой старшей из нас, уже состоявшейся художницы, известной в своих кругах своими довольно эксцентричными работами, и, указав на тщательно выписанную тень, бросить:

– Это не тень, это грязь. Тень – это не отсутствие света, это его продолжение. Она имеет цвет, температуру, плотность. У вас же тут просто черная дыра.

Со мной он был так же суров. Однажды я три часа билась над портретом натурщика, пытаясь поймать жесткий, почти скульптурный свет.

– Анастасия! – его голос прозвучал прямо за моим ухом, заставив вздрогнуть. Он взял у меня из руки угольный карандаш. – Вы лепите форму штриховкой, как в учебнике. Смотрите.

Его пальцы, пахнущие скипидаром, обхватили мою руку и повели ее по бумаге. Это был не рисунок, это было вторжение. Он не рисовал, он высекал форму мощными, уверенными линиями, показывая, как лобная кость выдвигается вперед, а скула уходит в тень.

– Простите, Иннокентий Львович, – лепетала я сжимаясь в комок.

– Рисуйте от общего к частному, а не наоборот! Сначала большая форма, потом детали. – бросал он, будто невзначай. – У вас голова не обрастает чертами, она изначально цельная, как яйцо!

Он бросил карандаш и отошел, оставив меня с раздрызганным сердцем и листом, на котором его уверенные линии жили рядом с моими робкими. Это было унизительно и потрясающе. В его грубости не было злобы – только яростное желание докричаться, вбить в головы азы ремесла.

Но иногда… иногда его взгляд падал на меня. Не на мою работу, а на меня. Я ловила его украдкой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был не тот отстраненный, оценивающий взгляд, каким он окидывал других. В нем было что-то другое. Любопытство? Недоверие? Я не могла понять. А потом, в один из дней, когда я билась над сложной композицией, он остановился позади меня. Я замерла, чувствуя его дыхание у себя над ухом.

– Штрих смелее, – тихо сказал он. Так тихо, что, казалось, слова предназначались только мне. – Не бойтесь испортить. Бумага – это не святыня. Она терпит все, кроме робости.

Мы все работали на износ. Бились над каждым, казавшимся на первый взгляд простым заданием, пока результат не удовлетворял мастера. Зарина по несколько раз в день приносила в мастерскую новые пачки бумаги и меняла битком забитые скомканными учителем рисунками мусорные корзины. Лисовец требовал от нас совершенства, которое никак нам не давалось. Он обещал боль и страх, и мы хлебали их большой ложкой на каждом занятии. Здесь у меня было только два состояния. Я либо падала от усталости, готовая в отчаянии разрыдаться, либо парила от его редкой похвалы, когда мне наконец удавалось ему угодить.

Я уже не помню точно, в какой именно момент рядом появился Петя. Может, когда протянул бумажный стаканчик с кофе, в попытке утешить. Может, когда осторожно похлопал по плечу, чтобы подбодрить. Может, когда отдал свой карандаш взамен моего источившегося до малюсенького огрызка.

Петя был глотком нормальности в этом сумасшедшем доме. Он не боялся Лисовца, спорил с ним о композиции, а однажды, когда маэстро заявил, что искусство рождается из дисциплины, а не из вдохновения, Петя парировал:

– А разве дисциплина не должна быть вдохновенной?

Иннокентий Львович тогда странно на него посмотрел и, ничего не ответив, развернулся и ушел.

Петя был талантлив по-своему – его работы были полны хаотичной энергии, ярких пятен и смелых линий. И он был ко мне невероятно добр. Подкладывал в мой планшет свежие листы, когда я не успевала сбегать за бумагой, делился бутербродами, потому что знал, что я вечно забываю поесть, и мог часами рассказывать смешные истории из жизни художников, заставляя меня смеяться до слез.

Между нами зарождалась теплая, легкая дружба, в которой я с удивлением начала ловить нотки чего-то большего. Мне нравилось, как он смотрит на меня, нравился его открытый взгляд и то, как он заботился обо мне без лишнего пафоса.

Как-то раз, после особенно изматывающего занятия, мы сидели на подоконнике в холле, пили кофе и смотрели, как за окном темнеет.

– Знаешь, Ана, – сказал Петя, глядя на свое отражение в стекле. – В субботу в Парке Горького открывают зимнюю выставку ледовых скульптур. Говорят, там будут крутые вещи. Не хочешь сходить? Погулять, посмотреть… как коллеги работают. Потом можно кофе выпить, обсудить…

Потом он замялся, стушевался, щеки его вспыхнули румянцев, и он, опустив глаза в пол добавил:

– Если хочешь, конечно…

Это было приглашение. Самое настоящее приглашение на свидание. Сердце у меня екнуло, но не от радости, а от странной паники. Я посмотрела на его открытое, дружелюбное лицо, на его готовые улыбнуться глаза. Это было так просто. Так нормально, так мило и так правильно – пойти погулять с симпатичным, талантливым парнем, который тебя понимает.

– Конечно, хочу, – улыбнулась я ему, и его лицо озарилось такой искренней радостью, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

В этот самый момент дверь в мастерскую распахнулась, и на пороге появился Иннокентий Львович. Его взгляд скользнул по нам, сидящим на подоконнике и беззаботно болтающим ногами, по моей чашке в руках, по улыбке, которая еще не успела сойти с моего лица. Его лицо не выразило ничего, но в воздухе, казалось, что-то щелкнуло.

– Анастасия, – его голос прозвучал холодно и ровно. – У вас есть пять минут? Ваш последний этюд. Мне есть что сказать.

И он развернулся, не дождавшись ответа на свой вопрос, и скрылся обратно в мастерской, оставив приоткрытой дверь специально для меня.

Петя выдохнул.

– Ну, тебя зовут на ковер. Удачи!

Я кивнула, сглотнув внезапно подступивший комок тревоги. Почему его тон показался мне таким… ледяным? Словно я сделала что-то не так. Словно моя улыбка и чашка кофе с одногруппником были проступком.

Я поставила чашку и пошла за ним, чувствуя, как безмятежное счастье от предложения Пети тает, сменяясь привычным, тягучим страхом и жгучим желанием одного – услышать, что же он скажет про мой этюд.

Дорогие друзья! Приглашаю вас познакомиться с еще одной историей нашего литмоба 10 причин для развода.

«Развод. Темное зеркало души», Анна Камнева. 18+

История о том, как любовь превращается в ненависть, когда ты видишь в своем партнере самого себя. Пара, которая вначале восхищалась общими чертами, теперь ненавидит друг друга за зеркальные недостатки.

https://litnet.com/shrt/MAXu

Остальные книги литмоба можно найти здесь:

https://litnet.com/shrt/eYPZ

ГЛАВА 9. ИННОКЕНТИЙ

Я подслушивал под дверью. Прекрасно понимал, что это мальчишеский поступок, но ничего не мог с собой поделать. Меня неудержимо влекло к этой девушке, хотя, объективно оценивая ее внешний вид, пришел к выводу, что типаж совершенно не мой. Это было странно. Я не чувствовал к ней сексуального влечения в привычном смысле слова. Обычно меня заводили другие женщины. Зрелые, томные, умные и дорогие. А здесь я не видел ничего из того, что всегда будоражило мой мозг. Молодая, неопытная, пугливая, как олененок-сосунок, и внешне – угловатая, больше похожая на подростка с едва начавшими формироваться выпуклостями. Я даже в самых сокровенных фантазиях не мог позволить себе к ней прикоснуться. Но меня раздирала ревность.

Когда этот заносчивый паренек Петя начал проявлять к ней недвусмысленные знаки внимания, мне захотелось взять его за шкирку и вышвырнуть из своего класса, чтобы оградить ее от этих поползновений. И она, казалось, сама тянулась к нему тоже. Я много раз замечал, как они переглядываются, шушукаются, хихикают… И в эти моменты внутри меня поднималась буря неугасимой ярости, которую я с превеликим удовольствием срывал на обоих, отправляя в мусорное ведро их вполне себе сносные работы.

Только спустя некоторое время я понял природу своих чувств. Я не хотел ее физически, для этого была Марина, которая прекрасно справлялась с удовлетворением моих животных потребностей. Мне нужно было абсолютное обладание ею. Я хотел, чтобы она стала моей безраздельно.

Не телом – умом, вниманием, творческой энергией. Чтобы ее восхищение, ее поиски, ее неуверенность и прорывы принадлежали только мне. Петя был посягательством на эту территорию. И потому он был врагом.

Когда она вошла в мастерскую, где обычно шли занятия, я стоял у ее мольберта и делал вид, что изучаю ее этюд. На самом деле, я слушал ее шаги – легкие, робкие, похожие на крадущиеся. Она остановилась в двух метрах, боясь приблизиться.

– Иннокентий Львович, вы звали?

– Подойдите, – сказал я, не оборачиваясь. – Что вы здесь пытались сделать?

Она подошла, и я почувствовал ее запах – дешевое туалетное мыло, бумага, акварель и что-то неуловимо свежее, вроде мокрого снега. Никакого парфюма или других косметических отдушек. Ее чиста была бедной, почти аскетичной. И это почему-то раздражало и притягивало одновременно.

– Это… я пыталась передать фактуру старой штукатурки, – ее голос дрогнул.

– Вижу. И что вы использовали? – я повернулся к ней. Она стояла, опустив глаза, руки сжаты в кулаки и вытянуты по швам. Совершенно скованная. Идеально.

– Уголь и сангину… Потом растирала кистью, чтобы сгладить переходы... – при этих словах она густо покраснела.

– Растирали кистью, – повторил я с легкой насмешкой. – Боитесь испачкаться? Это не кухня, Анастасия. Здесь нужно пачкаться. Грязь – это честно. Ваша работа слишком… чистая. Безопасная. Как будто вы боитесь оставить след.

Она подняла на меня глаза. В них вспыхнуло что-то вроде обиды или вызова.

– Я не боюсь грязи! Просто не хотела переборщить.

– Переборщить, – снова усмехнулся я. – Страшное слово для художника. Бойтесь недобора. Бойтесь робости. Грязь можно смыть. А вот упущенную смелость – никогда. Вот смотрите.

Я взял ее этюд, подошел к столу, схватил тюбик черной масляной краски и выдавил прямо на работу толстую, жирную каплю. Она ахнула. Я размазал краску пальцем по штукатурке на ее рисунке, превратив аккуратный кусочек в грязное, фактурное пятно.

– Видите? Теперь здесь есть история. Теперь здесь есть боль. Штукатурка не просто осыпается – она страдает. Она живая. Вот что значит – оставить след.

Я вытер палец о тряпку, наблюдая за ее лицом. Она смотрела на испорченную работу, и я видел, как в ее глазах шла борьба: шок, обида, а потом – понимание. Медленное, глубокое. И в этом понимании было восхищение. Мною. И от этого понимания по телу прошла теплая волна удовольствия, по ощущениям похожего на сексуальное удовлетворение.

– Я… поняла, – тихо сказала она. – Спасибо.

«Спасибо». От этого слова у меня внутри что-то екнуло.

– Не за что, – пробормотал я. – Впрочем, нет. Есть за что. Пойдемте. Я хочу кое-что вам показать.

Я повел ее в свою личную мастерскую. Она шла за мной, как послушная тень. Когда я открыл дверь, она замерла на пороге, пораженная контрастом между блестящей общей студией и этой моей аскетичной кельей.

– Проходите, – я гостеприимно пропустил ее внутрь.

Она вошла, оглядываясь и замерла в нерешительности. Ее взгляд скользнул по дивану, по стопкам бумаги, по стеклянному куполу, и наконец – упал на мольберт. На портрет. На себя. Я стоял позади и, не отрываясь, следил за ней.

Она застыла. Сначала не узнала. А потом поняла. Щеки ее покрылись ярким, болезненным румянцем. Она обернулась ко мне, зрачки – огромные, полные недоумения и смущения.

– Это что… я? – прошептала она, не веря собственным глазам.

– Вы, – подтвердил я. – Разве не похожа?

Я наслаждался ее реакцией. Ее смущением. Ее растерянностью. Она не знала, как себя вести, куда деть глаза, что сказать. Она была полностью в моей власти в этот момент.

– Похожа, – пробубнила она, пряча взгляд в пол. – Но… Я не понимаю… Зачем? Почему вы… меня?

– Потому что вы мне интересны, – ответил я просто, подходя ближе, почти вплотную, чтобы она могла чувствовать мое дыхание на своей коже.

Она настолько напряглась, что была сплошным комком нервов.

– Ваше лицо. Оно неидеально, – сообщил я будничным тоном. – В нем есть сопротивление. Сопротивление гладкости, правильности, всем этим канонам. Вы – вызов. Мне было интересно поймать этот вызов.

Она снова посмотрела на портрет, потом на меня. В ее взгляде читалась буря: и благодарность, и страх, и непонимание, и какая-то детская радость от того, что она оказалась достойна кисти мастера.

– Я не знаю, что сказать, – призналась она, и это было самой честной фразой, которую я от нее слышал.

– Тогда ничего не говорите, – я улыбнулся впервые за долгое время искренне, без насмешки. – Когда нечего сказать, то гораздо правильнее промолчать, чем сморозить какую-нибудь глупость. Просто смотрите. И запомните: пока вы рисуете штукатурку и драпировки, вы учитесь видеть мир. А когда кто-то рисует вас – вас учат видеть себя. Это важнее любой техники.

Она стояла, глядя на свое изображение, на это искаженное, но удивительно живое отражение, и я знал – в этот момент Петя для нее не существовал. Существовал только я. И ее собственная неожиданная значимость, в которую я ее облек.

Это было именно то, чего я хотел.

Дорогие друзья! Приглашаю вас познакомиться с еще одной историей нашего литмоба 10 причин для развода.

Мария Мирабелла, «Развод в 40. Я тебе изменила»,16+

История о том, как тишина в браке громче любого скандала. Когда командировки и совещания мужа становятся важнее семейной жизни, женщина остается одна. О том, к чему может привести женское одиночество читайте в откровенном романе Марии Мирабеллы.

https://litnet.com/shrt/Fk_u

Остальные книги литмоба можно найти здесь:

https://litnet.com/shrt/rxOH

ГЛАВА 10. АНАСТАСИЯ

Я неслась домой, преодолевая один лестничный пролет в подъезде за другим, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце бешено колотилось от волнения, а в душе бушевали одновременно несколько противоположных эмоций – радость, сомнения, страх, смущение.

– Он меня рисует! – заорала я, вбегая в квартиру и сбрасывая на ходу промокшие ботинки.

– Чего орешь? – подняла на меня глаза Женька, когда я буквально влетела в комнату, едва не сбив подругу с ног.

– Лисовец, – выплюнула я, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. – Он у себя в мастерской рисует по памяти мой портрет! Что это может значить?

Женька задумчиво поскребла пятерней затылок, попятилась и опустилась на диван.

– Ты уверена? – спросила она с недоверием в голосе.

– Своими глазами видела! – заверила я подругу.

– А что ты делала у него в мастерской? – Женька с прищуром подозрительно посмотрела на меня.

– Он позвал меня, как раз чтобы показать портрет, – развела я руками. – Что здесь непонятного?

– Понятно, – кивнула Женя, но в ее глазах читалось обратное. – А еще кого-нибудь из вашей группы он нарисовал?

– Не-а, – потрясла я головой. – Только меня.

– Ты спишь с Лисовцом? – подруга резко вскочила с дивана и буквально напрыгнула на меня. – Признавайся!

Ее палец уперся мне в лицо, так что мне пришлось попятиться.

– Сбрендила? – я отвела ее руку от своего носа, потому что уперлась в стену и отходить было дальше некуда. – Не сплю я с ним! Он вообще пугает меня до жути!

– Значит ты ему нравишься! – Женька принялась мерить шагами комнату, теребя пальцами нижнюю губу. – Или он тебя хочет, что более вероятно… Ты замечала с его стороны какие-нибудь знаки?

– Да какие знаки? – удивилась я.

– Как какие? Флирт, взгляды, комплименты?

– Комплименты! – фыркнула я. – Да он в последнее время только орет на меня да придирается. Я из кожи вон лезу, чтобы ему угодить, а ему все то не так, то не эдак. А тут вдруг такое…

– Странно… – задумчиво протянула Женька. – А он тебя при всех позвал в свою мастерскую?

– Нет, конечно! Меня бы разорвали, если б узнали, что я там была, – я аж поморщилась, представив. – У нас в группе есть девица одна, Лика… Она из штанов выпрыгивает, чтобы привлечь внимание Иннокентия Львовича. А он на нее смотрит, как на пустое место.

– То есть, вы с ним остались наедине, и он тебя туда пригласил? – допрашивала меня Женька.

– Мы с Петей пили кофе в холле после занятий, тут вышел он и попросил зайти… – начала рассказывать я.

– С Петей? Что за Петя? – перебила меня Женя.

– Ну Петя! – закатила я глаза. – Я ж тебе про него уже сто раз рассказывала.

– А-а… – хлопнула себя по лбу Женька. – Тот талантливый кудрявый блондинчик, который строит тебе глазки?

– Ничего он строит! – возмутилась я. – Но да, это он. Петя меня, кстати, сегодня позвал сходить с ним на выставку в выходные. Это будет свидание.