Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1

Глава 7. Карманы — это не разврат

Портниха приехала после обеда, и уже минут через семь я понял, что отец всё-таки нашёл способ наказать меня за кузницу, насосы и попытку залезть в хозяйственные отчёты сразу после тяжёлой болезни. Причём сделал это настолько изящно, что формально доебаться было не к чему: никакого домашнего ареста, никаких запретов, даже лекаря ко мне повторно не прислал. Просто напомнил, что через восемь дней состоится бал и герцогская дочь, оказывается, не может явиться туда в брюках, даже если брюки очень хорошие и на них вышит фамильный олень.

До появления портнихи день складывался подозрительно хорошо, и я уже должен был догадаться, что где-то рядом готовится какая-нибудь херня. Утром Гаррет прислал первую нормальную рабочую меру, сделанную по армейскому образцу Рейнара, и я минут десять испытывал совершенно неприличную гордость из-за двух кусков металла с насечками. Потом из хозяйственной конторы принесли старые отчёты по северным шахтам, и выяснилось, что местные управляющие способны превратить обычный учёт в отдельную форму пытки: один считал руду возами, другой корзинами, третий весом, а уголь периодически измеряли телегами, причём нигде не было написано, одинаковые ли эти телеги вообще. Я уже всерьёз собирался сначала стандартизировать не производство, а бухгалтеров, когда Марта вошла в библиотеку и сообщила, что госпожа Бернель прибыла на примерку.

— Его светлость просил передать, что платье необходимо закончить заранее, потому что в последний вечер перед балом даже самый талантливый мастер не сумеет исправить всё, что вам внезапно придёт в голову изменить, — произнесла она с тем спокойствием, за которым я уже научился различать чужую цитату.

Я отложил книгу и посмотрел на неё.

— Последняя часть была от него лично, да?

— Почти дословно. Я позволила себе убрать фразу о том, что после истории с кузницей он больше не верит в существование у вас понятия «окончательный вариант».

— Передай папе, что я разумный человек и вполне способен заранее сформулировать техническое задание.

Марта чуть наклонила голову, и выражение её лица стало почти сочувственным.

— Боюсь, именно словосочетание «техническое задание» применительно к бальному платью его и беспокоит.

Через несколько минут стало понятно, что беспокоился он не зря.

Госпожа Бернель оказалась невысокой женщиной лет сорока пяти с идеально прямой спиной, острым носом и таким количеством булавок на платье, что при необходимости могла самостоятельно оборонять герцогский дом до прибытия стражи. За ней вошли две помощницы, нагруженные коробками, тканями, лентами, кружевами и ещё какими-то конструкциями, предназначение которых я пока предпочёл не выяснять. Портниха присела в реверансе, подняла глаза и почти сразу задержала взгляд на моих брюках, потом на сапогах, а после этого посмотрела на Марту так, словно хотела уточнить, насколько серьёзны последствия болезни и можно ли вообще оставаться со мной в одной комнате без врача.

— Его светлость предупредил меня, что после лихорадки вы хуже переносите тесную одежду, поэтому я подготовила несколько более лёгких вариантов. Корсет тоже можно сделать мягче, а юбку облегчить настолько, насколько позволит придворный фасон, — сказала она, переходя сразу к делу. — Но мне понадобится снять новые мерки, потому что вы заметно похудели, а старое платье, судя по словам госпожи Марты, теперь сидит слишком свободно.

Вот. Наконец нормальный разговор: не «так положено», а конкретная проблема, которую можно решить.

— Тогда давайте сразу договоримся о трёх вещах. Я хочу нормально дышать, поднимать руки и иметь возможность сесть без того, чтобы предварительно рассчитывать траекторию посадки и совместимость с мебелью. Если всё это можно совместить с приличным видом, я готов… готова сотрудничать.

Госпожа Бернель моргнула, но профессионализм быстро победил удивление.

— Хорошо сшитое платье и не должно мешать сидеть, миледи. Другое дело, что придворный костюм требует определённой формы, а значит, совсем отказаться от жёстких элементов не получится. Но я могу распределить их так, чтобы вы не чувствовали себя скованно.

— Отлично. Вот это нормальный разговор. Не «так положено», а «вот зачем эта штука нужна». С таким подходом у нас есть шанс договориться.

Марта у окна тихо выдохнула, и по её лицу я понял, что она тоже рассчитывала на худшее.

Помощницы начали раскладывать ткани. Первая была светлая, почти серебристая, вторая — нежно-голубая, а третья сразу привлекла внимание: глубокий тёмно-синий шёлк с очень тонкой серебряной вышивкой по краю. Цвет дома Арденов, только без необходимости вешать на грудь герб размером с блюдо. Я провёл ладонью по ткани и впервые за всё время примерки почувствовал не раздражение, а нормальный интерес.

— Вот этот нравится. Только давайте без огромных бантов, цветов размером с голову и прочего, что увеличивает человека вдвое исключительно ради того, чтобы он занимал больше места в дверях.

Госпожа Бернель осторожно улыбнулась.

— Я и не собиралась делать ничего настолько пышного. Вам раньше нравились более светлые оттенки, но тёмный цвет хорошо подчеркнёт глаза, а серебряную нить можно оставить только на лифе и по краю рукавов. Если добавить светлую нижнюю юбку и ещё один тонкий слой под основную ткань, платье сохранит форму и не станет слишком тяжёлым.

Я перестал гладить шёлк.

— Сколько юбок вы сейчас перечислили?

Портниха на секунду задумалась, словно проверяя собственные слова.

— Нижняя, основная и верхняя декоративная часть. Ещё одна лёгкая прокладка не совсем считается отдельной юбкой, она нужна только для формы.

— То есть четыре. Просто одна существует нелегально и в официальную статистику не попадает. Даже здесь, блядь, бухгалтерия врёт.

Одна из помощниц опустила голову, спрятав улыбку, а Марта отвернулась к окну. Госпожа Бернель сохранила достоинство, хотя губы у неё тоже дрогнули.

— Если вам так удобнее считать, пусть будет четыре. Но я обещаю, что вес распределится правильно и вы сможете двигаться свободно.

— Вот это меня интересует больше количества. И рукава не должны блокировать плечи. Мне нужно иметь возможность поднять руки полностью.

Я поднял обе над головой, показывая, что именно понимаю под словом «полностью», после чего все три женщины посмотрели на меня с одинаковым недоумением.

— Миледи, — осторожно уточнила портниха, — вы действительно рассчитываете на балу поднимать руки настолько высоко?

— Я рассчитываю, что одежда не будет определять за меня, насколько высоко я могу их поднять. Может быть, мне никогда это не понадобится, но лучше иметь возможность и не использовать, чем внезапно обнаружить, что плечи заканчиваются на уровне этикета.

Марта прикрыла глаза.

— Госпожа Бернель, я думаю, проще просто сделать платье настолько свободным в плечах, насколько возможно, не разрушая фасон. Иначе мы ещё полчаса будем выяснять, какие чрезвычайные ситуации миледи предполагает на королевском балу.

— Никаких чрезвычайных ситуаций я не предполагаю. Именно поэтому и хочу быть к ним готовой.

После этого госпожа Бернель ещё несколько секунд смотрела на меня с выражением человека, который впервые в карьере получил заказ на бальное платье с требованиями, которые больше подходили к снаряжению для выхода на объект, но спорить не стала.

Когда дошло до мерок, стало значительно менее весело. За два дня я успел принять новое тело как данность: оно ходило, болело после нагрузки, хотело есть, уставало и вообще было настолько исправным, что жаловаться на комплектность казалось неблагодарностью. Однако одно дело — самому привыкать к груди, волосам и совершенно новой геометрии собственного тела, и совсем другое — стоять в тонкой нижней сорочке перед тремя женщинами, пока одна из них спокойно обхватывает тебя измерительной лентой и диктует цифры второй.

Я уставился на картину на стене с таким сосредоточением, будто от анализа пейзажа зависела моя жизнь. Горы, озеро, несколько деревьев — охуительные деревья, если честно. Никогда ещё живопись не интересовала меня настолько сильно, лишь бы не думать о том, что незнакомая женщина сейчас деловито снимает мерки с моей груди.

Госпожа Бернель затянула ленту вокруг груди и попросила расслабить плечи.

— Вы всё время напрягаетесь, миледи. Если будете стоять так, мерки получатся неправильными, а потом платье станет тянуть в спине. Постарайтесь просто спокойно дышать.

— Я спокойно дышу.

— Вы дышите так, словно ждёте нападения.

— Это профессиональная… — начал я и сразу остановился. — Привычка после болезни. Иногда само собой всё напрягается.

Марта поймала мой взгляд в зеркале, но, к счастью, ничего не сказала.

Портниха закончила с грудью, перешла к талии и довольно быстро сообщила, что старый корсет действительно использовать нельзя: я похудел примерно на два размера. Вот здесь возник вопрос, который мучил меня ещё с первого утра.

— А если вообще без него? Не в смысле прийти на бал в ночной рубашке, я понимаю, что платье должно держать форму. Но нельзя сделать поддержку внутри самого лифа, чтобы не затягивать отдельно ещё одну конструкцию?

К моему удивлению, госпожа Бернель не стала объяснять, что я разрушаю основы цивилизации. Она задумалась, попросила бумагу, быстро набросала схему и показала, где именно приходится основная нагрузка.

— Можно сделать внутренний слой жёстче и вшить косточки прямо сюда. Тогда отдельный корсет не понадобится, но платье придётся подгонять гораздо точнее, потому что шнуровкой уже не получится исправить разницу в несколько сантиметров. Кроме того, верхняя юбка тянет лиф вниз, поэтому я бы добавила внутреннюю ленту на талии. Она не будет стягивать, только удерживать вес.

Я наклонился над рисунком.

— То есть основная проблема не в том, что женщины несколько веков коллективно решили мучить друг друга, а в том, что всё это хозяйство реально надо на чём-то держать.

— Примерно так, — ответила госпожа Бернель и впервые за весь визит улыбнулась уже совсем открыто. — Хотя некоторые фасоны действительно создавались людьми, которые явно не планировали носить их сами.

— Вот. Значит, мы нашли область взаимопонимания.

Через несколько минут мы уже обсуждали платье почти как механизм: где должна проходить нагрузка, почему нельзя слишком сильно ослаблять определённые швы, что будет, если сделать юбку уже, и насколько можно уменьшить количество ткани, не заставив весь двор решить, что Ардены внезапно разорились.

Я неожиданно увлёкся.

Оказалось, платье — это тоже, сука, инженерная конструкция: вместо металла ткань, вместо заклёпок швы, а требования к эксплуатации почему-то местами ещё ебанутее.

А потом мы дошли до карманов, и вот тут началась настоящая война за права человека.

Мы уже почти закончили обсуждать общий фасон, когда мне понадобился карандаш. Я машинально сунул руку в карман брюк, достал его и вдруг понял, чего именно не хватает практически всем платьям, которые я успел увидеть.

— Карманы будут?

Госпожа Бернель посмотрела на меня с осторожностью.

— Я могу сделать небольшой внутренний мешочек для платка, флакона духов или перчаток.

— Нет, мне нужны нормальные. Чтобы туда помещались записная книжка, карандаш, ключи и, если понадобится, небольшой инструмент.

Марта, до этого следившая за разговором с гораздо меньшим напряжением, сразу повернула голову.

— Я, пожалуй, пожалею об этом вопросе, но какой именно инструмент вы собираетесь брать с собой на королевский бал?

— Я сказал «если понадобится». Не надо делать такое лицо. Молоток я брать не собираюсь.

— Спасибо. Теперь мне гораздо спокойнее, потому что до этой секунды вариант с молотком вообще не приходил мне в голову.

Помощницы прыснули.

Госпожа Бернель, кажется, уже начала получать от заказа удовольствие.

Она подошла к юбке и показала два боковых шва.

— Большой карман действительно потянет ткань, особенно если внутри будет что-то тяжёлое, но можно спрятать два между слоями юбки и сделать доступ через прорези. Если расположить их чуть выше, вес частично уйдёт на внутреннюю ленту. Только я попрошу не набивать их вещами до состояния хозяйственной сумки, иначе силуэт всё равно поплывёт.

— Два прекрасно. И желательно, чтобы до каждого можно было добраться одной рукой.

Портниха подняла глаза.

— Почему именно одной?

Первая мысль была очевидной: потому что вторая может быть занята дверью, оружием, человеком или чем угодно ещё.

Но произносить это в комнате, где Марта уже и так ведёт мысленный журнал моих странностей, не стоило.

— Потому что во второй руке на балу, вероятно, будет бокал.

Вот. Нормальный аристократический ответ. Даже самому почти поверилось.

Портниху ответ полностью устроил. Марту — нет.

Она ничего не сказала, только посмотрела на меня так, что стало понятно: бокал появился в объяснении примерно за полсекунды до того, как я открыл рот.

Среди старых эскизов платьев нашлось одно, которое заставило меня забыть и про карманы, и про корсет.

Светлое платье, узкая талия, открытые плечи, по юбке вышиты мелкие синие цветы. В самой вещи не было ничего особенно необычного, но рисунок почему-то зацепил. Не потому, что я видел платье в игре — как раз нет. Там гардероб героини был куда беднее реального, и большая часть костюмов существовала только в специальных сценах.

— Это тоже моё?

Госпожа Бернель взглянула на лист и сразу узнала.

— Да. Вы носили его на летнем празднике два года назад. Тогда вы сами выбрали цветы для вышивки и почти час спорили со мной, потому что я предлагала розы, а вы заявили, что розы есть на каждом втором платье и поэтому они скучные.

Я невольно улыбнулся.

— Хорошо сказала.

Марта, стоявшая рядом, тоже посмотрела на рисунок, и в её лице появилось что-то тёплое.

— На самом деле спор длился гораздо дольше часа. Ваша мать в конце концов попросила госпожу Бернель просто дать вам карандаш, раз уж вы лучше всех знаете, что хотите. Потом вы сами нарисовали горечавку, а ещё два дня ходили проверять, правильно ли вышивальщицы делают листья.

Это был крошечный, совершенно бытовой эпизод, и именно поэтому от него стало не по себе сильнее, чем от всех разговоров о памяти. Игровой персонаж не спорит с портнихой два часа о листьях, не рисует цветы и не заставляет вышивальщиц переделывать форму лепестков, если игрок этого никогда не увидит. А настоящая Летиция всё это делала.

Я провёл пальцем по краю рисунка.

— У вас сохранились ещё такие эскизы? Те, которые я рисовала сама?

— Несколько точно есть. Я иногда забирала ваши наброски, потому что в них попадались хорошие идеи. Если хотите, принесу на следующую примерку.

— Принесите, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» вырвалось почти автоматически.

Госпожа Бернель кивнула и вернулась к тканям, а Марта задержала взгляд на мне чуть дольше.

Я не стал спрашивать, что именно она увидела.

Наверное, сам пока не знал.

Чем больше появлялось настоящей Летиции, тем труднее было относиться к происходящему как к удачно доставшемуся новому телу.

У этого тела уже была жизнь.

***

С обувью договориться оказалось труднее, чем с платьем.

Первая пара выглядела красиво: голубая ткань, серебряная вышивка и небольшой каблук. Я взял туфлю, посмотрел на каблук и почувствовал, как внутри поднимается совершенно искреннее: «Да вы издеваетесь, блядь». Вслух получилось значительно приличнее:

— Нет. Даже не уговаривайте.

Госпожа Бернель уже настолько привыкла к моему стилю переговоров, что даже не обиделась.

— Вы хотя бы примерьте. Каблук совсем небольшой, а колодка очень устойчивая.

— Маленькие ошибки тоже бывают очень устойчивыми до первого падения. Я две недели провела в постели и только второй день нормально хожу. Мне нужна обувь, в которой не придётся одновременно танцевать и рассчитывать центр тяжести.

Марта поддержала неожиданно быстро:

— Здесь я согласна с миледи. Лекарь отдельно просил избегать падений и лишней нагрузки. Если можно сохранить парадный вид на более низкой подошве, лучше сделать именно так.

Вторая пара была почти плоской, но всё ещё выглядела вполне достаточно дорогой, чтобы никто не решил, что герцогская дочь пришла на бал из конюшни. Я надел туфли, прошёл несколько шагов, развернулся, потом для проверки присел.

Три женщины уставились.

Я выпрямился.

— Что?

Госпожа Бернель осторожно уточнила:

— Простите, миледи, но вы часто приседаете во время танцев?

— До сих пор я вообще ни разу не была на балу после двух недель лихорадки. Поэтому предпочитаю заранее проверить, что обувь не попытается меня убить.

Марта отвернулась к окну. По плечам было видно, что смеётся.

Я снова прошёлся по комнате. Удобно: ничего не давит, стопа стоит уверенно, и хотя бы одна вещь в этой подготовке к балу не пытается меня убить.

— Эти. И даже если первая пара красивее, ноги для меня сейчас немного важнее вышивки.

Последние слова прозвучали совсем иначе, чем я рассчитывал. Я остановился и посмотрел вниз. Ноги важнее — разумеется. Ещё совсем недавно мне было плевать, красивые ли на мне туфли; меня волновали высота бордюра, ширина дверного проёма, ступени, возможность самостоятельно пересесть из кресла в машину и наличие нормального пандуса. А теперь я стоял посреди спальни в голубых туфлях, мог пройтись, развернуться, присесть и через восемь дней, мать его, даже танцевать.

Я поднял голову.

Вот тут настроение испортилось.

— Марта, я умею танцевать?

Она даже не сразу поняла вопрос.

— Разумеется. До болезни вы танцевали очень хорошо.

— Я рад за неё.

В комнате повисла тишина, и только тогда я услышал собственную фразу со стороны. Не «за себя». За неё.

Марта перестала улыбаться.

Госпожа Бернель очень тактично сделала вид, что полностью поглощена серебряной нитью.

Я быстро провёл ладонью по волосам.

— В смысле, рад за прежнюю себя. Я сейчас этих навыков не чувствую вообще. Если меня поставить рядом с наследным принцем и включить музыку, есть шанс, что дипломатические отношения между нашими домами закончатся травмой стопы.

Марта всё ещё смотрела внимательно, но потом, к моему облегчению, не стала задавать вопросов.

— Тогда это лучше проверить заранее. Не обязательно приглашать учителя, если вам неловко. Можно начать дома и посмотреть, что именно вы помните.

Клара, помогавшая одной из портних складывать ткань, тут же предложила:

— Господин Ардес наверняка согласился бы помочь. Он очень хорошо танцует, а о вашей памяти всё равно уже знает.

Я медленно повернул голову.

Клара поняла всё по лицу и сама попятилась.

— Или можно не господина Ардеса.

— Именно. Я не собираюсь за неделю до бала добровольно репетировать романтическую сцену с первым мужиком из списка. Я эту херню слишком хорошо знаю: сначала «просто потренируемся», потом музыка, взгляды, плюс десять к отношениям — и приехали.

В комнате стало настолько тихо, что я наконец услышал собственную фразу целиком.

Ну всё, блядь. Теперь легенду можно было аккуратно свернуть трубочкой и засунуть куда-нибудь подальше.

Марта нахмурилась.

— Сюжетный флаг?

Я почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Светский. Я хотел сказать светский.

— Нет. Вы совершенно отчётливо сказали «сюжетный».

— После болезни слова иногда путаются.

— Обычно при этом одно слово хотя бы немного похоже на другое.

Госпожа Бернель оказалась чрезвычайно умной женщиной.

Она встала, собрала бумаги и объявила, что первую полноценную примерку лучше провести послезавтра, когда будет готова основа лифа и можно будет проверить карманы под нагрузкой. Помощницы подхватили коробки и ткани с такой скоростью, будто получили сигнал об эвакуации.

Я посмотрел им вслед с уважением.

Хорошая портниха знает не только когда надо продолжать спорить с заказчиком, но и когда пора уходить из зоны возможного взрыва.

Марта осталась.

Конечно.

Она неспешно собрала со стола забытые булавки, поправила сложенную ткань, дождалась, пока дверь окончательно закроется, и только после этого села напротив. Никакого допроса в её лице не было, и от этого стало ещё хуже.

— Я не хочу заставлять вас говорить о том, к чему вы сами не готовы, — сказала она наконец. — Лекарь действительно предупредил, что после лихорадки память может вести себя странно, человек может путать слова и даже собственные привычки. Но за два дня вы несколько раз говорили о себе в мужском роде, сегодня упомянули почти сорок лет, сейчас назвали бал частью какого-то сюжета, а иногда смотрите на людей так, словно знаете их и одновременно видите впервые. Я не требую объяснений, миледи. Мне нужно только понимать, есть ли что-то, чего нам следует опасаться.

Я молчал. Это уже был не забавный провал и не очередная оговорка: Марта собрала слишком много деталей, и самое неприятное — совершенно правильно.

Причём не потому, что подозревала демонов, переселение душ или ещё какую-нибудь местную мистику. Просто знала Летицию достаточно хорошо и видела, что перед ней человек, который внезапно стал другим.

Можно было снова наврать про амнезию, лихорадку или сны. Последнее я уже использовал с отцом, так что легенда хотя бы была знакомая, пусть и держалась на соплях.

— Мне снятся очень странные вещи, — начал я медленно, потому что теперь действительно следил за каждым словом. — Иногда настолько подробные, что после пробуждения трудно понять, где воспоминание, где сон, а где просто мысль, которая почему-то ощущается своей. Там есть люди и места, которых я вроде бы никогда не видела, вещи, которых здесь вообще не существует. И иногда… в этих снах я будто не совсем Летиция.

Марта не перебивала.

Я посмотрел на свои руки.

— Я не хочу сейчас рассказывать больше, потому что сам ещё не понимаю, что происходит. Если окажется, что это просто последствия болезни, прекрасно. Если нет… тогда сначала мне хотелось бы разобраться хотя бы самому.

Последнее слово я намеренно перестроил, но всё равно почувствовал, как язык пытается свернуть в привычную форму.

Марта заметила паузу.

Не форму.

И хорошо.

— Я не думаю, что вы сошли с ума, — ответила она после некоторого молчания. — Хотя должна признать, после сегодняшнего разговора о карманах мои критерии нормы несколько изменились. Но вы действительно стали другой, и это замечают все, кто знал вас раньше. Его светлость радуется, потому что впервые за несколько лет видит вас такой живой, поэтому пока предпочитает считать любые странности хорошим знаком. Я же просто хочу быть уверена, что за этим не скрывается что-то, что причиняет вам боль или чего вы боитесь.

И вот тут мне стало по-настоящему хреново, потому что Марта не пыталась меня разоблачить. Она защищала Летицию и каким-то образом уже начала защищать меня тоже.