- -
- 100%
- +
Воспоминания всплывали в памяти, словно кадры из чужой, почти забытой жизни: горячий чай, приятный звон монет в день получки, обжигающая водка в Царицыне или Сарепте во время редких увольнительных, летняя встреча с немецкой девушкой под необъятным звездным куполом. Всплывали даже утренние плац-парады в морозный день и показательные маневры недалеко от торгутских улусов под Дженатом, призванные продемонстрировать им мощь царицы. Полугодовые ярмарки, тянувшиеся вдоль всей Волги весной и осенью Какая, оказывается, прекрасная жизнь была! А теперь всё это осталось в прошлом.
В тесном пространстве палатки воздух стал тяжелым, пропитанным кислым запахом пота, исходящим от их тел, запертых в слоях грязной одежды. Стены палатки, прогнувшись под тяжестью снега, казались готовыми рухнуть в любую секунду. Снаружи неистово выл ветер.
Васильев застонал — тоска острым клинком вонзилась в сердце. Пленник Пленник варваров, как он презрительно называл их про себя. Затерянный в ледяной глуши, где-то к северу от Аральского моря. Раб жирного торгута... Да что там раб — племенной жеребец для его рыхлой женушки! — с горьким отвращением подумал он.
- Ах, Матушка-Заступница Петербургская, — прошептал он едва слышно. — Спаси помоги вернуться домой
Но метель лишь яростнее завывала в ночи, безжалостно хороня любые надежды.
- Эх, да никому нет дела до меня, — пробормотал Васильев в пустоту, — Царица сейчас в тепле дворцов, у петербургской печки, веером кокетливо обмахивается, французским мороженым лакомится, да слушает заезжих немцев - скрипачей да трубачей А я здесь один. Забыт.
Перед глазами поплыли лица русских офицеров — пьяные, надменные, чья жестокость стала законом. Немудрено, что торгуты бежали! Да и с казаками обходились не лучше. В памяти всплыл Пугачев — солдат из крепости, что однажды дезертировал и укрылся в доме у венгерки. А следом — ярость Бекетова, губернатора, ворвавшегося в гарнизон, как смерч.
- Где этот мошенник, Пугачев?! — взревел он, багровея лицом. — Десять плетей ему положено? Поймать и всыпать сотню! Что за французская чушь - "все люди равны"! Капитан Дудин сказывал, во Франции за такие мысли в тюрьму сажают! Дайте им равный вкус плети - вот это будет справедливо и честно! Куда катится этот мир?!
Васильев глубоко вздохнул, погружаясь в омут воспоминаний. В памяти всплыл тот вечер в доме венгерки и лицо Пугачева, горевшее фанатичным блеском.
«Что бы ни случилось с этим миром, — подумал он, — это будет лучше. Все лучше, чем нынешний смрад!»
У Пугачева был план — дерзкий, безумный, пропитанный опасностью. Он тайно колесил по стране, сея в сердцах сельских жителей семена мятежа.
«Почему бы одному из нас не стать царем? — говорил он тогда. — Царем солдат и крестьян!»
Сердце Васильева сжалось от этого воспоминания.
«Ах, если бы торгуты не ушли в степь! Мы могли бы примкнуть к ним и сражаться плечом к плечу, воплощая в жизнь мечту Пугачева!»
Снаружи неистово выл ветер, вторя беззвучным рыданиям женщины, что лежала рядом. Васильев беспокойно заворочался; мысль о побеге, словно наваждение, потянула его к пологу палатки. Что угодно — лишь бы вырваться из этого плена! Но стоило высунуть голову наружу, как метель яростно ударила ему в лицо ледяной крупой, швырнув его обратно на циновку. Он невольно прижался к Гашун, с радостью найдя спасение в ее тепле.
В палатке вновь сгустился душный, спертый воздух, пропитанный тяжелым, кислым запахом пота и безнадежности.
Ночью лай собак снаружи заставил Васильева насторожиться. Ему почудилось, будто кто-то пробирается сквозь глубокий снег, но воцарившаяся вскоре тишина заставила его усомниться в услышанном. Однако мгновение спустя, неловко шевельнув ногой, он вдруг нащупал в темноте большой кувшин араки, которого раньше здесь не было. Нежданный дар, возникший из ниоткуда!
С опаской принюхавшись, Васильев так и не смог понять, откуда взялось это подношение, и кто его оставил. Пожав плечами, он сделал большой глоток И мир в одночасье заиграл новыми красками.
Кисловатый запах Гашун вновь пробудил в нем желание. Перед глазами замелькали образы: льняные волосы и алебастровая кожа немецкой девушки из Сарепты, плавные изгибы венгерки, «швеи по профессии», чей домик ютился под самыми стенами форта. Может, удача наконец улыбнется ему? Или он слишком торопит события? Возможно, с возвращением Субэдэя из Кулагиной всё изменится к лучшему. А пока он здесь — в теплом чреве палатки, с избытком араки и женой своего похитителя
Он грубо сжал ее плечо. В ответ женщина яростно зарычала и плюнула ему в лицо.
«Что ж, — промелькнуло в его затуманенном сознании, — похоже, я вызываю у нее не больше симпатии, чем она у меня».
Он усмехнулся и протянул ей кувшин. Острые пары обжигающего напитка лишь сгустили тяжелый воздух в палатке. Васильев, вновь вызывая в памяти обрывочные образы немецкой девушки и венгерки, притянул Гашун к себе. С циничным любопытством он гадал: какие картины рисует ее воображение теперь, когда она ответила на его настойчивость? Они лежали на холодной циновке в объятиях друг друга, плотно сомкнув веки, каждый оберегая свои сокровенные образы — столько далекие и желанные. Казалось, каждым грубым касанием, каждым резким движением они пытались истязать ненавистную плоть друг друга.
Так прошла ночь, а метель всё не унималась. Снег, словно саван, укрывал спящий лагерь. Измотанные люди, невзирая на ненадежный приют и завывания ветра, погрузились в тяжелый сон. Казалось, даже в забытьи они находили утешение в мысли, что завтра не придется подниматься до рассвета. А снаружи, в яростном танце на открытом пространстве, снежная буря над их головами превращалась в глубокое одеяло покоя.
Еще до первых лучей рассвета бабушку настиг кошмар. Она очнулась в липком холодном поту, дрожа всем телом. Сон, подобно ледниковому потоку, прорвавшийся из-под толщи льда, оставил после себя парализующий холод, сковавший кости. Образы ускользнули, но гнетущее предчувствие осталось. Она не могла ни вспомнить увиденное, ни объяснить, почему оно показалось ей столь зловещим предзнаменованием.
В предрассветных сумерках она лежала, вглядываясь в смутные очертания палатки, ожидая той последней, леденящей ясности, в которой должен был раскрыться истинный смысл ночного видения.
Белый войлок снега плотно укутал палатку, пропуская лишь призрачный, приглушенный свет. Рядом, тесно прижавшись друг к другу, спали собаки, ища защиты от яростной стихии, а поперек ее ног, свернувшись калачиком, словно верный пес, дремал Тенек.
Снаружи — ни звука рогов, ни пушечной пальбы, ни голосов просыпающихся людей. Всё погрузилось в оцепенение, затихло под тяжелым снежным саваном. Лишь ветер, завывая еле слышно — как далекий прибой или шепот моря, — напоминал о буре, сковавшей мир в ледяном безмолвии, объятом вечным сном. Казалось, над ними распластала свои крылья сама смерть.
Устремив взгляд ввысь, к заснеженному пологу, бабушка лежала неподвижно, и приглушенный снегом свет мягко касался ее лица. Сон отступил, уступая место полудреме и тихим грезам. В памяти, словно из небытия, всплывали образы, которые она считала давно утраченными.
Всё казалось иным, словно во сне: другая палатка, другой снег Но голоса звучали так ясно и отчетливо, будто здесь и сейчас кто-то звал ее: «Линга». Она вздрогнула и открыла глаза. Почему? Ведь это же ее имя!
Но вокруг никого - в палатке тихо, никто не зовет. Да, это было так давно, в другой палатке У Биш-Уба, сверкающего озера, которое еще вчера вечером рябило под дуновением теплого летнего ветра. А проснувшись, она обнаружила лед и снег, пришедшие за одну лишь ночь. Ранняя зима, внезапно налетевшая на летние пастбища, и голос матери, зовущий ее на рассвете.
Неужели она и впрямь когда-то была маленькой девочкой? С тонкой косичкой, перевязанной ярким лоскутком ткани? Как же это далеко, как призрачно Словно та жизнь принадлежала совсем другому человеку.
Свежие летние утра, помощь матери на дойке, длинные, ясные полосы света, прорезающие еще темную ночь, словно предчувствие нового дня И птицы, поющие где-то в вышине. Неужели эти дни действительно были в ее жизни?
А потом — она мчалась наперегонки с соседскими детишками в прохладном рассвете, выгоняя стада на пастбище. Они пели, резвились, чувствуя себя такими свободными под согревающим солнцем, опьяненными ветром. Высокая, чистая трава под ногами, огромные белые облака и парящие в зените птицы. Тихий, мирный вечер перед возвращением домой, когда уставшие, но довольные дети слушали сказки старых пастухов-рабов. Особенно запомнился огромный турок: они любили дергать его за усы, а он в шутку боролся с ними и подбрасывал высоко в воздух, пока животы не начинали болеть от смеха. Ах, было ли всё это когда-нибудь на самом деле?
Грели душу даже воспоминания о зиме, когда стада сбивались в большие загоны, укрытые кружевом веток, сквозь которое сыпался снег, уплотняясь и создавая внутри уют, словно в белой пещере. Зимой тоже хватало веселья и игр в снегу! С каким удовольствием они лепили морозные домики из мягких снежных хлопьев, чтобы можно было играть внутри, представляя, что это храм или крепость. И куда более захватывающим занятием было представлять себя замужними женщинами, в своих собственных кибитках! Вспомнилось то время, когда тетя Яна собиралась родить, исчезнув на целых три дня – словно ей предстоял подвиг втрое труднее, чем другим женщинам. С каким же волнением они болтали, лепя снежного младенца, а потом, подкравшись к шаману и дяде Чиаку, что били в гонги и трясли палками, отгоняя демонов, оставили снежное дитя у дверей кибитки и с визгом убежали!
Она вспомнила тот самый первый день, когда мать, посчитав ее достаточно взрослой для постижения женских премудростей, позволила ей остаться и помогать по хозяйству в кибитке целое утро. Этот день запечатлелся в памяти ярким и светлым, будто то было начало большого приключения: подметать пол гибким ивовым веником, носить воду, кормить собак. В каждом простом действии ей чудилось волшебство, тайна, которую она стремилась разгадать. Казалось, овладев этими навыками, она однажды сможет сотворить свою собственную кибитку, полную тепла и уюта. С каким трепетом она собирала в корзину гладкий, словно камень, сухой навоз, осторожно несла аргал для железной жаровни – словно совершала нечто невероятно важное и захватывающее, быть может, даже сравнимое с таинством, что творилось у тети Яны в ее загадочной кибитке!
Она вспомнила день своей свадьбы: ритуал похищения, стремительную скачку в ночи, странную кибитку, наполненную знакомыми женскими лицами, которые не переставали хихикать и щебетать, пока ее наряжали. А потом – пробуждение среди родных железных горшков, своей жаровни, ивового веника, блестящей медной чаши. В собственной кибитке, с собственными стадами, требующими заботы, и мужем, о котором нужно было печься. Словно волшебный сон воплотился в реальность! Неужели возможно было ощутить такое счастье в простом прикосновении к блестящему медному горшку?
В тусклом свете холодного рассвета бабушка вздохнула. В этом вздохе таилась не горечь, а глубина. Словно ведьмин огонь, влекущий вперед, заставлял оглянуться назад. Боль и труд – вот неизменные спутники существования, от рождения до самой смерти. Так начиналось всё, для матери и ребенка, и так, вероятно, закончится. Вся долгая жизнь, из которой исчезли трепет и острота чувств, где дни стали неотличимы один от другого, казалась теперь далекой, словно чужая. Словно она уже не живет, а просто ждет конца, переступив черту, отделяющую жизнь от вечности.
Она смутно размышляла о нескончаемой череде жизненных забот: добывать соль в соленых болотах под палящим солнцем; готовить еду, щурясь от густого дыма; стричь и чесать шерсть, шить одежду, латать ее нитками, скрученными из сухожилий, что несколько дней пролежали в земле, превратившись в тонкие, но прочные волокна; вышивать замысловатые узоры на халатах и войлоке кибитки; вытапливать масло до состояния сухого, твердого, как железо, запаса на зиму... И это лишь малая часть. Но были и такие воспоминания: жаркая тишина среди болотных трав, нарушаемая лишь звонким, чистым голосом птицы; смутное, глубокое удовлетворение в сумерках, когда дым поднимается к огромному, красочному небу, где сияет белая луна; мирно спящий ребенок у груди; нежное прикосновение чьей-то руки во сне... Она вспоминала глубокий покой природы в такие моменты, словно ради них ее жизнь становилась частью этой безмятежности, словно время замирало где-то вдалеке, там, где все мгновения могли быть такими же, как эти...
Бабушка глубоко, с едва уловимой дрожью, вздохнула, наполняя свои иссохшие легкие воздухом, теплым и зловонным от дыхания Тенека, собак и ее собственного. Свет над глазами становился всё ярче, всё белее, проникая сквозь заснеженный полог палатки.
Внезапно она попыталась пошевелиться, сдвинуться с места. Но то ли конечности совсем онемели, то ли Тенек и собаки зажали ее со всех сторон... Или это уже смерть? Что ей снилось – снежные куклы? Медные чайники? Боль, словно два конца натянутой струны, на которой держится чья-то жизнь? Охваченная внезапной, леденящей тревогой, бабушка предприняла отчаянную попытку оттолкнуть Тенека и собак, подняться, выбежать наружу, в снежную тишину, чтобы разбудить всех, пока они не превратились в застывших мертвецов.
Но ей казалось, что она погружается всё глубже и глубже под тяжелое снежное покрывало сугробов, в холодный белый свет, в дымку тумана, где ясность оставалась по-прежнему неуловима. "Субэдэй, Субэдэй!" – попыталась она крикнуть. Но издалека теперь доносился зов, приглушенный и сладостный, как предрассветный час, голос, зовущий ее по имени. И с последней дрожью, холодея, словно камень, она смутно подумала: "Что это может быть? Что теперь будет?"
Глава 10.
Вскоре после рассвета Убаши и его отряд, возвращавшиеся из Кулагиной, внезапно наткнулись на дальние хошуны орды. Ветер стих, но воздух всё еще искрился ледяной крошкой, и всадники, с трудом различая путь в предрассветных сумерках, то и дело натыкались на занесенные снегом повозки. Глубокие сугробы погребли под собой всё: и телеги, и палатки. Лишь местами, с подветренной стороны, над темными провалами теней нависали тяжелые, плотные снежные шапки. Даже скот был укрыт белым саваном; лишь когда прибывший отряд нарушил покой лагеря, из-под снежных заносов стали подниматься головы овец и коров, оглашая окрестности жалобным блеянием и мычанием. В остальном же в бледном, призрачном свете утра царила пугающая, мертвенная тишина.
Убаши задумчиво погладил усы, чувствуя, как внутри ворочается тревога. Очевидно, ночью в лагере не выставили караулов. Впрочем, стоило ли винить их? Он знал: люди были настолько измотаны, что едва нашли силы натянуть полог палатки или заползти под повозку, полностью отдаваясь во власть метели и позволяя ей занести их снегом. Да и сам он, и его воины валились с ног от усталости, готовые уснуть прямо в седле, стоило лишь на мгновение замереть на месте.
Однако рассвет уже вступил в свои права. Придав лицу суровое выражение, Убаши обернулся к трубачам:
- Трубите сбор! Разбудите всех! — скомандовал он. — Где часовые? Где все?
Над ордой взвился трубный глас, разлетаясь эхом, словно рябь по воде. Другие рога подхватили призыв. Лагерь начал медленно оживать: люди выбирались из-под снежных завалов, с трудом разгребая сугробы и возводя вокруг палаток высокие белые валы. Животные, встревоженные шумом, беспокойно переминались, дополняя гул нарастающей суеты своим жалобным мычанием. Заплакали голодные дети, и над повозками, пробиваясь сквозь пелену снегопада, потянулись первые тонкие струйки дыма.
Когда пришло время оценивать ущерб, стало ясно: эта снежная ночь принесла невообразимые потери и оставила после себя лишь пепелище надежд. Пятнадцать дней изнурительного пути, голод и холод, увенчанные яростью неистовой бури, нанесли сокрушительный удар, от которого содрогнулась вся орда. Осознав масштабы трагедии при виде такого количества павших людей и скота, лагерь испытал потрясение, его захлестнула тяжелая, удушливая волна скорби.
И всё же многие встретили беду с той стоической философией, что рождается лишь в кочевых сердцах. Тяготы, вечные скитания, голод, внезапные утраты, смерть, дышащая в затылок, — всё это было привычной ценой их бытия. Да, нынешний исход, этот ледяной плен посреди зимы, казался сущим адом, но разве не выжили они? Разве не дышали они еще, целые и невредимые, глядя на рассвет? Худшее осталось позади, а впереди лежали земли Эмбы — обетованный край, где можно было начать всё с чистого листа. Победа всегда имеет свою цену, требуя крови, и торгуты были готовы платить по счетам. «Пусть теперь попробует перехитрить нас царица, — думали они, — мы не отступим!»
Так рассуждали наиболее стойкие, чьи души закалились, подобно стали в огне невзгод. В переменчивом нраве торгутов, в их пугающем, почти безграничном оптимизме крылась великая сила. Весь народ, рассеянный по бескрайней степи между холмами Мугадыр и рекой Эмбой, с поразительной непоколебимой верой в будущее начал выбираться из ледяных оков, принимая утраты как неизбежную дань судьбе.
Пока отряды Шеаренга, Цебека и Бамбара, возвращаясь из Кулагиной, рыскали по степи в поисках своих улусов, Убаши во главе своих верных воинов пробивался сквозь глубокие снега, прокладывая дорогу к новой жизни.
Люди встречали их радостными криками; а всадники в ответ смеялись и высоко вскидывали в небо копья и мушкеты. Собаки, заливаясь лаем, резвились в сугробах, а кони ржали, то и дело возбужденно вставая на дыбы. Вся орда ликовала, приветствуя возвращающийся отряд. Все жаждали услышать подробности осады. Воины же указывали на Субэдэя: он вел за собой коня Берана, навьюченного тяжелыми доспехами поверженного киргизского вождя. Опьяненный триумфом, Субэдэй гордо восседал в седле и, несмотря на смертельную усталость, со смехом перекрикивался с толпой, радуясь, что не облачился в громоздкую кольчугу врага. Бату, Норбо и другие молодые воины пытались рассказать о пережитом, но их голоса тонули в хаотичном гуле приветствий, вопросов и смеха. Чем ближе становились родные улусы, тем выше поднимался дух отряда, и даже явные следы тяжелых потерь, понесенных ордой, на время отступили перед общим воодушевлением.
Однако Убаши-хан, ехавший во главе отряда вместе с Темуру и Чокту, с каждой минутой становился всё мрачнее. Его тяготили не столько потери, сколько пугающая беспечность людей и отсутствие бдительности — явный признак надлома и падения духом. Сделав над собой усилие, он натянуто улыбнулся и произнес:
- Ну что ж, вот мы и дома.
Темуру и Чокту лишь молча пожали плечами, прокладывая путь сквозь сугробы. Но ехавший следом Рабдан, племянник Чокту, нахмурился и язвительно бросил:
- Дома? И какой в этом прок, позвольте спросить? Чтобы казаки и дикие племена могли нападать на нас, когда им вздумается?
Чокту и Темуру проворчали что-то в ответ в знак согласия. Даже Убаши рассеянно кивнул и отозвался:
- Посмотрим. Быть может, мы найдем выход.
Они ехали молча впереди молодых воинов.
Убаши понимал, что Рабдан прав. Земля, на которую они возлагали столько надежд, оказалась не только безжизненной пустыней, бедной лесом и лишенной воды, но и неподходящей для обороны - она была совершенно открыта для врага. Ослепленный пылкими речами Цебека и Шеаренга, хан поверил, что Эмба станет для них могучим рубежом, подобным Волге, и надежной защитой от преследователей. Теперь же, воочию увидев этот широкий, обмелевший ручей, текущий среди бескрайней бесплодной степи, Убаши осознал: никакой преграды от нападения здесь нет.
Но хан осознавал: его народ обескровлен. Люди достигли предела своих сил и больше не могли двигаться дальше. Именно здесь, на берегах Эмбы, в путь к которой народ вложил свои последние силы и надежды, они решили остановиться. По крайней мере, временно, ведь, какой бы веской ни была причина, любой дальнейший переход обернулся бы катастрофой.
Мысли хана омрачали его лицо: обычно мягкие черты сейчас стали жесткими, словно высеченными из камня. Здесь, среди бесплодных зимних пустошей, торгуты должны были обрести покой и восстановить силы. Им предстояло любой ценой найти защиту и, несмотря на суровость пейзажа, отыскать ту самую обетованную землю, где можно жить в мире и свободе. Твердо решив не поддаваться ни на уговоры, ни на хитросплетения Цебека или Шеаренга, Убаши решительно ехал вперед.
Добравшись до своего улуса, хан отпустил молодых воинов, оставив при себе лишь Субэдэя да пару гонцов на случай, если Сарга — Военный совет — еще не собралась.
Выехав на широкую, плотно утоптанную площадку, очищенную от свежего снега, Убаши с облегчением увидел свои кибитки уже установленными. В их тепле и уюте уже укрылись его жена Мандере, двое маленьких детей и сестры — Кедар-чаб и Санд-чаб с их турецкими рабынями. Рядом, словно символ незыблемости, возвышалась юрта Совета. Убаши счел это добрым знаком и приказал немедля ставить белые храмовые кибитки. Он также с удовлетворением отметил, что Сарга уже заседает, о чем свидетельствовал дым, вьющийся из трубы над куполом Совета. Поручив младшим воинам заняться храмовым убранством, хан в сопровождении Темуры и Чокту шагнул под своды юрты.
Внутри, на разостланных шкурах и турецких коврах, вокруг большой железной жаровни с тлеющим аргалом, расположились члены Совета. По кругу ходили трубки и пиалы с чаем, велась неспешная беседа. С появлением Убаши и двух зайсангов все поднялись, радостно приветствуя их, поздравляя с благополучным возвращением и наперебой расспрашивая о подробностях осады.
По знаку Цебека двое мужчин покинули юрту: Гедесу, скользнувший мимо отца почти не глядя на него, и раб, прозванный «евреем Цебека», который, проходя мимо хана, отвесил низкий, почтительный поклон. Следом и сам Цебек, подражая остальным, подошел к Убаши, чтобы обнять его и поздравить с успешным завершением осады Кулагиной.
Убаши, с чашкой дымящегося чая в одной руке и трубкой в зубах, наконец опустился у огня. Его охватило приятное довольство, сменившееся нежданной сентиментальностью.
«А ведь Цебек — славный малый», — подумал он.
Бывало, сомнения в искренности двоюродного брата терзали его, но Убаши, проявляя проницательность в оценке людей и их мотивов, всё же предпочитал верить в изначальную доброту каждого человека и видеть в людях лучшее. Глядя на собравшихся и вслушиваясь в гул одобрения, еще не стихший после обсуждения Кулагинской истории, он почувствовал внезапный, горячий прилив любви к своим соратникам.
«Какие же они достойные люди! У каждого свои изъяны и тайные помыслы — а у кого их нет? — но сейчас, перед лицом общей беды, они едины ради блага орды!»
Окрыленный этой верой в свой народ, Убаши от всей души поблагодарил Цебека и остальных за то, что они сумели благополучно привести орду к берегам Эмбы в целости и сохранности и с поразительной быстротой разбить зимние лагеря посреди снегов. Блаженно отпив горячего чая, хан подался вперед:
- Всё хорошо, — произнес он с уверенностью. — Здесь мы и начнем новую жизнь.
Цебек и Шеаренг обменялись короткими, многозначительными взглядами. Князь Бамбар задумчиво покрутил ус, а его сын, лама Лоузанг, благочестиво склонился над желтыми четками, искусно вырезанными из древесины священного дерева бодхи. Цебек деликатно откашлялся:
- Старшина Митрасов со своими казаками захватил улусы Маши и Ассарко, — глухо доложил он. — После чего они повернули обратно к Волге.
- Ах! — невольно вырвалось у хана.
- Нельзя отрицать очевидного, — подал голос Бамбар, — враги окружают нас. Именно поэтому я настаивал на том, чтобы мы спешили сюда и немедля укрепляли позиции.
- Это правда, так он и говорил, — мягко подтвердил Цебек. — Но именно поэтому мы с Шеаренгом и придерживались умеренного темпа: мы должны были сберечь силы людей на случай, если бы нам потребовалось идти дальше.
- Бамбар прав, — кивнул Убаши. — Но нужды в дальнейшем походе нет. Мы найдем способ защитить себя здесь.
- Разумеется! В такую снежную круговерть о дальнейшем продвижении не может быть и речи! — в один голос воскликнули Цебек и Шеаренг.
Убаши вновь ощутил облегчение. Тревога, точившая его изнутри, не отпускала, но хан устыдился: в который раз он ловил себя на подозрениях, несправедливо считая, что Цебек замышляет нечто коварное.
- Когда снег уплотнится и покроется настом, — продолжал Цебек, — найдутся те, кто, подобно Маши и Ассарко, пожелает повернуть назад, к Волге. Особенно если казаки посулят им безопасный путь. Мы обязаны быть бдительны, иначе улусы разбредутся, и каждый пойдет своей дорогой.
- Цебек прав, — отозвался Убаши, чье сердце разрывалось между доверием и невольной неприязнью к кузену. — Орду нужно сохранить единой во что бы то ни стало.
- В таком случае, — вставил Шеаренг, — если позволите, не лучше ли было стереть Кулагину с лица земли и покончить с казаками раз и навсегда?