"Торгуты"

В эту ночь Гашун делила ложе с Васильевым.

Уже давно она то одаривала русского пленника улыбкой, то осыпала колкостями. В последнее время у нее появилась привычка не расставаться с кнутом, закрепив его на запястье — жест, подсмотренный у Субэдэя и перенятый ею с нескрываемым восхищением. Днем Гашун без устали хлестала Васильева своими упреками и взмахами кнута. А по ночам, пока Гедесу шумно жевал и чавкал внутри палатки, Гашун привязывала казака к сиденью телеги, и ее руки начинали свой медленный, дразнящий путь по его телу. Она упивалась своей властью над ним: стоило ей ощутить под пальцами его нетерпеливую дрожь, как на ее губах расцветала торжествующая, почти хищная улыбка. В такие мгновения Гашун с нервным смешком слегка хлестала его кнутом и возвращалась к Гедесу

В ту ночь, когда приготовления к буре были завершены, она застыла в снежном вихре. Кнут безвольно болтался на запястье, а тонкие губы скривились в болезненной усмешке. Вцепившись одной рукой в полог палатки, Гашун не сводила глаз с Васильева — того самого, которого в запале забыла связать. Но стоило ему сделать шаг, как она, очнувшись, с яростью обрушила на него удары. Он стоял неподвижно, позволяя снегу обжигать его лицо, и вдруг рассмеялся. Кнут бессильно хлестал по изношенному пальто, лишь откалывая ледяную корку. Наконец, выбившись из сил, она замерла, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Ее лицо исказила гримаса муки. Васильев, смеясь, вырвал кнут из ее руки, рывком втащил ее внутрь палатки и в густой темноте повалил на землю.

Снаружи неистовствовала метель: белые хлопья кружились в объятиях черного ветра.

Когда всё было кончено, Васильев с отвращением оттолкнул женщину. Лежа в темноте, он чувствовал, как к горлу подступает тошнота; слух резали вой бури и крики животных, брошенных на съедение стихии.

«Как я мог?» — пронеслось в голове.

Он сплюнул в сторону Гашун, но та даже не шелохнулась. Она лишь глухо всхлипывала, уткнувшись лицом в остывшую, подернутую инеем циновку. Васильев равнодушно пожал плечами. В бурю любая хижина — спасение, в пустыне — любой источник воды В тишине его мысли вновь вернулись к горькому повороту судьбы.

Воспоминания всплывали в памяти, словно кадры из чужой, почти забытой жизни: горячий чай, приятный звон монет в день получки, обжигающая водка в Царицыне или Сарепте во время редких увольнительных, летняя встреча с немецкой девушкой под необъятным звездным куполом. Всплывали даже утренние плац-парады в морозный день и показательные маневры недалеко от торгутских улусов под Дженатом, призванные продемонстрировать им мощь царицы. Полугодовые ярмарки, тянувшиеся вдоль всей Волги весной и осенью Какая, оказывается, прекрасная жизнь была! А теперь всё это осталось в прошлом.

В тесном пространстве палатки воздух стал тяжелым, пропитанным кислым запахом пота, исходящим от их тел, запертых в слоях грязной одежды. Стены палатки, прогнувшись под тяжестью снега, казались готовыми рухнуть в любую секунду. Снаружи неистово выл ветер.

Васильев застонал — тоска острым клинком вонзилась в сердце. Пленник Пленник варваров, как он презрительно называл их про себя. Затерянный в ледяной глуши, где-то к северу от Аральского моря. Раб жирного торгута... Да что там раб — племенной жеребец для его рыхлой женушки! — с горьким отвращением подумал он.

- Ах, Матушка-Заступница Петербургская, — прошептал он едва слышно. — Спаси помоги вернуться домой

Но метель лишь яростнее завывала в ночи, безжалостно хороня любые надежды.

- Эх, да никому нет дела до меня, — пробормотал Васильев в пустоту, — Царица сейчас в тепле дворцов, у петербургской печки, веером кокетливо обмахивается, французским мороженым лакомится, да слушает заезжих немцев - скрипачей да трубачей А я здесь один. Забыт.

Перед глазами поплыли лица русских офицеров — пьяные, надменные, чья жестокость стала законом. Немудрено, что торгуты бежали! Да и с казаками обходились не лучше. В памяти всплыл Пугачев — солдат из крепости, что однажды дезертировал и укрылся в доме у венгерки. А следом — ярость Бекетова, губернатора, ворвавшегося в гарнизон, как смерч.

- Где этот мошенник, Пугачев?! — взревел он, багровея лицом. — Десять плетей ему положено? Поймать и всыпать сотню! Что за французская чушь - "все люди равны"! Капитан Дудин сказывал, во Франции за такие мысли в тюрьму сажают! Дайте им равный вкус плети - вот это будет справедливо и честно! Куда катится этот мир?!

Васильев глубоко вздохнул, погружаясь в омут воспоминаний. В памяти всплыл тот вечер в доме венгерки и лицо Пугачева, горевшее фанатичным блеском.

«Что бы ни случилось с этим миром, — подумал он, — это будет лучше. Все лучше, чем нынешний смрад!»

У Пугачева был план — дерзкий, безумный, пропитанный опасностью. Он тайно колесил по стране, сея в сердцах сельских жителей семена мятежа.

«Почему бы одному из нас не стать царем? — говорил он тогда. — Царем солдат и крестьян!»

Сердце Васильева сжалось от этого воспоминания.

«Ах, если бы торгуты не ушли в степь! Мы могли бы примкнуть к ним и сражаться плечом к плечу, воплощая в жизнь мечту Пугачева!»

Снаружи неистово выл ветер, вторя беззвучным рыданиям женщины, что лежала рядом. Васильев беспокойно заворочался; мысль о побеге, словно наваждение, потянула его к пологу палатки. Что угодно — лишь бы вырваться из этого плена! Но стоило высунуть голову наружу, как метель яростно ударила ему в лицо ледяной крупой, швырнув его обратно на циновку. Он невольно прижался к Гашун, с радостью найдя спасение в ее тепле.

В палатке вновь сгустился душный, спертый воздух, пропитанный тяжелым, кислым запахом пота и безнадежности.

Ночью лай собак снаружи заставил Васильева насторожиться. Ему почудилось, будто кто-то пробирается сквозь глубокий снег, но воцарившаяся вскоре тишина заставила его усомниться в услышанном. Однако мгновение спустя, неловко шевельнув ногой, он вдруг нащупал в темноте большой кувшин араки, которого раньше здесь не было. Нежданный дар, возникший из ниоткуда!

С опаской принюхавшись, Васильев так и не смог понять, откуда взялось это подношение, и кто его оставил. Пожав плечами, он сделал большой глоток И мир в одночасье заиграл новыми красками.

Кисловатый запах Гашун вновь пробудил в нем желание. Перед глазами замелькали образы: льняные волосы и алебастровая кожа немецкой девушки из Сарепты, плавные изгибы венгерки, «швеи по профессии», чей домик ютился под самыми стенами форта. Может, удача наконец улыбнется ему? Или он слишком торопит события? Возможно, с возвращением Субэдэя из Кулагиной всё изменится к лучшему. А пока он здесь — в теплом чреве палатки, с избытком араки и женой своего похитителя

Он грубо сжал ее плечо. В ответ женщина яростно зарычала и плюнула ему в лицо.

«Что ж, — промелькнуло в его затуманенном сознании, — похоже, я вызываю у нее не больше симпатии, чем она у меня».

Он усмехнулся и протянул ей кувшин. Острые пары обжигающего напитка лишь сгустили тяжелый воздух в палатке. Васильев, вновь вызывая в памяти обрывочные образы немецкой девушки и венгерки, притянул Гашун к себе. С циничным любопытством он гадал: какие картины рисует ее воображение теперь, когда она ответила на его настойчивость? Они лежали на холодной циновке в объятиях друг друга, плотно сомкнув веки, каждый оберегая свои сокровенные образы — столько далекие и желанные. Казалось, каждым грубым касанием, каждым резким движением они пытались истязать ненавистную плоть друг друга.

Так прошла ночь, а метель всё не унималась. Снег, словно саван, укрывал спящий лагерь. Измотанные люди, невзирая на ненадежный приют и завывания ветра, погрузились в тяжелый сон. Казалось, даже в забытьи они находили утешение в мысли, что завтра не придется подниматься до рассвета. А снаружи, в яростном танце на открытом пространстве, снежная буря над их головами превращалась в глубокое одеяло покоя.

Еще до первых лучей рассвета бабушку настиг кошмар. Она очнулась в липком холодном поту, дрожа всем телом. Сон, подобно ледниковому потоку, прорвавшийся из-под толщи льда, оставил после себя парализующий холод, сковавший кости. Образы ускользнули, но гнетущее предчувствие осталось. Она не могла ни вспомнить увиденное, ни объяснить, почему оно показалось ей столь зловещим предзнаменованием.

В предрассветных сумерках она лежала, вглядываясь в смутные очертания палатки, ожидая той последней, леденящей ясности, в которой должен был раскрыться истинный смысл ночного видения.

Белый войлок снега плотно укутал палатку, пропуская лишь призрачный, приглушенный свет. Рядом, тесно прижавшись друг к другу, спали собаки, ища защиты от яростной стихии, а поперек ее ног, свернувшись калачиком, словно верный пес, дремал Тенек.

Снаружи — ни звука рогов, ни пушечной пальбы, ни голосов просыпающихся людей. Всё погрузилось в оцепенение, затихло под тяжелым снежным саваном. Лишь ветер, завывая еле слышно — как далекий прибой или шепот моря, — напоминал о буре, сковавшей мир в ледяном безмолвии, объятом вечным сном. Казалось, над ними распластала свои крылья сама смерть.

Устремив взгляд ввысь, к заснеженному пологу, бабушка лежала неподвижно, и приглушенный снегом свет мягко касался ее лица. Сон отступил, уступая место полудреме и тихим грезам. В памяти, словно из небытия, всплывали образы, которые она считала давно утраченными.

Всё казалось иным, словно во сне: другая палатка, другой снег Но голоса звучали так ясно и отчетливо, будто здесь и сейчас кто-то звал ее: «Линга». Она вздрогнула и открыла глаза. Почему? Ведь это же ее имя!

Но вокруг никого - в палатке тихо, никто не зовет. Да, это было так давно, в другой палатке У Биш-Уба, сверкающего озера, которое еще вчера вечером рябило под дуновением теплого летнего ветра. А проснувшись, она обнаружила лед и снег, пришедшие за одну лишь ночь. Ранняя зима, внезапно налетевшая на летние пастбища, и голос матери, зовущий ее на рассвете.

Неужели она и впрямь когда-то была маленькой девочкой? С тонкой косичкой, перевязанной ярким лоскутком ткани? Как же это далеко, как призрачно Словно та жизнь принадлежала совсем другому человеку.

Свежие летние утра, помощь матери на дойке, длинные, ясные полосы света, прорезающие еще темную ночь, словно предчувствие нового дня И птицы, поющие где-то в вышине. Неужели эти дни действительно были в ее жизни?

А потом — она мчалась наперегонки с соседскими детишками в прохладном рассвете, выгоняя стада на пастбище. Они пели, резвились, чувствуя себя такими свободными под согревающим солнцем, опьяненными ветром. Высокая, чистая трава под ногами, огромные белые облака и парящие в зените птицы. Тихий, мирный вечер перед возвращением домой, когда уставшие, но довольные дети слушали сказки старых пастухов-рабов. Особенно запомнился огромный турок: они любили дергать его за усы, а он в шутку боролся с ними и подбрасывал высоко в воздух, пока животы не начинали болеть от смеха. Ах, было ли всё это когда-нибудь на самом деле?

Грели душу даже воспоминания о зиме, когда стада сбивались в большие загоны, укрытые кружевом веток, сквозь которое сыпался снег, уплотняясь и создавая внутри уют, словно в белой пещере. Зимой тоже хватало веселья и игр в снегу! С каким удовольствием они лепили морозные домики из мягких снежных хлопьев, чтобы можно было играть внутри, представляя, что это храм или крепость. И куда более захватывающим занятием было представлять себя замужними женщинами, в своих собственных кибитках! Вспомнилось то время, когда тетя Яна собиралась родить, исчезнув на целых три дня – словно ей предстоял подвиг втрое труднее, чем другим женщинам. С каким же волнением они болтали, лепя снежного младенца, а потом, подкравшись к шаману и дяде Чиаку, что били в гонги и трясли палками, отгоняя демонов, оставили снежное дитя у дверей кибитки и с визгом убежали!

Она вспомнила тот самый первый день, когда мать, посчитав ее достаточно взрослой для постижения женских премудростей, позволила ей остаться и помогать по хозяйству в кибитке целое утро. Этот день запечатлелся в памяти ярким и светлым, будто то было начало большого приключения: подметать пол гибким ивовым веником, носить воду, кормить собак. В каждом простом действии ей чудилось волшебство, тайна, которую она стремилась разгадать. Казалось, овладев этими навыками, она однажды сможет сотворить свою собственную кибитку, полную тепла и уюта. С каким трепетом она собирала в корзину гладкий, словно камень, сухой навоз, осторожно несла аргал для железной жаровни – словно совершала нечто невероятно важное и захватывающее, быть может, даже сравнимое с таинством, что творилось у тети Яны в ее загадочной кибитке!

Она вспомнила день своей свадьбы: ритуал похищения, стремительную скачку в ночи, странную кибитку, наполненную знакомыми женскими лицами, которые не переставали хихикать и щебетать, пока ее наряжали. А потом – пробуждение среди родных железных горшков, своей жаровни, ивового веника, блестящей медной чаши. В собственной кибитке, с собственными стадами, требующими заботы, и мужем, о котором нужно было печься. Словно волшебный сон воплотился в реальность! Неужели возможно было ощутить такое счастье в простом прикосновении к блестящему медному горшку?

В тусклом свете холодного рассвета бабушка вздохнула. В этом вздохе таилась не горечь, а глубина. Словно ведьмин огонь, влекущий вперед, заставлял оглянуться назад. Боль и труд – вот неизменные спутники существования, от рождения до самой смерти. Так начиналось всё, для матери и ребенка, и так, вероятно, закончится. Вся долгая жизнь, из которой исчезли трепет и острота чувств, где дни стали неотличимы один от другого, казалась теперь далекой, словно чужая. Словно она уже не живет, а просто ждет конца, переступив черту, отделяющую жизнь от вечности.

Она смутно размышляла о нескончаемой череде жизненных забот: добывать соль в соленых болотах под палящим солнцем; готовить еду, щурясь от густого дыма; стричь и чесать шерсть, шить одежду, латать ее нитками, скрученными из сухожилий, что несколько дней пролежали в земле, превратившись в тонкие, но прочные волокна; вышивать замысловатые узоры на халатах и войлоке кибитки; вытапливать масло до состояния сухого, твердого, как железо, запаса на зиму... И это лишь малая часть. Но были и такие воспоминания: жаркая тишина среди болотных трав, нарушаемая лишь звонким, чистым голосом птицы; смутное, глубокое удовлетворение в сумерках, когда дым поднимается к огромному, красочному небу, где сияет белая луна; мирно спящий ребенок у груди; нежное прикосновение чьей-то руки во сне... Она вспоминала глубокий покой природы в такие моменты, словно ради них ее жизнь становилась частью этой безмятежности, словно время замирало где-то вдалеке, там, где все мгновения могли быть такими же, как эти...

Бабушка глубоко, с едва уловимой дрожью, вздохнула, наполняя свои иссохшие легкие воздухом, теплым и зловонным от дыхания Тенека, собак и ее собственного. Свет над глазами становился всё ярче, всё белее, проникая сквозь заснеженный полог палатки.

Внезапно она попыталась пошевелиться, сдвинуться с места. Но то ли конечности совсем онемели, то ли Тенек и собаки зажали ее со всех сторон... Или это уже смерть? Что ей снилось – снежные куклы? Медные чайники? Боль, словно два конца натянутой струны, на которой держится чья-то жизнь? Охваченная внезапной, леденящей тревогой, бабушка предприняла отчаянную попытку оттолкнуть Тенека и собак, подняться, выбежать наружу, в снежную тишину, чтобы разбудить всех, пока они не превратились в застывших мертвецов.

Но ей казалось, что она погружается всё глубже и глубже под тяжелое снежное покрывало сугробов, в холодный белый свет, в дымку тумана, где ясность оставалась по-прежнему неуловима. "Субэдэй, Субэдэй!" – попыталась она крикнуть. Но издалека теперь доносился зов, приглушенный и сладостный, как предрассветный час, голос, зовущий ее по имени. И с последней дрожью, холодея, словно камень, она смутно подумала: "Что это может быть? Что теперь будет?"