"Торгуты"

Глубокой ночью Убаши отправил гонца на дальний южный фланг за Цебеком. Хан сидел в одиночестве, погруженный в ожидание. На низком столике перед ним серебрилась чаша с маслом, в которой плавал фитиль. Темно-синяя ткань шатра подрагивала, ветер гулял под приподнятыми полами, заставляя огонек метаться из стороны в сторону, вторя далеким зарницам, опоясавшим орду до самого горизонта.

Свет притягивал ночных насекомых. Многие, опалив крылья, падали в масло и на его блестящей поверхности отчаянно боролись за жизнь, пытаясь вырваться из огня. Но фитиль, словно зловещее божество разрушения, дрейфовал следом, куда бы они ни бросались. Хан долго завороженно следил за крошечными существами, гибнущими в этой неистовой агонии, а затем внезапно вскинул голову и потребовал заменить чашу.

Отозвался Михайлов, русский заложник.

- О! — бросил Убаши. — Будьте любезны, поручик, принесите свежую чашу, — сказал он по-русски. — Эти насекомые оскверняют чистоту нашего света.

Когда Михайлов вернулся, хан, раскурив трубку от неровного пламени, погасил фитиль и задумчиво спросил:

- Как по-твоему, Михайлов, придут ли всё-таки Траубенберг и русские?

Михайлов помедлил лишь миг, прежде чем ответить:

- Полагаю, нет, Ваше Превосходительство. Путь неблизкий, а пустыни летом невыносимо знойны.

- Ах, — пробормотал Убаши, выпуская густое облако дыма. — Пожалуй, и битва у озера Шалкар сыграла свою роль. Даже киргизы сгинули.

- Киргизы и башкиры — народ иной, — заметил Михайлов. — Они с детства привычны к пустыне, ваше превосходительство. Кажется, даже зной им в радость.

Убаши ненадолго умолк, глядя в пустоту, после чего отозвался:

- Что ж, поручик! Но народ, подобный нашему, ведом ясной целью и озарен правым делом... Пусть следуют за нами, если хотят — они лишь погубят самих себя.

- Кто знает, возможно, и так, — ответил Михайлов, забирая серебряную чашу. В масле, среди прочей мошкары, плавал обгоревший фитиль — черный, скрюченный, он был пугающе похож на крупное мертвое насекомое.

Вернувшись к своим казакам, он кивнул на синий ханский шатер и вполголоса пробормотал:

- Чудной он человек, братцы. Пустыня летом выжигает всё живое, а он верит, будто это беспощадное солнце — факел справедливости, ведущий его народ.

Казаки угрюмо кивнули в ответ.

Они вместе с Михайловым чувствовали, как с каждым днем тает надежда на спасение, и тревога в их душах крепла. Казаки не раз заговаривали о побеге. Однажды это случилось в Тургайских степях, когда по лагерю поползли слухи о близости отряда Траубенберга. Но Михайлов, связанный клятвой, данной Санд-чаб, всякий раз неохотно гасил эти разговоры. К тому же он резонно замечал: подле Убаши им куда безопаснее, нежели в руках разъяренных киргизских фанатиков. Трое казаков, пользовавшихся милостивым расположением хана, стали видеть в нем свою единственную гарантию на будущее освобождение. Они старались не отходить от него ни на шаг, прислуживали при каждом удобном случае, а по ночам негласно несли караул, становясь живым щитом между ханским шатром и внешними постами. Однако чем глубже торгутская орда погружалась в пески Арыскума, тем сильнее становилось беспокойство; теперь, когда заходил разговор о побеге, даже Михайлов не спешил его пресекать.

В один из таких вечеров, сидя в темноте у синего шатра и переговариваясь шепотом, они и заметили появление Цебека.

Тот подъехал, насвистывая под нос какую-то мелодию. Спешившись, он замолчал и, пристально оглядев казаков, небрежно бросил поводья Михайлову, после чего скрылся в шатре.

Убаши поднялся ему навстречу, скрывая волнение за дежурной улыбкой, и звонко хлопнул в ладоши.

- Поручик! — громко позвал он по-русски. — Табаку и араки, будьте любезны!

Цебек удивленно приподнял брови.

- Хорошо, что ты пришел, кузен, — поприветствовал его Убаши.

Едва Михайлов вошел в шатер, Цебек резко дернул головой и, перейдя на русский, процедил сквозь зубы:

- Одного не пойму, кузен: зачем ты позволяешь этим казачьим псам околачиваться в темноте у твоего шатра?

Убаши нервно рассмеялся:

- Да брось, они славные ребята. К тому же безоружны — никуда не денутся. И потом, — хан впился взглядом в собеседника, — даже если им это не по нутру, они говорят правду: Траубенберг останется на Тоболе.

Цебек опустил глаза, медленно прихлебывая араку.

- Правда бывает опасной, — пробормотал он.

Михайлов вспыхнул, метнул в Цебека гневный взгляд и, не прощаясь, вышел вон. Когда полог шатра опустился, Цебек исподлобья, с затаенной опаской посмотрел на хана поверх низкого столика.

- Чего ты хочешь от меня, кузен? — вкрадчиво спросил он.

Снаружи веяло горячим дыханием пустыни. На самом краю горизонта беззвучно полыхала зарница, а фитиль в серебряной чаше то и дело вспыхивал, разгоняя густой полумрак.

Убаши облизнул пересохшие губы:

- Галдан и Дондерков, кузен… они так и не пришли.

Цебек осушил чашу и потянулся к кувшину, стараясь спрятать взгляд.

- Возможно, их отрезали каракалпаки или киргизы, — предположил он.

- Мои разведчики прочесали всю пустыню Каракумы: к югу от озера, к западу от Шалкара. Ни следа.

Рука Цебека непроизвольно дернулась, выплеснув каплю араки на ковер.

- Возможно, Дондерков вовсе не покидал Волги, — глухо произнес он. — Быть может, гонцов просто ввели в заблуждение.

- Нет, — сухо отрезал Убаши. — Гонцы солгали.

- Ах, — отозвался Цебек, стремительно краснея, и с резким стуком плеснул себе еще араки.

- Но теперь они сказали правду, — добавил хан, не сводя с него тяжелого взгляда.

Цебек медленно выпил.

- Правда, — протянул он, — лишь вопрос того, как именно ее преподнести.

Убаши снова облизнул пересохшие губы. Подавшись вперед через низкий столик, он внезапно прошептал:

- Правда в том, Цебек, что это ты послал тех гонцов.

В тишине слышалось лишь сухое шуршание крыльев: ночные насекомые слепо летели на свет и отчаянно метались, сгорая в пламени горящего масла.

- Возможно, и послал, — наконец отозвался Цебек, медленно поднимая глаза. — Ну и что с того? Это было оправдано.

- Переселение целого народа обманом нельзя оправдать ничем, Цебек, — негромко, с тяжелой расстановкой произнес Убаши. — Быть может, мы и без твоих интриг пришли бы к тому, что имеем сейчас. Скорее всего, рано или поздно мы бы всё равно вернулись в наши исконные земли, в Джунгарию. Но правда, кузен, — единственный достойный путь для того, кто ведет за собой людей.

Цебек презрительно рассмеялся и залпом осушил чашу.

- Если ты сам веришь в этот вздор, — процедил он, — то к чему утомляешь им меня?

- Потому что, — горячо воскликнул Убаши, подавшись вперед, — для нашего народа нет удара страшнее, чем осознать, что правнук великого хана Аюки — лжец и трусливый интриган.

Цебек с раздражением забарабанил пальцами по столешнице:

- Надо же, какой святоша выискался. Благородный, распрекрасный маленький Убаши…

- Я не претендую на святость, — отрезал хан. — Но я хотя бы пытаюсь думать о благе нашего народа. Пытаюсь быть честным. Говорить правду.

- Послушай, — Цебек впился в кузена тяжелым, мутным взглядом, — а ты считаешь честным завышать калым за Кедар-чаб?

- Мы сейчас не о ней говорим.

- Нет, именно о ней! — рявкнул Цебек, уже не скрывая пьяной ярости. — Мы говорим о ней, потому что это была грязная подлая сделка!

- Тише, ради всего святого, Цебек! — Убаши метнул тревожный взгляд на темный шатер неподалеку, где спала его жена. — Ты разбудишь Мандере и ребенка. Он и так вторую ночь глаз не смыкает…

- Да мне плевать! — закричал Цебек еще громче, срываясь на хрип. — Разбуди его и скажи, что его отец — прохиндей, самозванец и тупоголовый баран, у которого нет ни права, ни духа называться ханом!

- Молчать! — приказал Убаши. Он вскочил, нависая над столом, и в упор уставился на кузена. — Ты совсем разум потерял!

- Но не перед тобой, — прорычал Цебек, с трудом пытаясь подняться. — Какого черта я вообще разыгрываю вежливость? Кедар-чаб, калым, все эти твои виляния…

- Убери руку с ножа, — ледяным тоном предупредил хан. — Или я позову стражу.

Цебек, пошатываясь от хмеля, возился с рукоятью своего персидского кинжала.

- Ты просто боишься драться, — пробормотал он.

- Смерть ничего не решает, — отрезал Убаши. — Но знай: что бы ни случилось, если со мной что-то произойдет, князь Чокту будет оберегать моего сына. И он станет ханом, Цебек. Если на то будет воля народа.

- «Если на то будет воля народа!» — с издевкой передразнил его Цебек.

- Да, и если на то будет воля Небес, — глухо отозвался хан.

Внезапно Цебек выпрямился, силясь сохранить остатки достоинства, и бросил быстрый взгляд поверх плеча кузена. Убрав кинжал за пояс, он потупил взор и пробормотал:

- Что ж, кузен. Неси свою правду, словно факел, — посмотрим, как далеко ты сможешь завести орду.

Он нетвердой походкой вышел из шатра.

Убаши почувствовал на лбу прохладную ладонь. Он откинулся назад, весь дрожа, и, вдыхая тяжелый, раскаленный ветер, устремил взгляд на зарницы, вспыхивавшие в южном небе.

- Это всё жара… и эта проклятая нервозность, — пробормотал он. — Мы оба потеряли голову.

- Теперь ты сделал Цебека своим явным врагом, — тихо заметила Кедар-чаб.

- Возможно, так даже лучше. Он лгал, он посылал гонцов с ложными вестями, — раздраженно ответил Убаши.

- Но неужели ты веришь, что на этом всё закончится? — Она обошла брата и, опустившись на корточки рядом, прошептала: — Я видела кинжал.

- Ну что ты, сестренка, — хан попытался улыбнуться, — такие, как Цебек, действуют лишь тогда, когда их замыслы укрыты тьмой. Я ведь нарочно напоил его, чтобы выведать всё, что у него на уме.

Он искоса взглянул на Кедар-чаб, словно ожидая похвалы за свою дальновидность. Но она лишь печально покачала головой:

- Возможно. Но Цебек хитрее тебя, брат. У него нет ни стыда, ни совести, нет никаких принципов — в отличие от тебя, который хотя бы делает вид, что они у него есть. А что, если он притворялся пьяным? Кто знает, может, это он от тебя узнал куда больше, чем ты от него.

Убаши на мгновение замер. Его взгляд, еще секунду назад спокойный, стал острым и колючим, а рука молниеносно метнулась вперед и сомкнулась на запястье сестры. Пальцы хана впились в нежную кожу, в глазах вспыхнула ярость.

- Сколько ты слышала? — прошипел он.

Она не дрогнула, не выказала боли, не мигая глядя в его горящие глаза.

- Достаточно, чтобы понять: ты торговал мной. Ты пустил меня в ход, как разменную монету, чтобы достичь своих целей.

- Это было давно, — пробормотал Убаши, не разжимая пальцев. — В Тургайских степях, еще до рождения моего сына. Я лишь пытался выиграть время.

- Я никогда не стану товаром для Цебека, — тихо, но с непоколебимой твердостью ответила Кедар-чаб. — Пока я дышу, этому не бывать.

Хан сжал ее запястье еще сильнее. «Как мало женщина понимает в делах власти, — с досадой подумал он. — О чем только мыслит?»

- С чего ты это взяла? — резко бросил он.

- Потому что я так чувствую, — ответила Кедар-чаб, — и потому что я дала клятву.

- Кому? Клянусь Святым Бичигом, говори! — потребовал хан.

Она потупилась. Убаши с силой вывернул ей руку и сжал запястье:

- Кому, я спрашиваю? И помни: за ложь ждет кара.

- Субэдэю, — едва слышно прошептала его сестра.

Хан медленно разжал пальцы. Кедар-чаб замерла, не решаясь пошевелиться, и лишь спустя мгновение подняла взгляд, пытаясь прочесть что-то по лицу брата. Убаши долго сидел молча, погруженный в думы. Его лицо, обращенное к далекому горизонту, казалось непроницаемой маской, лишенной всякого выражения. Там, над темным, бескрайним кочевьем торгутской орды, в небе вспыхивали зарницы, словно всполохи далекого пламени.

Не поворачивая головы, Убаши наконец заговорил:

- Такие, как мы, Кедар-чаб, не вольны распоряжаться собой по собственной прихоти. Жизни нашего народа — вот что стоит превыше всего.

- Но, брат, — воскликнула она уже увереннее, набравшись смелости, — разве Субэдэй и я — не часть этого народа?

Хан тяжело вздохнул и ответил с напускным терпением:

- Это совсем другое. Субэдэй — славный человек, храбрый воин, достойный сын своего отца Темуру. Пусть он и беден, я не питаю к нему неприязни. Но Цебек… я не терплю его и не доверяю ему ни на грош. И всё же может статься, что ради блага нашего народа мне придется отдать тебя именно ему.

- Ради блага народа! — Кедар-чаб вспыхнула от гнева. — Кто решает, в чем оно заключается: ты или Цебек?

- Власть Цебека опасна, ее необходимо держать в узде — так или иначе.

- Вот именно! Речь идет о власти — твоей или его, — а вовсе не о благе народа!

- Моя власть — это и есть власть народа, это и есть их благо, — отрезал Убаши.

- Их благо? — Кедар-чаб горько усмехнулась. — Быть может, их подлинное благо осталось у Волги? Или ещё раньше, в Джунгарии? Почему ты повел народ на север, уводя в сторону от пути к тургайским землям, к киргизским степям и тобольским крепостям? Ты знал, к чему это приведет, знал, как и Цебек. Я видела карты, брат, я много думала об этом. Быть может, твой путь и единственный, но ты выбрал его не ради людей — ты выбрал его ради собственной выгоды. А Цебек всё это время довольно наблюдал из тени, потому что ты играл по его правилам, исполняя его волю, слышишь? — она говорила, задыхаясь, с пылающим лицом, сжимая тонкие пальцы в кулаки. — Не смей говорить мне о благе народа! — выкрикнула его сестра в ярости. — Ты такой же, как Цебек, — в душе такой же беспринципный.

- Да, — пробормотал Убаши, не сводя глаз с темных верст торгутских станов, над которыми в ночном небе беззвучно полыхали зарницы. — Теперь, когда путь в Джунгарию открыт, ничто не остановит меня. Отныне вести народ буду я, а не Цебек. Я верну наш род на наши древние земли, я отвоюю их, чтобы даровать людям мир и свободу. Я исполню это — во благо, в вечность, и так будет начертано в книгах истории!

Кедар-чаб вгляделась в его лицо, застывшее в фанатичном порыве, обращенное туда, где в темноте гулял жаркий ветер и метались молнии. С тревогой в голосе она прошептала:

- Ты одержим, брат. Ты ведешь нас на заклание. Ты стал таким же безумцем, как Цебек.

Убаши даже не обернулся, отрезав сухо и нетерпеливо:

- Уходи, женщина. Тебе не дано этого понять.

Кедар-чаб помедлила, готовая возразить. Ей было жаль его — эту пугающую, почти детскую жажду славы и слепую веру в то, что его колеблющаяся душа вдруг обретет твердость стали, а спасение народа лежит за гранью немыслимых пустынь Азии. Но слова застряли в горле: она не могла выразить ни этих чувств, ни этих мыслей. А он сидел неподвижно, словно человек, объятый великим видением. И вдруг она увидела, как слеза сорвалась с его ресниц и упала в серебряную чашу, прямо в горящее масло. Глаза ее затуманились — в этот миг Кедар-чаб яснее постигла боль брата, но была бессильна что-либо изменить. Сестра нежно коснулась его плеча, но он оставался нем и напряжен, словно натянутая тетива. Она отступила. А Убаши, оставшись один, долго смотрел на серебряную чашу, роняя слезы туда, где в неумолимом пламени бились и гибли мотыльки…

На рассвете орда двинулась вглубь пустыни Арыскум. К полудню зной стал невыносимым. Сухой, раскаленный ветер, пришедший с юга, гнал тучи песка, иссушая редкую траву и превращая мир в удушливую пыльную завесу. Люди задыхались; старики падали без сил, истощенный скот валился на песок, не в силах подняться. К середине дня животные замирали, пытаясь укрыть головы в скудной тени карликовых саксаулов. Только волы, с бледными, иссохшими языками, продолжали свой тяжкий путь, упрямо волоча за собой перегруженные повозки.

Народ пытался подгонять измученных животных, скупо выдавая им остатки воды, но всё было тщетно. Вскоре даже люди — не говоря уже о вьючных животных — окончательно лишились сил и замерли на месте. Лишь тогда, с горестным опозданием, был отдан приказ об остановке.

Убаши, распорядившись встать лагерем, предложил перенести переходы на ночное время, пока не утихнет губительный ветер. Гонцы разнесли весть князьям и предводителям, и те дали свое согласие. Даже Цебек ответил загадочно: «Пусть хан ведет, как считает нужным — днем или ночью». Убаши дождался темноты, когда люди и скот немного пришли в себя, а песок остыл, и только тогда отдал приказ выступать.

Ночные переходы давались куда легче, хотя знойный ветер не утихал еще несколько недель, не давая передышки даже под покровом тьмы. С рассветом измученные люди бросались под телеги и черные войлочные шатры и тут же проваливались в тревожное забытье; животные, тяжело хрипя, распластывались на раскаленной земле, тщетно пытаясь укрыть головы в скудной тени саксаула. Но стоило наступить ночи, как воздух становился прозрачнее и свежее, а звезды в вышине казались мягкими, дарящими долгожданное облегчение.

Однако именно темнотой и воспользовались киргизы. Охранять растянувшуюся по пустыне орду ночью было куда сложнее, чем при свете дня. Крупный отряд налетчиков внезапно обрушился на отбившийся от основных сил аймак северного фланга. В царившей во тьме суматохе враги успели учинить кровавую расправу и грабеж прежде, чем подоспела помощь.

Весть о нападении молнией пронеслась по орде, всколыхнув пески Арыскума криками и паникой под безмолвным звездным небом.

- Киргизы! Снова они!

- Откуда весть?

- Аймак Одко, на севере...

- Перебили всех, прежде чем подоспели наши!

- И скот угнали! Тысячу голов!

- Пять тысяч, я слышал! Только что оттуда...

- Что же нам теперь делать?

Но продолжать путь днем было невозможно, даже когда стихал обжигающий южный ветер. Солнце с каждым днем поднималось всё выше, паля с беспощадной яростью. Воздух превращался в удушл