- -
- 100%
- +
- А Дондерков с нами? - допытывались подошедшие.
Солдаты лишь пожимали плечами:
- Мы знаем не больше вашего, соседи.
- А что насчет русских? Правда ли, что они идут на подмогу киргизам, чтобы ударить по нам?
- Если придут, - мрачно отрезал солдат, - встретим как должно, во что бы то ни стало.
- Иди, дед, за скотиной пригляди, - улыбнулся другой солдат, блеснув зубами в лунном сиянии. - Мы тебя в обиду не дадим.
Ночь неспешно угасала. Луна склонилась к западным водам Шалкара, а торгутское войско замерло длинной оборонительной линией к северу от колодцев. Субэдэй вместе с Норбо и Тулуку наконец отыскал свою роту среди людей Темуру. Весть о гибели Бату и его соратников легла на сердца гневом: по рядам пронесся глухой негодующий ропот, лица воинов помрачнели. В тишине слышался лязг железа — каждый проверял остроту клинков, надежность копий и готовность русских мушкетов. С приближением рассвета торгуты застыли в напряженном ожидании, готовые к схватке.
Киргизы и башкиры, пробираясь на юг через гари и пепелища, остановились поодаль, концентрируя силы на равнине между озерами Ринкул и Шалкар. Пустоту меж двух армий то и дело разрывали короткие стычки — разъезды киргизских и торгутских разведчиков прощупывали позиции друг друга в преддверии великой сечи. Но последние ночные часы прошли в звенящем затишье. Северные кочевники, скрытые тьмой, готовились к атаке на заре; в их сердцах, подогреваемых неистовыми криками мусульманских фанатиков, клокотала жажда крови и наживы.
Торгуты же хранили ледяное спокойствие. Многие из них — совсем юные, как Субэдэй и Норбо, — уже прошли свое боевое крещение под Кулагиной и на Мугоджарском перевале. Ожидая удара, они были куда серьезнее и рассудительнее, чем в первые дни великого исхода. Для торгутов война не была единственным смыслом существования, в отличие от полудиких башкирских и киргизских племен. Воспевать битву ради самой битвы или видеть в ней лишь способ обогащения торгуты считали признаком незрелости — уделом народов непросвещенных, которым нечего терять, кроме собственной жизни.
Изнуренные беспросветной нуждой, башкирские и киргизские племена Урало-Тобольского края стали идеальным послушным орудием в руках Траубенберга и Российской империи. Бывало, что эти люди, доведенные до отчаяния произволом жестоких царских чиновников, поднимали бунты, но тогда их усмиряли руками самих же торгутов, внушая тем, что они защищают свой достаток и свою культуру от нищих разбойников. Парадокс заключался в том, что те же самые племена, чьи невежество, бедность и фанатизм взращивались имперской властью, раз за разом натравливались на торгутскую орду, дабы не дать ей окрепнуть и обрести подлинное процветание.
Даже если эти племена и восставали против царского гнета, они никогда не помышляли о бегстве: оставаясь под сенью короны, киргизы и башкиры лишь приобретали. Одержимые мыслью о том, что торгутские богатства, которые, по их мнению, являлись их законной добычей как важный источник пропитания, могут навсегда ускользнуть из рук, они легко поддались на подстрекательство Траубенберга. Вновь обратившись к своему единственному «промыслу» - войне, их воины обрушили всю свою ярость на торгутов.
Те же, в свою очередь, были готовы стоять до последней капли крови, защищая свое достояние, ради которого и решились на великий исход из России. Культура созидания, искусство скотоводства и мастерство ремесел стали для торгутов самой сутью бытия. Любое посягательство на этот уклад — будь то алчные налоги, казенные указы или иное давление — воспринималось ими как покушение на свободу, куда более тяжкое, чем любые личные обиды или физическое угнетение.
Торгуты почитали войну делом суровой необходимости, подчиненным высшему долгу перед своим народом. Подобно тому как земледелец бережет плоды своего труда, воин обязан охранять саму среду, в которой этот труд возможен, защищая ее от любых посягательств. В военном искусстве торгуты достигли подлинного мастерства, однако использовали меч лишь как щит для защиты своего достояния, а не как орудие захвата чужих земель. На доблести воинов зиждилось всё наследие торгутского народа — их древняя пастушеская культура, кропотливо и бережно созидавшаяся веками.
Именно это осознание — когда каждый воин видел перед собой не только врага, но и свои стада, жену, детей, весь хрупкий уклад жизни, зависящий лишь от его стойкости, — наполняло мысли торгутов в предрассветный час, пока они замерли в ожидании киргизской атаки. Суровые и сосредоточенные, готовые к бою, они вглядывались в северную даль, собираясь защищать то, что им дорого, ценой собственной жизни.
Незадолго до рассвета, когда луна почти растаяла в бледнеющем небе, в передних рядах воинов началось движение.
На темную равнину вынесли гигантскую фигуру, сшитую из черного войлока, набитую сухой травой и облаченную в тяжелые доспехи. Это было воплощение «демона войны» — по древнему торгутскому обычаю, чучело установили поодаль от строя.
Вскоре из теней выступила группа лам в желтых и алых одеяниях. Бросая тревожные взгляды на север, они ударили в барабаны и кимвалы, оглашая равнину тягучим гулом ритуальных рогов. Приближаясь к чучелу, они всё время озирались в поисках вражеских лазутчиков — киргизов или башкир.
Когда над полем взметнулось великое боевое знамя торгутов с ликом бога битвы, ламы, завершив обряд, поспешно отступили. Следом за стягом вперед бросился отряд воинов: они осыпали «демона войны» градом стрел и копий, сбили его с ног и подожгли, вонзив знамя прямо в пылающее чрево поверженного идола. От гиганта не осталось ничего, кроме горстки пепла, а над остывающим полем, под трепет боевого полотнища, забрезжил рассвет.
Над торгутскими рядами, застывшими в предрассветной прохладе, воцарилась звенящая тишина. Где-то в безмолвной пустоте степи отчетливо и печально пропела птица — и в этот миг тишину разорвал гром атаки.
На крайнем восточном фланге из предрассветного мрака стремительно вынырнул крупный конный отряд киргизов. С дикими гортанными криками, размахивая копьями и мечами, они врывались в строй, но, едва встретив отпор, тут же разворачивали коней и бросались наутек. Огнестрельного оружия у них было мало. Редкие выстрелы тонули в топоте копыт, когда нападавшие, оглядываясь, палили через плечо. Торгуты отвечали залпами мушкетов, и их всадники, словно сорвавшиеся с цепи, бросались в погоню.
С первыми лучами солнца подобные налеты — на первый взгляд бессмысленные и суетливые — стали повторяться по всей линии фронта. Стало очевидно: стратегия киргизов проста — измотать противника, заманить его в погоню и расшатать монолитный боевой порядок. Однако торгуты разгадали этот замысел: всякий раз, проскакав лишь малую часть пути, они неизменно разворачивались и возвращались на исходные позиции. Увидев, что уловка не приносит плодов, киргизы вместе со своими союзниками-башкирами решились на отчаянный шаг — массированный удар, обрушиваясь на них со всех сторон одновременно.
Теперь сами нападавшие всё чаще оказывались в ловушке: быстрые кони торгутов, подобно ловчим сетям, отрезали им пути к отступлению, загоняя врага в тупики среди невысоких гряд и пологих оврагов Шалкарской равнины.
К утру поле боя превратилось в кипящее море маневров. Боевые группы дробились, смещались, соединялись и вновь растворялись, сливаясь в яростные водовороты конной сечи. Наконец, на просторах равнины сошлись в смертельной схватке сорок пять тысяч воинов.
Там, где бой распадался на локальные стычки, торгуты сохраняли железную дисциплину и выдержку, тесня врага слаженными групповыми маневрами. Их крепкие, резвые кони метались по полю, словно свора обученных охотничьих псов. Стреляя на полном скаку через плечо и осыпая противника градом копий, торгуты раз за разом описывали круги вокруг ошеломленных врагов, методично сминая их ряды.
Киргизские и башкирские воины багровели от ярости. Выкрикивая мусульманские проклятия в адрес буддийских и шаманских «неверных», они с фанатичным неистовством бросались в ближний бой, предпочитая холодную сталь дистанционной перестрелке. В пылу рукопашной, ослепленные гневом, они обрушивали удары копий, кинжалов и мечей на своих хладнокровных противников, которые встречали этот яростный натиск с ледяным спокойствием степных хищников.
Субэдэй оказался в самом сердце кровавой круговерти. Вражеское копье полоснуло его по щеке; в тот же миг, вспомнив недавнюю схватку с Бераном, он перехватил древко и вогнал его в горло нападавшему, машинально смахивая кровь с пылающей кожи. В другой раз судьба свела его с исполином-киргизом, который, размахивая тяжелым турецким мечом, визжал, словно одержимый. Этот великан успел обезглавить нескольких друзей Субэдэя, прежде чем молодому торгуту удалось подобраться к нему вплотную. Вцепившись в могучего врага, Субэдэй по самую рукоять вогнал кинжал в его спину.
Киргиз закружился на месте, разинув рот в немом изумлении. Не успел он вывалиться из седла, как его рука совершила предсмертный взмах, срезав носок сапога Субэдэя. Вырвав окровавленный клинок из слабеющих пальцев врага, Субэдэй вновь ринулся в гущу боя. Всё это время он не оставлял надежды настичь предводителя киргизов — Берана. Однажды ему почудилось, что он заметил этого надменного дикаря вдали, и, пришпорив коня, он бросился за ним. Но Беран — если это был действительно он — словно растворился в мареве. До самого конца битвы, в свалке ли ближнего боя или в пылу погони, Субэдэю больше не довелось увидеть человека, чья жизнь некогда была в его власти и о чьем помиловании он теперь горько жалел.
Земля стонала под копытами, вздымая густые облака пыли там, где скудная трава была втоптана в прах. Воздух дрожал от диких воплей и предсмертных стонов башкир, киргизов, торгутов. На юге люди орды следили за исполинскими пыльными столбами, плывущими под безжалостным солнцем; они ловили каждый звук, пытаясь разобрать в этом гуле, смутном, как шум далекого прибоя, ход сражения, и чутко втягивали ноздрями горький запах пороховой гари, приносимый ветром. У колодцев Нош-Бирмак и Биш-Кудук работа не затихала: водовозы наполнялись под прикрытием сильного гарнизона, готового отразить любой прорыв врага. А на севере, на переднем крае, по мере того как солнце клонилось к полудню, хаос и ужас смерти становились лишь неистовее.
Киргизы, измотанные в череде маневренных стычек и яростных рукопашных схваток, отступили по всей линии фронта. Однако, едва солнце достигло зенита, они предприняли отчаянную фронтальную атаку на позиции торгутов.
Торгуты мгновенно перестроились для массового боя. Стрелки передали коней в тыл и залегли, вжимаясь в землю за гребнями холмов и любым естественным укрытием. Позади них, пригнувшись, в ожидании своего часа замерли лучники, доселе лишь изредка вступавшие в дело; они наложили на длинные луки тяжелые двухфутовые (длиной 64 см) стрелы, целясь поверх голов стрелков. В тылу, готовые к сокрушительному удару, застыли конные отряды копейщиков и мечников.
Когда обезумевшие от ярости и горечи поражения полчища киргизов и башкир ринулись на позиции торгутов, стрелки встретили их убийственным залпом, вмиг охладившим пыл нападавших. Вслед за ними отозвались лучники: их мощные стрелы разили людей и лошадей прямо на полном скаку. И тогда, сквозь заранее оставленные в строю проходы, из-за спин пеших стрелков вихрем вырвалась торгутская конница, обрушиваясь на дрогнувшего врага градом копий и ослепительным стальным блеском мечей.
Киргизские ряды не выдержали напора и, последовав примеру башкир, обратились в беспорядочное бегство. Земля, еще недавно гудевшая от топота, была усеяна телами людей и павших коней. Лошади, спотыкаясь о трупы, с размаху сбрасывали седоков. Киргизские вожди тщетно пытались сплотить своих воинов, но торгутскую конницу, превратившуюся в неостановимую победную лаву, было уже не удержать.
Торгуты гнали разбитого врага по пыльной, обагренной кровью равнине. К северу тургайские пастбища, еще недавно опаленные полуденным зноем, затихли, окутанные черным саваном гари. Киргизы и башкиры бежали без оглядки, и лишь на выжженых землях Тургая, за водами озера Ринкуль, там, где безмятежная синева Шалкара встречается с горизонтом, победоносные торгутские воины наконец прекратили свое суровое преследование.
Русская армия так и не показалась. Не пришли на помощь и люди Галдана и Дондеркова с южных рубежей. Пять тысяч киргизов и башкир навеки остались лежать на Шалкарской равнине; над полем брани медленно оседала пыль, кровь запекалась под беспощадным солнцем, а рядом, на истоптанной земле, застыли четыре тысячи павших торгутов. Но жизнь брала свое: к колодцам Нош-Бирмак и Биш-Кудук по-прежнему тянулись обозы. Водоносы терпеливо наполняли бурдюки, готовясь к долгому переходу через неведомые пустыни, куда теперь лежал путь торгутов.
Глава 5.
Утром 28 апреля 1771 года торгуты покинули берега озера Шалкар, взяв курс на юго-восток — в сторону Арыскума, безжизненной желтой пустыни.
Весна выдалась суровой: воздух был сухим и знойным, а скудная трава не давала сил измученным стадам. Окот овец проходил тяжело, потери были велики, и скот, приближавшийся к сезону отела, едва держался на ногах.
В сердцах людей теснилась тоска по прежним весенним кочевьям — по пути от Волги к летним пастбищам у озера Биш-Уба, где степь утопала в сочной зелени и синеве вод, холмы волновались под белоснежными облаками, стада множились и радовал глаз яркий красочный ковер полевых цветов. С горечью вспоминали они и благодатные тургайские земли - ныне опустевшие, почерневшие и отданные на растерзание стервятникам и киргизам.
И всё же это была весна. Почти две недели с северо-восточных холмов веял мягкий ветер, напоенный сладким, свежим ароматом, и редкие пучки травы еще хранили свою зелень. Люди начали улыбаться, чаще находили повод для шуток, а по вечерам заводили песни о любви и счастье, облачаясь в легкие летние одежды ярких синих и серых тонов. Среди скудной растительности пробивались тюльпаны и верблюжья колючка, над головами кружили белые крачки, орлы и коршуны, ласково дул весенний ветерок, и сама природа словно благоволила путникам.
Надежда вновь разлилась по торгутской орде, подобно мимолетному цветению пустыни, майским краскам, тихим закатам и безмятежному утреннему свету. Киргизы и башкиры исчезли - угроза со стороны свирепых врагов, казалось, наконец отступила. Но даже победа на Шалкарской равнине не вызвала у людей той исступленной, воинственной радости, что когда-то ликовала в Мугоджарах. Слишком многое пришлось пережить, слишком тяжелы были утраты, а будущее оставалось окутанным туманом. Они приняли триумф со смирением, мысленно благодаря измученное войско и вознося молитвы шаманским и буддийским богам за то, что казалось им долгожданным окончательным избавлением от русских и северных дикарей. По дороге на юго-восток мысли о древней родине — Джунгарии, затерянной где-то далеко за восточными песками, — в эти обманчивые весенние дни наполняли торгутскую орду тихой надеждой и обретенной верой в путь.
Совет торгутов постановил единогласно: двигаться к отчим землям, к подножию китайского Тянь-Шаня. Куда еще было податься? Где еще измученный народ мог обрести покой? Рабдан, племянник Чокту, говорил с жаром: Джунгария — колыбель торгутской свободы, она вновь примет своих сынов, и вновь задымят над ее просторами торгутские кибитки. Момотубаш, еще не оправившийся от ран, полученных в битве при Шалкаре, лишь мрачно усмехнулся в ответ на пыл юноши:
- А если китайцы думают иначе?
- Это наша земля, — вспыхнул Рабдан. — Благодатный край, его хватит на всех, и за него стоит сражаться.
- Верно, — поддержал его Убаши. — Куда достойнее проливать кровь за такой край, чем за выжженные пустыри, где нам нет места.
- Быть может, удастся договориться с богдыханом? — предложил Шеаренг. — Всяко лучше, чем гнуть спину перед царицей.
- Лишь бы ценой сделки не стала наша свобода! — вновь с жаром воскликнул юноша.
- Рабдан говорит дельные вещи, — кивнул Чокту.
- Всякое может случиться, — пробормотал Цебек. — Джунгария еще далеко. Дойдем — увидим.
- Гляди-ка, — проворчал Темуру, косясь на него, — добился своего и стал теперь кроток, как жаворонок.
Убаши тревожно обвел взглядом присутствующих:
- Значит, мы единодушны?
- На всё воля Небес, — с набожным вздохом отозвался лама Лоузанг.
Когда решение Сарги прозвучало над водами Шалкара, народ орды отозвался тяжелым вздохом: люди осознавали, сколько еще суровых пустынь и негостеприимных земель им предстоит преодолеть. Но жалоб почти не было. Все чувствовали: наконец-то они движутся к своей истинной цели. И по мере того как караван продолжал свой путь, в сердцах людей оживали грезы о сказочных вершинах Тянь-Шаня: о Хан-Тенгри с его ослепительной ледяной короной, о высокогорных долинах и сочных пастбищах плато Юлдуз, о живительных прохладных водах реки Или — об их легендарной родине Джунгарии. Подобно яркому миражу, возникшему в прозрачном весеннем воздухе, эти мечты вели торгутов с новой надеждой в безмолвные пески Арыскума.
Стояла прекрасная весенняя погода, однако движение орды замедлилось до шага изнуренных путников. Волы и скот едва переставляли ноги, с трудом волоча повозки, перегруженные бочками, доверху наполненными водой: теперь, когда многие телеги сгинули в стычках с киргизами и на выжженных тургайских землях, на оставшиеся легла двойная ноша. Измученные животные то и дело замирали, пытаясь перевести дух. Ночами они щипали скудную траву, а драгоценную воду приходилось делить между стадами и отарами чуть ли не по каплям. Ягнята всё чаще рождались мертвыми, молодняк был хилым, а их матери, лишенные сил, нуждались в покое, которого не могли обрести.
Беда не обошла и людей. Дети появлялись на свет слабыми, порой нежизнеспособными или отмеченными увечьями, а роды становились для женщин долгим и мучительным испытанием. В орде еще оставались запасы провизии, и многие пытались объяснить происходящее лишь бесконечной дорогой и отсутствием отдыха. Однако в тени кибиток уже ползли тревожные шепотки: люди толковали о черной магии русов и киргизов, преследующих их по пятам и насылающих проклятия на всё живое.
Эти невзгоды, замедляя ход орды, тяжелым грузом ложились на плечи кочевников. Повозки жалобно стонали под палящим солнцем, колеса глубоко вязли в сыпучих песках, и даже привычные к скачке кони утратили свой пыл, погружаясь в безмолвие пустыни Арыскум. Лишь собаки, с визгом снуя между телегами, с высунутыми от зноя языками и прижатыми к земле брюхами, суетливо метались в поисках хоть капли воды или крохи еды. Несмотря на ясную погоду, орда всё медленнее, словно против собственной воли, втягивалась в самое сердце Желтой пустыни.
Тринадцатого мая, среди блеклых тростников Арыс-Куля — солончака, затерянного в северных пределах пустыни, — судьба уготовила им любопытное охотничье происшествие.
Хоочин, отказавшийся следовать за дочерью Гашун в улус Цебека, оставался при Субэдэе, сопровождая большой отряд разведчиков. Вместе с ним шли еще несколько стариков — упрямые охотники, чья жизнь была немыслима без верных беркутов и своры гончих. Они тешили себя надеждой на богатую добычу, но пустыня продолжала хранить молчание.
Здесь почти не было жизни. Лишь изредка из-под редких пучков пожухлой травы или колючего саксаула с шумом срывались рябки да серые куропатки — они чуяли опасность задолго до того, как к ним приближались всадники с собаками. Даже в сумерках, когда пески окутывали тени, лишь на мгновение мелькали призрачные силуэты тушканчиков.
С наступлением ночи пустыня остывала, становилось прохладно, и отряд оживал у костров. Солдаты собирали охапки хрупкого безлистного саксаула — корявого пустынного кустарника, который вспыхивал жарким, неистовым пламенем. Сидя на остывающем песке у костра, воины вели неспешные беседы о Джунгарии и о битве при Шалкаре. Порой кто-то из них затягивал старую балладу, но внезапно умолкал, оглядываясь по сторонам. В такие минуты над лагерем повисало гнетущее молчание: вспоминали Бату — безвременно ушедшего певца и сказителя, чей голос теперь затих навсегда. Всю ночь суровые глаза воинов всматривались в непроглядную темень, ожидая налета киргизских или башкирских конников, но те так и не появлялись.
Чем дальше продвигался отряд, тем скуднее становился мир вокруг: птицы исчезли вовсе, остались лишь ящерицы да змеи. Собаки изнывали от голода и томительного беспокойства, а огромный беркут в кожаном клобуке, сидевший на запястье Хоочина, нетерпеливо скреб когтями по плотной перчатке. Старики, с досадой кляня безмятежное, пустынное небо, размахивали своими охотничьими дубинами — тяжелыми палицами с увесистыми железными набалдашниками.
Тринадцатого мая, когда переменился ветер, отряд достиг солончака Арыс-Куль. Хоочин, прикрыв глаза ладонью от слепящего света, вглядывался в бесконечные желтые пески, где лишь чудом теплилась редкая зелень, да пробивались первые весенние цветы. На его правой руке, опиравшейся на подставку, переминался с лапы на лапу хищник в клобуке.
Хоочин тяжело вздохнул.
- Год засушливый, - промолвил он наконец. - Худой год.
- Отчего же так, дядя? - спросил Субэдэй.
Хоочин указал узловатой, подрагивающей рукой на горизонт, где расстилался Арыс-Куль:
- Вон над тем болотом — лишь марево да пустота. Видать, воды совсем не осталось: солончак мертв, земля испила всё до капли.
Вдали, под напором горячего южного дыхания, поблескивая на солнце, клонился бледный тростник Желтого озера. Над болотом висела тусклая, неподвижная дымка. А далеко на юге, на многие версты вокруг, над медленно бредущей ордой стояло тяжелое облако пыли. Голодные, изнуренные зноем собаки бежали далеко впереди, припав животами к раскаленной земле. Казалось, весь мир затянуло той же мертвенной пеленой, что и солончак, замкнув горизонт в душное кольцо низких летних облаков.
Внезапно тишину разорвал собачий визг. Среди поваленных, покрытых солью тростниковых зарослей псы напали на след. Зверь метнулся из болотистого логова, круто развернулся и, почуяв недоброе, бросился наутек, пересекая путь отряду. Хоочин среагировал молниеносно: его рука взметнулась вверх, одним резким движением он сорвал клобук с головы беркута.
Огромная птица, словно выпущенная из тетивы стрела, взмыла ввысь, тяжело и властно рассекая воздух мощными крыльями. Зависнув на мгновение в зените, высматривая добычу, беркут сложил крылья и, блеснув на солнце темным оперением, камнем рухнул вниз, преследуя испуганного зверя.
В рядах мужчин послышалось разочарованное ворчание.
- Всего лишь дикие собаки! — с брезгливой гримасой бросил кто-то.
Но Хоочин, прищурившись от нещадного солнца, следил за охотой с нескрываемым профессиональным азартом. Взгляд его прояснился, а рука, еще минуту назад казавшаяся немощной, крепко сжала перчатку: он любовался филигранной работой своего питомца. Беркут, точно стрела, настиг бегущую собаку, вонзил когти в хребет и коротким, выверенным движением погрузил клюв в основание черепа несчастной жертвы.
- А! — восторженно выдохнул Хоочин. — Хорош, беркут!
Тем временем в чаще тростника охотничьи псы окружили остатки одичавшей стаи. Старики, с сухим треском проламываясь сквозь ломкие стебли, сужали кольцо, нанося глухие удары тяжелыми дубинами по загнанным животным.
Молодые воины, не находя в этой кровавой потехе доблести, отвернулись. Хоочин, бережно надев на птицу кожаный клобучок, вместе с Субэдэем направился к краю болота.
Среди тростника поблескивали солоноватые лужи; при порывах горячего ветра, шевелившего сухую траву, кристаллы соли вспыхивали на воде, словно рассыпанное серебро.
Старики же, казалось, утратили рассудок. Неистовствуя, они забыли, что охота на столь жалких тварей недостойна воина. Охотничьи псы, брызжа слюной и визжа от первобытного возбуждения, вгрызались в задние лапы своих диких сородичей. Едва поверженные животные падали, содрогаясь в предсмертных конвульсиях, как свора, оскалившись, с рычанием набрасывалась на них, жадно разрывая плоть. Псы терзали своих собратьев, словно обезумев, а старики вторили им дикими криками, упиваясь жестокостью этой яростной расправы.
Солоноватые лужи быстро окрашивались в тусклый, ржаво-красный цвет, а бледный тростник безмолвно покачивался на горячем ветру, равнодушно взирая на эту кровавую жатву в сердце выжженной пустыни.
Хоочин вздрогнул.
- Когда псы начинают пожирать друг друга, — негромко произнес он, — людям самое время насторожиться.
Субэдэю зрелище было столь же неприятно, как и старому Хоочину, но он лишь ответил с мрачной усмешкой:
- Что-то ты сдаешь, Хоочин, размяк совсем. Неужто в овцу превратился?
- Нет, — отозвался Хоочин, вглядываясь в туманную дымку горизонта. — Но в годину великой засухи люди ничем не лучше псов.
Весь день на юге теснились призрачные тучи. Смешиваясь с песком и пылью, поднятыми бесчисленными копытами могучей орды, они плотной пеленой затягивали сумеречное небо. Однако дождь так и не пролился — ни в ту ночь, ни после. Из тьмы с юга тянул сухой обжигающий ветер, а над самой кромкой горизонта, в глубине грозовых облаков, беззвучно полыхали зарницы.