- -
- 100%
- +
По мере приближения к цели воздух наполнился тревожным эхом: со стороны форта доносились редкие ружейные выстрелы, а где-то вдалеке, вдоль русла реки, нарастал гул приближающегося авангарда Убаши-хана.
Кулагина крепость, словно суровый страж, возвышалась на древнем кургане у восточного берега Яика. Окрестности были расчищены: лес вырубили до самой воды, обнажив пространство на полторы версты к северу и югу. Укрепление служило ключом к водной артерии, контролируя важную переправу, где сходились пути — Саратовская дорога и военный тракт, уходящий на северо-восток, к Оренбургу.
Достигнув края поляны, Субэдэй и его воины остановились.
В лунном свете стены форта отливали холодным серебром. С луковичного купола церкви доносился тревожный, режущий слух перезвон колоколов. Войска Темуру и Чокту, подобно стае хищников, описывали широкий круг у подножия кургана, на вершине которого замерла крепость.
Тяжелые деревянные ворота, через которые совсем недавно прошли киргизы, оставались приоткрытыми. За ними, над истоптанной землей, покачивались фонари, выхватывая из темноты силуэты всадников, а в морозном воздухе отчетливо звенели резкие русские команды. Вдоль крепостных стен застыли часовые: их мушкеты, словно жала, были нацелены на торгутских воинов.
- Ну вот мы и на месте, – с нескрываемым возбуждением произнес Субэдэй, обращаясь к Берану. – Здесь ты отдашь нам Норбо и повернешь коня к форту.
Беран, держа дистанцию в десяток конских корпусов, одарил его надменной ухмылкой.
- Выдели одного из своих людей, пусть проводят нас до середины пути. Иначе торгуты, не связанные твоей клятвой, ударят в любой момент.
Субэдэй нахмурился, признавая правоту врага: яростные выкрики воинов Темуру и Чокту, доносившиеся со стороны, не сулили ничего доброго. Однако его соратники, теряя терпение, уже начали наседать на Берана, угрожающе сжимая поводья.
- Отдай нам Норбо! — гремели их голоса.
- Стоять, псы! — рявкнул Беран. Его спутник, в качестве предупреждения, полоснул ножом по одежде пленника. — Я отдам его лишь тогда, когда сам того пожелаю!
В этот миг Норбо, до того хранивший молчание с самого момента пленения, наконец подал голос, но слова его потонули в тяжелом, надсадном хрипе:
- Не надо, Субэдэй! Это ловушка... ты ничего не добьешься!
- Но он дал слово, – неуверенно возразил Субэдэй, – и я тоже. Бату, поезжай с нами к форту.
Торгуты неохотно расступались, глухо ворча, словно потревоженная стая хищников. Они провожали Берана и его спутника тяжелыми, полными ненависти взглядами, угрожающе потрясая мушкетами.
Субэдэй и Бату двинулись следом, держась поодаль, с киргизами между ними. Чем ближе они подходили к холму, на вершине которого мрачно высились стены форта, тем плотнее становился воздух, наэлектризованный напряжением. Внезапно за тяжелыми воротами поднялся нестройный гул, переходящий в яростные крики. Субэдэй обернулся: часть его людей, не выдержав, сорвалась с места и во весь опор бросилась в погоню.
Поняв, что хрупкое перемирие рассыпается в прах, он крикнул Берану:
- Брось нашего человека и убирайся к воротам!
В тот же миг из крепости высыпал отряд казаков, лавиной устремившись вниз по склону. Беран и его спутник, резко пришпорив коней, вместе с Норбо рванули навстречу, ныряя в гущу русских всадников.
Казалось, казаки не подозревали, что против них стоят всего несколько сотен торгутов, и с яростным криком бросились в атаку, обнажив сабли и наставив мушкеты. Но тут, подобно грому среди ясного неба, с опушки леса донесся оглушительный клич: главная колонна Убаши-хана вырвалась из укрытия, галопом обрушившись на расчищенную равнину. Торгутские всадники наводнили поле, осыпая противника градом стрел и тесня казаков обратно к истоптанному склону холма.
Субэдэй застыл посреди хаоса, оглушенный предательством Берана и с горечью осознавая собственную доверчивость. Тяжелые ворота форта с грохотом захлопнулись за последним казаком, и с крепостных стен ударили мушкеты. Торгуты, видя опасность, с победными криками отхлынули за пределы досягаемости пуль. И только Субэдэй остался неподвижен — он сидел на коне у подножия холма, словно каменное изваяние.
Мушкетная пальба постепенно стихла, и из крепости донесся оклик, адресованный Субэдэю.
Словно очнувшись от тяжелого сна, он направил коня прямо к крепостным стенам. Его товарищи, оставшиеся далеко на другом конце поляны, с тревогой следили за одинокой темной фигуркой всадника, четко вырисовывавшейся на фоне залитого лунным светом снега, опасаясь за его жизнь. Люди на стенах, пораженные его отвагой, невольно опустили мушкеты и подались вперед, вглядываясь в смельчака.
Подъехав почти вплотную, Субэдэй возвысил голос:
- Где эта киргизская собака Беран - воин, лишенный чести?
Казак наклонился так низко, что Субэдэй мог разглядеть косоглазие в его глазу и почувствовать зловонное дыхание — тяжелый, спертый дух, напоминающий застоявшийся воздух в натопленной зимней кибитке.
- Так ты говоришь по-русски, маленький богатырь? — произнес казак с оттенком невольного восхищения. — Погоди, я позову командира.
Субэдэй не испытывал страха, глядя на суровые, изможденные лица людей, облепивших край стены. Теперь, вблизи, он видел трещины в глине и торчащую из стен солому — то, что издалека казалось неприступным сказочным замком, мерцающим в лунном свете, на деле оказалось лишь жалким строением. Запах гнили изо рта, донесшийся сверху, случайный чих, пронесшийся вдоль стены, внезапно дали ему понять: перед ним такие же люди, как он сам, смертные и земные.
- Где Беран? — выкрикнул Субэдэй еще громче. — Где тот, кто дал слово вернуть нашего человека в обмен на свою жизнь?
По рядам защитников крепости пробежал нестройный гул. Это были лихие люди, собранные со всех окраин, в том числе криминальных и авантюрных уголков империи, для продвижения ее границ на юг; они называли себя именем, позаимствованным у самого дикого племени азиатской равнины - казахов, но даже в этой среде, где закон был лишь тенью, понятие о чести сохраняло свой вес. Поэтому, услышав призыв Субэдэя, казаки одобрительно загудели, признавая правоту его слов.
Командир, тяжело дыша и раскрасневшись от мороза, вскарабкался на бруствер. Субэдэй отступил на несколько шагов по скользкой земле, чтобы лучше видеть русского офицера. Тяжелая шуба лишь подчеркивала его тучность. Он повернулся к стоявшему рядом Берану:
- Беран.
Тот тут же появился рядом с ним.
- Правду ли говорит этот торгут? — спросил командир.
- Нет, — отрезал Беран. — Этот торгутский шакал нарушил свое слово прежде, чем я успел исполнить свое.
- Лжешь, как киргизская собака, — парировал Субэдэй.
Лицо Берана, до этого бледное и холодное, словно освещенный луной металл доспехов, побагровело.
- Тот, кто посмел сказать такое о Беране, - не жилец, — прорычал он. — Я с радостью проткну твое сердце копьем или перережу твою глотку ножом.
Он скрестил руки на груди и нахмурился, но Субэдэй лишь усмехнулся в ответ.
- Хорошо, — сказал он. — Встретимся на рассвете на ровной земле. Если я проиграю — волен идти, куда пожелаешь. Но если победа будет за мной, Норбо вернется, а ты отдашь мне своего коня и доспехи.
- Даю тебе свое слово, пес, — процедил Беран.
- Твое слово не стоит ломаного гроша — ни живого, ни мертвого, — отрезал Субэдэй.
- На рассвете ты умрешь, — прошипел Беран. Лицо его вновь стало мертвенно-бледным, прежде чем он развернулся и скрылся из виду.
Русский командир тяжело вздохнул. На его каракулевой шапке и тяжелой шубе начал оседать иней. Опершись на холодную стену бруствера, он спросил:
- Зачем вам, ребята, создавать столько проблем? Почему бы просто не вернуться домой, вместо того чтобы выбивать нас из постелей посреди ночи?
Субэдэй пожал плечами:
- Мы не желаем вам зла. Мы воюем только с вашей царицей и ее человеком Кичинским.
- Да, но мы тоже в Кулагиной, — возразил командир. — Мы — люди Ее Императорского Величества. Вам, торгутам, выдали оружие и боеприпасы для борьбы с киргизами, а не с нами. Зачем же вы пришли осаждать нас теми же самыми мушкетами?
Субэдэй вновь пожал плечами:
- Вы сами открыли ворота киргизам.
- Наш долг — обеспечивать равную защиту всем подданным Ее Императорского Величества, — последовал ответ командира.
Субэдэй на мгновение запнулся, словно подыскивая слова. Он внимательно изучал глубокие морщины и багровые пятна на лице командира, прежде чем продолжить:
- Вы вооружаете мой народ против киргизов, а затем вооружаете киргизов против нас. Эта игра затянулась, — медленно произнес он. — Что ж, защищайте киргизов. Что касается нас, мы — не подданные царицы, и защищать себя будем сами.
Командир тяжело и сердито задышал.
- Ты не понимаешь сути, — отрезал он. — Пришлите кого-нибудь более разумного для переговоров.
- Я приехал не для того, чтобы договариваться, — ответил Субэдэй и развернул коня.
Он начал спускаться со склона, не оглядываясь. Лишь когда лунный свет, подобный тонкому белому дыму, залил широкую поляну, и он увидел, как далеко впереди, у кромки леса, чернеет кольцо торгутского войска, до него дошло безрассудство собственного поступка. Он ведь сам подставился под дула казачьих мушкетов, бросив вызов не только Берану, но и самому русскому командиру. Холодное предчувствие — то ли сомнение, то ли страх — сжало грудь. Субэдэй пришпорил коня и во весь опор помчался к костру, пылавшему у замерзшей реки, вытекающей из леса, с ходу врываясь в круг людей, собравшихся у потрескивающего пламени.
- Что случилось, Субэдэй? — раздались встревоженные голоса. — Где Норбо?
- Это был безрассудный и пустой жест, — проворчал Темуру, едва скрывая торжествующий блеск в глазах.
- Дай ему рассказать, что произошло, — вмешался Убаши Хан.
Субэдэй вспыхнул и, запинаясь, принялся излагать события. Тем временем речной лед, сжимаясь от мороза, гулко трещал, словно живое существо. Ночь становилась невыносимо холодной; даже языки пламени казались лишь острыми ледяными копьями, разбивающимися о холодное металлическое небо. Когда Субэдэй закончил свой рассказ, Убаши-хан заявил:
- Никто из наших не пойдет туда на переговоры. Им нельзя верить!
- Разумеется, — ехидно подхватил Темуру. — Ты ведь не позволишь Субэдэю — всего лишь мальчишке — в одиночку тягаться с таким вождем, как Беран.
Но хан внимательно вглядывался в высокую, стройную фигуру Субэдэя и его худое, одухотворенное лицо, словно пышущее неукротимым огнем энтузиазма.
- Он уже не мальчик, — произнес наконец Убаши. — Он поступил мудро. Пусть сразится с Бераном.
- Как скажешь, — буркнул Темуру, нехотя отступая.
Бату, до этого пристально изучавший куртку Субэдэя в том месте, где овчина была испачкана и порвана, ткнул пальцем в дыру.
- В тебя стреляли, — констатировал он.
Субэдэй с любопытством заглянул под халат. Нащупав прижавшуюся к телу холодную пулю, он извлек ее и, едва взглянув, небрежно швырнул в костер. Оскалив в усмешке белые зубы, он снова устремил взгляд к далекому форту, блестевшему в ночи, словно капля ртути.
Глава 7.
Утро выдалось пронзительно холодным и ясным. На востоке гряда облаков, подобно тяжелому железному щиту, заслоняла восходящее солнце, позволяя лишь багряному, леденящему рассвету просачиваться из-за своего края. Этот призрачный отблеск придавал крепости, застывшим на стенах фигуркам дозорных и даже ровной земле странный, искаженный, почти нереальный облик.
Бату, давно уже проснувшийся и не смыкавший глаз, тронул за плечо Субэдэя, едва завидев, как над крепостными стенами поднимаются густые столбы дыма — верный знак утренних костров. Субэдэй сонно потер глаза, но, осознав увиденное, вмиг сбросил оцепенение. Его белая кобыла, Бар-Куль, стоявшая неподалеку, была покрыта плотным слоем инея; если под лунным светом она казалась облитой парным молоком, то теперь ледяная корка на ее густой зимней шерсти при каждом движении звенела, словно россыпь крошечных колокольчиков. Субэдэй вскочил на ноги, сбросив на промерзшую землю тяжелую овчинную шубу. Бату подал ему торгутский панцирь — сплетение грубой коровьей кожи и вороненых железных пластин. На доспехе отсутствовала спина, как того требовал суровый торгутский обычай, дабы у воина не возникало даже мысли о бегстве с поля боя, и он не должен был оставлять врагу даже тени сомнения в своей решимости, ибо путь к отступлению был закрыт навсегда. Молча, сосредоточенно, Бату и Субэдэй принялись затягивать тугие кожаные ремни доспехов.
Пробуждаясь, воины стягивались к ним, чтобы посмотреть на приготовления и дать совет. Мнения о доспехах киргизского вождя разнились: одни клялись, что кожа их мягка, словно масло, другие же верили, что на них лежит печать древнего колдовства, делая их неуязвимыми для любого оружия. Неудивительно, что и советы о том, как Субэдэю вести этот бой, звучали наперебой и противоречили друг другу. Но подошедший Темуру, чей голос сразу заглушил шум толпы, произнес веско:
- Беран облачен в кольчугу работы кубечинских мастеров. Такую броню не возьмет ни одно копье — разве что в пояснице, где сходятся края полотна. Держи кинжал наготове вместе с копьем и позволь ему сделать первый выпад. А когда он раскроется — сбей его с седла и вгони лезвие прямо в спину.
Субэдэй слушал эти речи, но сердце его уже сжигало нетерпение. Когда он взобрался в седло, сжимая копье, и замер в ожидании слов напутствия от Убаши-хана и своего отца, мышцы его звенели от напряжения. И вдруг над заснеженной равниной раздался трубный зов из крепости — резкий, пронзительный звук, вонзившийся в морозный воздух, словно острие вражеского копья. Субэдэй развернул коня.
Тяжелые деревянные ворота Кулагиной крепости с грохотом отворились, и в проеме, подобно видению, возникла фигура киргизского вождя, закованная в ослепительное серебро.
Субэдэй глубоко вдохнул, на миг обведя взглядом кольцо торгутских войск, плотно обступивших крепость. Кое-где свет причудливо играл на наконечниках копий и стволах мушкетов, заставляя их казаться гибкими ивовыми прутьями, какими погоняют коней на летних скачках. В памяти внезапно вспыхнули картины того безмятежного времени: знамена, трепещущие на теплом ветру; тихий смех старейшин и шепот женщин у шатра Убаши; бездонное небо, натянутое над степью, словно голубой купол. Он вспомнил, как когда-то, в порыве детской жажды приключений, нашел в густой гриве своего пони красный шелковый бант — крошечный талисман, суливший удачу. И сейчас, в этот решающий миг, эта память отозвалась в нем ясным, как сталь, предчувствием: Кедар-Чаб не оставит его, и победа будет за ним.
За спиной Субэдэя взметнулся оглушительный рев, и этот крик, подобно боевому кличу предков, придал ему сил. Он сжал бока кобылы коленями, и обжигающий морозный воздух, острый, как лезвие, хлестнул по лицу. Субэдэй рванулся вперед, слегка волоча за собой копье и чувствуя тяжесть кинжала у бедра.
Беран летел ему навстречу, спускаясь по склону. Даже на расстоянии Субэдэю чудилось, что он видит эти надменные, немигающие глаза врага и слышит тяжелое, свистящее дыхание его скакуна. Субэдэй подался назад, прижав ноги к ребрам своей кобылы и готовя копье к удару, заранее просчитывая траекторию их сближения. В тот миг, когда их пути пересеклись, мир сузился до зрачков противника, устремленных на его торгутский нагрудник, до темного, зловещего блеска персидского наконечника и оскаленных белых зубов Берана в хищном предвкушении броска.
Но со свистом ветра, разрезая морозную мглу, они пронеслись мимо друг друга, и ни один не решился метнуть копье. Не доезжая до крепостного вала, Субэдэй осадил коня и развернулся. Беран замер вдали, на ослепительно белом снегу; его доспехи сияли холодным серебром, резко контрастируя с темными фигурами осаждающих и угрюмыми тенями деревьев. Субэдэй твердо решил: в следующий раз он вынудит киргиза бросить копье и промахнуться.
Из крепости и из плотного кольца воинов взметнулись крики и вновь поднялся гул — яростный, противоречивый, полный надежд и проклятий. И, словно подхваченные этими волнами звука, словно брошенные в бездну самой судьбой, противники снова сорвались с места, устремившись в смертельный танец навстречу друг другу.
Субэдэй припал к шее лошади, щекоча ее ухо кончиком ножа. Он шел на сближение, имитируя прежний маневр: казалось, они снова пролетят мимо справа друг от друга. Всадник едва заметно подался вперед, приготовив копье к удару. Холодная влага выступила на ладони, и он крепче перехватил древко.
Их разделяло не более пятнадцати шагов, когда Беран начал движение для броска. Но Субэдэй рассчитал всё безукоризненно: он резко подрезал путь киргизскому вождю. Беран уже не мог остановить замах — копье уже срывалось с пальцев, и ему оставалось лишь довернуть кисть, пытаясь скорректировать прицел. Копье Субэдэя, выпущенное с хриплым выдохом, чиркнуло по закованному в металл плечу врага и вонзилось в снег. А железный наконечник копья Берана, несмотря на потерянную скорость и сбитую траекторию, с глухим стуком врезался в грудь Субэдэя.
Торгуты застонали, когда удар Берана едва не выбил Субэдэя из седла. Копье вонзилось в грудь воина и теперь яростно вибрировало, впившись в доспех. С крепостных стен донесся торжествующий гул — киргизы славили своего вождя. Беран бросил на стены злобный взгляд, ведь триумф его был недолгим: стало ясно, что Субэдэй жив и невредим. Наконечник копья не пробил плоть, а намертво застрял между стальной пластиной и толстой коровьей кожей доспеха. Субэдэй выдернул древко, освободив наконечник, и над полем прокатился громовой рев ликующих торгутов. Казаки и киргизы на стенах крепости разом притихли, погрузившись в мрачное молчание.
Беран, пришпорив коня, понесся к месту, где в снегу лежало копье Субэдэя. На полном скаку он низко подался из седла, пытаясь подхватить оружие, но древко примерзло к насту. Пальцы киргизского вождя соскользнули, не удержав ничего, кроме горсти ледяной крошки. А Субэдэй уже летел на него, оглашая степь диким кличем. Беран, вжавшись в холку коня, пустил животное в безумную скачку по глубокому снегу. Субэдэй неотступно преследовал его, яростно пришпоривая коня, чтобы отсечь врага от крепостных ворот, и на ходу нанося короткие, разящие удары захваченным копьем.
Беран был сломлен. Его конь — мощный, но тяжелый и неповоротливый — споткнулся у подножия склона, едва не рухнув в снег. Субэдэй настигал его, и Беран, в приступе отчаяния выхватив кинжал, безумно полоснул им коня по боку. Бедное животное, взвизгнув от боли и ужаса, понеслось вдоль склона.
Со стен крепости казаки и киргизы наблюдали за жалким бегством Берана от молодого торгута. Кто-то из его верных людей в отчаянии кричал: «Развернись, Беран! Бей его кинжалом!», но большинство молчало, злорадно упиваясь унижением высокомерного вождя.
Субэдэй тоже с торжествующим криком призывал врага обернуться и сойтись в честном бою на кинжалах. Он намеренно придерживал своего скакуна, смакуя позор Берана на глазах у всего гарнизона.
- Я-боннах! — гремел он вслед. — Трус! Собака!
Киргиз же, охваченный паникой, неистово хлестал коня, стремясь уйти от погони. Обогнув почти всю крепость, он попытался резко взлететь по склону к воротам. Но там, где снег был истоптан, под ним скрывались острые камни и ледяная корка. На полпути к деревянным воротам конь поскользнулся, тяжело рухнул и перевернулся, сбросив седока. Беран кубарем покатился по склону, потеряв в снегу свой персидский шлем.
Крепостные стены сотрясались уже не от гула насмешек, а от взрывов горького, издевательского смеха. Беран, неуклюже сидящий в снегу и беспомощно протирающий глаза, с забитым снегом клинком в руке, выглядел жалкой карикатурой на самого себя. Даже Субэдэй, возвышавшийся на своем белом коне, не сдержал улыбки.
Вся яростная жажда мести, всё недавнее желание пролить кровь врага вдруг угасли, стоило Субэдэю взглянуть на этого человека с растрепанными черными прядями над поникшими глазами и с бесполезным кинжалом, застрявшем в снегу. Теперь великий вождь больше не казался грозным противником, - лишь обычным, сломленным мужчиной. С ленцой, присущей хищнику, Субэдэй подался вперед и кончиком копья небрежно ткнул Берана по запястью. Снежный ком, налипший на лезвие, разлетелся серебристой пылью, а кинжал, сверкнув на солнце, отлетел в сторону. Толпа на стенах взревела от хохота, и на губах Субэдэя заиграла довольная улыбка.
- Отныне торгутский воин Норбо принадлежит мне, — произнес он, глядя прямо на Берана. — Забираю его коня, а также твоего скакуна и доспехи. И передай своему хану Нурали: если он снова пошлет людей против нас, они не вернутся живыми, как ты.
Подавленный и раздавленный поражением, Беран прошел сквозь крепостные ворота. Киргизские воины с мрачными лицами провожали своего поверженного вождя, не скрывая презрительного ропота. Казаки же, в свою очередь, поприветствовали Субэдэя и передали ему пленного Норбо.
Даже командир, наблюдавший за схваткой со стороны, подошел к воротам, чтобы пожать победителю руку. Его усы подернулись инеем от морозного дыхания.
- Вы, ребята, и вправду чертовски хороши, — проговорил он, выпуская облачка пара. — Почему бы вам не разойтись по домам с миром?
- Мир? — переспросил Субэдэй, в чьем голосе теперь звучала стальная уверенность, которой не было вчера. — Ваша царица и ее крепости насаждают односторонний мир. Мы уходим с миром, но своим путем.
Командир задумчиво погладил бороду, вглядываясь в лицо степняка.
- Значит, это правда. Ваш народ снова в движении.
- Не вижу вреда в том, чтобы ты знал, – ответил Субэдэй. – Вскоре и так всё узнаете от Джената.
- И что всё это значит? — командир обвел рукой кольцо осаждающих. — Это и есть ваше представление о мире?
- Мы не желаем зла, – спокойно отозвался Субэдэй, – Мы лишь хотим, чтобы вы не не чинили препятствий нашему народу при переправе через Яик.
- Чушь, это абсурд! – воскликнул командир. – Вы не уйдете просто так. Вернетесь туда, откуда пришли — и скажите спасибо, если отделаетесь малой кровью. Вам еще повезет, если не станет хуже, чем раньше!
- Никогда.
- А если нет, – мрачно произнес командир, – тем хуже. Ваш народ будет стерт в порошок.
- Как будет, так будет, – пожал плечами Субэдэй. – Могу я идти?
- Иди с миром, – сухо бросил командир.
И Субэдэй, ведя под уздцы коня Берана, навьюченного трофейными персидскими доспехами, спустился с холма. Рядом, словно тень, следовал Норбо. Неумолчная, полная благодарности болтовня юноши на миг заставила Субэдэя забыть о зловещих словах командира. Грудь распирало от торжества, сердце переполняла гордость. Что бы сказала Кедар-чаб, увидев его таким – возвращающимся с триумфом? Он жадно вдыхал опьяняющий, пронзительно чистый воздух, в котором чувствовался терпкий привкус морозного снега, направляясь к торгутским войскам.
В ту ночь, словно маяки в надвигающейся тьме, пылали огромные костры, превращая низкое небо в подобие дымной пещеры. День выдался теплым: к вечеру дыхание людей и животных уже не застывало густыми облаками, как в утренний мороз, а растворялось в воздухе легкой, едва заметной дымкой. Убаши расщедрился на фляги с аракой, и вскоре лагерь, прежде затаившийся, наполнился песнями и смехом.
У одного из костров Норбо, уже в десятый раз, взахлеб рассказывал о своих приключениях в крепости: как его поместили вместе с киргизами на земляной пол деревянной церкви; как толстый, низкорослый подручный Берана связал его так крепко, что он не мог сомкнуть глаз, и привязал ремнями к своему поясу; и как, в отместку, он всю ночь толкал его коленями в живот, чтобы и его захватчик не смог заснуть.
- Клянусь, лежать там было просто невыносимо! — восклицал Норбо, размахивая руками. — У этих киргизских псов нет ни капли стыда — гадят прямо там, где спят!
- Возможно, в русском храме пусто, – задумчиво предположил Бату. – Даже их Бог там больше не обитает.
- Зато запахи там точно обитают, и еще какие! — парировал Норбо. — А меня, представьте, даже по нужде не отпустили, оставили связанным. Я терпел, терпел, думал — лопну! В конце концов, просто перекатился на этого борова и… облегчился прямо на него!
Мужчины взвыли от хохота. Хотя историю знали уже наизусть, они замерли в предвкушении любимых моментов, наслаждаясь каждым словом рассказчика.
- Но мне от этого стало только хуже! – сокрушенно продолжил Норбо. – Ведь когда я вернулся сюда, мне пришлось стоять у огня битый час, прежде чем я оттаял от собственной одежды… Избавьте меня от киргизов! Уж лучше смерть от рук турок!
Воины, окружив весело потрескивающие костры, прикладывались к флягам с аракой и давились от смеха. Бату пообещал сложить песню о Субэдэе, как только подберет достойные слова. Вокруг имени их предводителя уже начала виться аура неуязвимости: сначала пуля, застрявшая в груди, словно верный талисман, прошлой ночью; затем копье Берана, которое в решающий миг по воле судьбы, как по волшебству, обратилось против своего хозяина… Мужчины один за другим вспоминали старинные легенды и песни, находя в них отголоски недавних побед. И под аккомпанемент ветра, завывающего в заснеженных кронах ближнего леса, Бату, а за ним и другие воины, затянули древние сказания.