- -
- 100%
- +
А.Р.
ЭТО – ШЕДЕВР!
Да, эта книга – новый шедевр мировой литературы.
В ней столько небывалого, мудрого и загадочного, что, возможно, пройдут годы, десятилетия, столетия (кто знает?), и каждое поколение будет находить в ней новые достоинства.
Перед нами – волшебная шкатулка, полная драгоценных, хотя иногда страшных, бриллиантов. Объяснить их так же нелегко, как одному человеку познать мир: их нужно изучать долго и сообща.
Кто из нас не боится смерти?
Только бездумные счастливцы, не способные отличить покойника от живого тела!
За чтением "Приключений Трупа" распознать мертвеца трудно и несчастному. Но страх от этого не убывает: в мыслях он растет.
Эта книга – удивительные похождения мертвеца среди живых.
Она – веселая, жуткая и похожа на сказку, но в ней почти нет невозможного. Многое такое происходит и в жизни. Да, кажется, это – полное собрание случаев с мертвецами! Вспомните любую свою историю с покойником и наверняка найдете ее в этой книге.
Но вместе эти истории порождают еще более чудесные события, и так получаются "Приключения Трупа", где невероятное, но бывшее превращается в вероятное, но небывалое.
Трупы захватывают власть. Чудеса?
Нет! Наш прозорливый и, может быть, гениальный автор не только предсказал такой поворот истории, но и обрисовал путь к столь ужасному исходу. И он рискует стать пророком! Не секрет, что уже сегодня мертвые влияют на земные дела сильнее, чем миллионы живых: их завещания исполняются, как приказы, их памятники собирают толпы, их кладбища захватывают города…
Хотел автор или нет, но эта книга – грозное предостережение: культ мертвых поставит их над нами.
Знакомая опасность: механизм покоряет своего творца. Кстати, в "Приключениях Трупа" мертвец с приборами выполняет и роль машины. А если машины и трупы объединятся против людей?
Невероятно? Но и полеты в космос казались сказкой. Зато причина для союза у них есть, и она прослежена автором этой книги: мертвецу от машины нужно "оживление", а машина получит от покойника тело, в котором ей отказывают живые люди!
История знает два десятка способов обращения с покойниками.
(продолжение статьи А.Р. см. в конце книги)
ПОКОРЕНИЕ УСТУПА
И ДРУГИЕ ЛИХИЕ
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТРУПА
Сочинение в прозе
в позе стихотворения
о пользе захоронения
населения в навозе
Собрал из мистерий и пересудов
контргенерал Лаверий Упдов
ЗАГОЛОВКИ В НОМЕРОВКЕ
I. ИСЧЕЗ – НАОТРЕЗ
II. ЖИВОЙ, ДА НЕ СВОЙ
III. ПРИЧИНЫ МЕРТВЕЧИНЫ
IV. ОТРЯДАМИ – ЗА ПАДАЛЬЮ
V. ОВЛАДЕЛИ – В ПОСТЕЛИ
VI. КРУЧИНЫ СКОТИНЫ
VII. СМОТРИНЫ КОНЧИНЫ
VIII. БЕДНЯЖКА И БУМАЖКА
IX. БУКСИРЫ ИЗ КВАРТИРЫ
X. ПО ДОРОГАМ – К МОРГАМ
XI. ПОД НЕУМЕСТНЫМ АРЕСТОМ
XII. ПОПАЛ НА ФАЛЛ
XIII. СЛЕЗ С НЕБЕС
XIV. МУКИ В НАУКЕ
XV. ЛЮБОВЬ И МОРКОВЬ
XVI. НЕУДАЧНЫЙ НОВОБРАЧНЫЙ
XVII. РЯДОВОЙ НА СТРОЕВОЙ
XVIII. БОЕВОЙ ГЕРОЙ
XIX. ИЗ ДРАКИ – К КЛОАКЕ
XX. БЕЗ ЧУВСТВА – В ИСКУССТВО
XXI. С УРОДИНАМИ – НА ПОДИУМЕ
XXII. РАБОТЯГА – В ПЕРЕДРЯГАХ
XXIII. НЕ ЖИЛЕЦ, А ДЕЛЕЦ
XXIV. ЛУКАВЫЕ РАСПРАВЫ
XXV. ДИРЕКТОР ПРОЕКТА
XXVI. ИЗ НЕЧИСТОТ – В ПЕРЕВОРОТ
XXVII. НЕ ЖИТЕЛЬ, А ПРАВИТЕЛЬ
XXVIII. СВЕРЖЕНИЕ ГЕНИЯ
XXIX. У МУХИ В ЗАВАРУХЕ
XXX. И МОРГ, И ТОРГ
XXXI. МЕТАМОРФОЗА ОТ НЕВРОЗА
XXXII. РВЕНИЕ К ПОГРЕБЕНИЮ
XXXIII. В КАТАФАЛКЕ – К СВАЛКЕ
XXXIV. КЛАДБИЩЕ НА ПАСТБИЩЕ
XXXV. ЖИВИНКА НА ПОМИНКАХ
XXXVI. УКЛАДКА С ПЕРЕСАДКОЙ
XXXVII. НАДМОГИЛЬНЫЕ ИДИЛЛИИ
XXXVIII. ИСТОРИИ БЕЗ ТЕРРИТОРИИ
XXXIX. ОЖИЛ НЕГОЖИЙ
XL. СКАЗКА С НАТАСКОЙ
I. ИСЧЕЗ – НАОТРЕЗ
1
Во вторник полковник Труп исчез наотрез, как упал в провал земли, канул пьяным в воду или в суп – или в непогоду метели унесли с постели.
Не зря предрекли ему, дуря не по уму:
– Жил – видели: гож. Но не знаем, как помрешь. На кителе жил не разберешь. А вот пойдет гнилая слизь – берегись!
И оттого его история – сказка с натаской, но без территории.
Случилась она неизвестно где, как вошь по пороше заблудилась в хорошей бороде: и не простудилась, а кругом – сырость, и не репей, да и не холка, а тесно ей и колко, и не одна, а с притопом, но одиноко ей и скопом. Сама – ком больше изотопа, а не найдешь без бинокля, не возьмешь без ума и не поймешь без микроскопа.
Ни дать, ни взять – карнавал загадок: муштра генерала достала, для разрядки лег, как без ног, на кровать, но сыграл в прятки, и игра не подкачала, а увлекла в осадок – не много и не мало, а не счесть у порога отгадок.
Но порядок есть порядок: хоть плоть в утайку рада поиграть, байку надо рассказать!
Не ясно, правда, в каком году был на виду тот несчастный вторник, а не среда, когда шалопутный полковник припустил вперед и угодил в сложный поворот светил. Но с попутным ветерком на темени можно унять и ход времени. Куранты бьют, как выстрелы, а варианты ведут – к истине: многочисленны, как пистолеты, значит, и тут задача – не без ответа. Взвод стрельнет наугад в сад, разнесет тын – а один солдат без промашки попадет в апельсин!
А труд писак и суд перетрут бумаг – пуд!
И глядишь, в случайной бумажке не знакомую мышь найдешь, а искомую, тайную вошь!
Поэтому надо писать о Трупе и так, и сяк, и вкупе.
Поэту отрада – скорее допевать свой пустяк и отдавать в печать за пятак.
А правда – длиннот ряд, лотерея без нот и наград: коли кавардак событий не иссяк, то не обмяк и град тирад.
Всяк косяк плывет за судьбой под водой и поневоле обогнет маяк: пройдет без всплытий и предпочтет мрак!
2
Не досчитались его в среду, к обеду.
А был зван: хулиган, да должник – постыл, да золотник!
Сначала догадались, что у него – зависть к соседу.
Из-за сала.
Но свинью свою не резали: не трезвые!
И сомневались:
– Не рано ли?
А глянули в календарь и ахнули, как встарь:
– Сгинул во вторник – покойник!
– Не мину ль заклал? Не к праху ли?
Заспорили:
– Да горе ли?
– Учти: почти генерал.
– Не в сети ли попал?
– Погоди! Не из мелюзги!
Впереди – не заметили, позади – ни зги.
И жалость разбежалась – аж мозги, петли за петлями, раскалило горячо. Едва ли затосковали, но выходило, было о чем. Человека упустил за стеной – не жука в кармане пальто: кумекай, пока не остыл, а не то – потянет за собой. А на что?
С того испугу и пыл рос, и вопрос:
– А кто его, бандюгу, порешил? Или занес?
И вот, от ворот до ворот, от земли до запруды, пошли пересуды.
3
Видели соседки-шептуньи: накануне открылась дверца его обители и сошел он с курса под уклон, как козел без кола с межи или сердце с пульса. И, скажи на милость, ни с того, ни с сего споткнулся о свои объедки и – вернулся.
Не мила, а позвала постельная диета. Довела! А это – смертельная примета.
Но она – не одна.
Днем на крыше ворон трижды каркнул, крылом шаркнул и заодно ласточка – ишь ты, лапочка – тише вора в окно – шасть подарком и – играть на кровать, где лежал перестарком мерный метр – тоже верная к беде примета.
А как позже без пяти генерал снова покажись на пути, конь и облизнись: всего обнюхал. А для чего? Не вилы, однако, не слизь, не супонь – рубака, а не овес! Аж корову прохватило – понос! И собака взвыла натощак, и не гордо, а так – мордой к брюху, как в разруху.
– А боле, – сказали шептуньи, – едва ли что ли видали. Не вруньи. Был из чудил: хам и шулер. Жил – не сосед, умер – не покойник, знать, и нам знать не след, где пригрет полковник!
Но под настроение признали видение во сне: гроб – в езде по воде, а у палубы – святитель, и греб – вдвойне:
– Ищите, стало быть, на дне!
4
Но охотники рассказали другое: и одно – трое.
Дело приспело в лесу, а не в реке, и шумела не вода за стремниной, а ежевика с малиной.
Когда на привале расстилали они на пни потники и открывали на весу вино на коньяке, то услыхали, как трещали под ним, таким тучным, кусты, опилки и сучья.
На волоске с половиной от страха посчитали неряху дикой скотиной, похватали шесты и крючья и закричали:
– Ого-го!
Но не увидали никого.
Побросали туда бутылки и палки – брали на испуг.
А в ответ – не дуплет, а тишина пошла унылым волоком: без следа, как стрела и утюг.
И вина было жалко: не дичь в кулаке, не бурдюк, но и не бурда в ларьке!
И вдруг – бам! – колокол сам едва зазвонил вдалеке, а был не ровен час, а два с полтиной. А это – примета с кручиной!
И тут же сыч заголосил хуже и реже: то ли вой из-под бревен, то ли от боли плач – словно живой полковник-усач! Так кричат, когда режет вас враг, уголовник и врач:
– Не виновен! Ой-ой-ой! Не напортачь!
Пальнули из двустволок по туше. Да звук от пули забрел глуше и выше, вбок и в тыл, и поплыл без зацепки по кругу, и так был долог и ныл, что уши зажимали друг другу – попали, слышимо, на отскок в кол из стали или в крепкий дуб, а не то бы ушел из чащобы в труп.
Побежали за ним наперерез, в дым, без дороги – не рохли, да промокли ноги, а на суше лес исчез, как отсохли уши.
5
Драчуны отвечали, что повстречали его в поле.
Но дали клятву, что ничего не нарушали, а самого не признали – поспешали на жатву:
– Нам – не вам: карачуны на воле – ни к чему. И на огни не мани. Да и бьют тут надысь на авось, а не в слизь, не наскрозь, а всклизь.
Бормотали, что им с него – ничего: дали по роже молотком, но – любя. Посчитали его своим двойником:
– А молодец – боец бойцом, и похожий на себя лицом. Мы – из тюрьмы, а ему шили проверку, да по всему, не уследили, что смел, и тыл не прикрыли. И кулак имел – в силе, а шаг – что два, но мерку – не прихватили.
Твердили, что бил по мозгам, как рубил дрова, молотил по зубам, засадил в глаз и пережил экстаз.
Уголовник с пеной у рта стонал:
– Сволота! Шпынял по рогам с разбором, как сам полковник по военной тревоге. В пыли совсем очумели – еле унесли ноги косогором. А достал плеть – подгонял приговором: "Сучьи грабли! Лучше умереть по случаю в поле, чем по-рабьи хиреть в бабьем подоле!"
За рассказом рвали материал на груди, как металл на помосте – разом трещали кости.
Уверяли, что не убивали:
– Погоди, не суди! Когда удирали, генерал дышал в китель. А пропал в беженцах – ищите на складе. Учтите, дядя всегда мечтал зарезаться на параде.
Но наводка по гряде не помогла и прополке. Мало бить со зла по воде сковородкой: прыть без штурвала – нить без иголки.
А склад с поклажей сгорел от земли до крыши – не нашли ни тел, ни лопат, ни даже – мыши.
6
Три попытки подсказали: нет на свет и слух и рука далека – бери без ошибки след на нюх – на дух мужика.
У ловца не зря на овале лица ноздря!
Повели у земли носами, осторожно подмели усами ров – шагов на двести – и расковыряли придорожные вести.
Запах пропащего и глину сохранял плащ его – да сгинул в лапах у перекупщика, что сторговал его за бесценок – за пальто натурщика – у одного ключника, взятого за хрящ у вороватого грузчика, которому горе-генерал проиграл в пристенок рельсы, когда подбивал попутчика к скорому рейсу на море, душистое от пенок, а поезда стояли в заторе из-за пушистых расценок.
Тогда, сказав, что говорящий – не прав, поймали у рва за рукава из кружев гулящих подружек, и три девки-однодневки признали вслух, что до зари услаждали своего любовника и дух от того полковника – не ромашка на вспашке, а бражка. Ожидал, прошептали, к площади машину и срывал с ними по очереди малину.
– С такими, – проворковали, – и захудалая вонь – разудалая гармонь! А снял генерал левака – и не тронь: погнал наверняка в огонь!
Добавляли девки, что вначале шагали со спевки, собирали цветы, откопали и гриб, да вдруг сшиб в кусты аромат, дремучий, как туча, испуг, сапог и мат:
– Но просвистал нахал между ног, как под одеждой ветерок: не сыскать и с овчаркой. А жалко! За ним – должок, а не дым из корыта!
Поправляли за прядью прядь – уточняли:
– Вранье! Наш дядя не имел ни подарка, ни корыта!
– А мое? Напрострел изрыто!
Объясняли детали:
– Кабы ромашил ваш маршал с дояркой немытой, по коровьему маршу от бабы накрыли бы простофилю, как солдата в самоволке. А так – что ему, помойному волку? Наши ароматы – нештяк: греют, как лучшие, но – не летучие. Номер – дохлый. Помер пахучий без расплаты, и не в вонючей куче, а в сохлой. Или, скорее, убили в автомобиле!
7
Балуй – не балуй, а выдаст – поцелуй!
Случилось, что на вокзале, где торговали распивочно и на вынос, ошибочно, не любя, поцеловал отъезжающего женатый дед, амбал, живучий и в беде, как земная твердь, а не фифка, тощий и бородатый, как заливная щучья гривка.
Лохматый старикан утверждал, что стакан – мера, и называл себя провожающим офицера на морскую помывку.
Вспоминал, что отправлял, тоскуя, как на смерть, а полагал – к теще на блины да на побывку.
Сели на рельсе, пели от хмеля песни, как умельцы.
Кутили без бормотухи – пили наливку и мус от преданной дедовой жены-старухи:
– Губы полководца на вкус были кислы: не квас, а плешь или мослы канатоходца, что допрежь для смеха едали с голодухи. А доехал едва ли, раз куски поврозь и в мыле сквозь зубы валились, что волоски с башки, известь со стены или с облезлого козла шерсть. И икал, небось, как самосвал на подъем. А честь? Не при нем! Для резвости – не гож. Молодежь пошла: и мерзости не пригубили, и на трезвого не похож!
Упрашивал его дед остаться. И не на танцы, а на обед:
– Для того, чтобы по-нашему, особо, лапти доплести. Да куда там ребятам до мастерства! Не в кости! Ему в пути ни к чему вдругорядь ни дрова колоть, ни полоть у межи, ни рубежи охранять. Хоть власти не пусти, хоть трава не расти. Хоть морошка. А на подножке вагона он да скажи: "Умирать – не лапти ковырять: лягте на лавке и лапки – задрать!»
8
К общему удивлению, и от полковника получали вести: с почтою, оживлением и даже приветом от любовника чужой невесте.
Читали и над конвертом вздыхали, как над паршой:
– Накропал неровно, словно крале: с камуфляжем и большой душой!
Сначала писал, что проезжал город. Намекал, бродяга, на голод, а бумага источала пары икры.
Гадали:
– Не облизали ли осетры?
Потом оповещал, что пристал в другой и здоров, отыскал и кров со столом, и дворец с королевой.
А писал, удалец, как левой ногой иностранец.
Предполагали:
– Не больной ли дрожал палец?
И вдруг – телеграмма с полустанка:
"Аврал! Драма – не пьянка. Хрясь – и нить оборвалась. Фюить! Алкаш подкачал. Без кошелька. Хоронить монеты нету. Пока. Недосуг. Ваш друг.
Наследники – вскачь, за передники и – в плач.
Заказали портрет и букет.
Собрали от тоски на венки и ленты.
Послали аккредитив.
Ждали момента.
Но узнали по радио: жив. Ссадина! И – обругали:
– Рвач! Гадина!
Проверяли в зыбкой надежде:
– Ошибка? Едва ли.
– Прежде или теперь?
Из-за неточной почты не желали потерь.
И вот следом – письмо:
Пообедал. Люби́м. От забот отдыхаю. Весной – красным-красно. Люди – перегной и дым. Но одна – нежна. Хата – с краю. Опять нужна доплата. Ерунда. Будем помирать – тогда и горевать".
Подсчитали сроки строже – и не рады: телеграмму и драму отправляли позже. От мороки зашептали по углам:
– Правды – ни там, ни там.
– По̀ миру нам, бедноте, без пути пройти присудят в награду за килограмм усилий.
– Померли те люди, что правду любили!
Затем – еще одно письмо:
"Всем, всем, всем. Люблю горячо. Загораю у огня. Ай-лю-лю бедламу. Разъясняю телеграмму. С краю – немножко оплошка. Хоронить – не меня, а монету. А нету – кошелька. А нить – от трусов. Коротка была. Хвала, здоров".
Закричали:
– Здрасьте! Вот-те раз! А вздыхали о живоглоте!
– Без морали дикобраз!
И от счастья отозвали заказ на букет, портрет и раму.
И вдруг – телеграмма:
"Проклятый головорез исчез без оплаты услуг. Обратиться в больницу. Друг.
А за ней – иная, переводная, доплатная, из-за границы, но страшней:
"Погиб героем, без боя, в походе, от своего. Ушиб или в роде того. Без валюты – круто".
А прямо за той, ужасной, очередная:
"Одна телеграмма вручена не туда".
А какая, не ясно.
Беда!
А куда она адресована? Кому уготована?
И почему возвращена?
Из пыли стена!
– Ну и ну! Происки! – завыли на луну – все.
И засудачили о незадаче, о себе и о судьбе покойника.
И – ну крутиться, как спицы в колесе!
И – ну на поиски полковника!
II. ЖИВОЙ, ДА НЕ СВОЙ
1
Искать труп – не суп хлебать: невпроворот кладь.
Мертвый предмет мордой привет не передает – гордый!
А вот живое хватать – что мочало мять: на такое никто – не твердый!
И оттого сначала предположили, что пропавший – удал и в силе, здоров, но удрал подальше от врагов.
И опросили – его друзей.
Но получили от них рой дурных вестей.
Один пробурчал, что кретин не умрет без прикола.
Другой протрубил, что тот дебил полон идей и если пропадет, то из мести уведет за собой города и села.
Третий заметил, что сущий урод – всегда веселый, но идущий по следам мед не пьет, а везет по усам.
Четвертый изрек, что мертвый он будет опасней живого, но срок не истек и люди должны не пугать власть басней о нем, а любого, кто в пальто под стать и в масть лицом, сажать без вины в дурдом.
– Но у подлеца, – предупредил он, – ни рыла не видать, ни лица!
И больше, кроме: "И в дурдоме не трожь его!" – не узнали от приятелей ничего хорошего.
Затосковали искатели горше страшного, издали смех невпопад и стали опрашивать всех подряд.
Тайком, в темноте, обошли врагов.
Те прямиком сказали, что охломон – жив:
– А сбежал генерал от долгов и чужих жен. Из-под земли бы достали, но – вооружен. Нищий – очень, а тыщами ворочает. Вам – едва ли найти. Нам – не по пути!
Втихую, как в плохую кастрюлю, заглянули к Трупу на работу.
Там затянули скупо, не в охоту:
– Чубатый – беда бюрократа. Ходит сюда вроде по субботам, за зарплатой. А сейчас – среда: рано. Вначале и увольняли, да профсоюз твердолобый спас хулигана. А чтобы хам сам с нас груз снял, шанс мал!
По секрету нашептали, что бездельник пустил в распыл смету на ракету без винта, но не внедрил ни гайки, ни болта. Изобретал зато и без денег, но хуже не слыхали: то металл для пайки аномалий, то веник для водородных деталей, то посуду для голодных, то чудо-мужа для бесплодных гениталий:
– Отшельник, а пропал – от прыти! Ждите событий!
Побывали и у полковничьей крали.
Состояла веселой горничной при генерале и изображала игрунью: встречала с голой грудью без размеров, а под одеялом скрывала от мух двух младших офицеров, уплетавших глазунью.
Но кавалеров называла сволочью и пробой материала:
– Нахватала чудил в суете, а оба – не те!
И с горечью кивала соском на подоконник:
– А полковник – изменил. Прокатил с ветерком без коляски. Погубил свою мамзелю. С неделю даю без ласки!
Рассуждала – давала совет:
– Ловкий шулер – для страховки умер. Кидала! В кювет! От своего и подлог – вдвойне: лег на дно, а по губе – мне! Возьмите его за китель, нет, за хребет, а заодно скажите: жду. Себе на беду. Хмурая, как купюра. Дура я дура!
После крали гости посещали многих: обивали пороги у знакомых и свойственников, у законных родственников и пугливых свидетелей, у говорливых радетелей беглецам и очевидцев интриг, которые в разговоры не вступали, а представляли в лицах: "Вам – фиг!"
И вскоре осознали, что заплывали из моря в лужу: что живой Труп, как гнилой дуб, никому не нужен, что ему и враг, и подхалим – что пятна чужой плоти и кожи, а им в охоте на бродяг бесплатно никто не поможет.
И тогда передали в эфире и шире, что потеряли без следа чубатого молодца, творца и любимца женщин, и не проходимца из деревенщин, а бойца, проповедника и богатого наследника – не меньше.
И обещан, мол, за находку и стол с хлебосолием, и сад орхидей, и, более того, вклад на разработку его идей.
Призыв – не допрос: красив и богат!
И принес результат: Трупом назвались лучшие люди, видные и не пьющие.
Однако зависть – орудие, присущее глупым зевакам – исказила правосудие до обидного брака.
2
Голодный ученый принародно, для всего света, провозгласил, что Труп – это он, что не туп и наделен даром, а для старых и облеченных его любовью изобрел эликсир здоровья.
А на раздольный хлебосольный стол и бровью не повел.
Но при вручении направления на работу заглотнул орхидеи и вместо известной идеи изрыгнул на стол рвоту.
Получилось, что едва неуклюжий нахал прибрал к рукам права на особое пособие, тут же доказал, что сам – обреченный на хилость ублюдок, а изобретенный настой – пустой предрассудок.
Ради морали невежде в награде отказали:
– Прежде, – втолковали, – лечи свой желудок, а диплом во врачи и ключи от хором получи потом!
3
Молодой политик признал на демонстрации, что – не юнец, а Труп, отец и пуп нации. И не меньше.
Заверял вдогонку, что – не больной паралитик, а любимец женщин.
И каждую мать своего ребенка призывал, как отважную женку, голосовать за него, а не его противника – циника и подонка.
Обещал за успех гостинец для всех: материал на пеленки и сад.
Но сыграл – невпопад.
Бывшие крали Трупа собрали группу избирателей, поймали говорившего как предателя и клопа и – разодрали на нем одежду до пупа и ниже, а между тем кричали:
– И стати оторвем, и совсем забьем!
– Хватит брюхатить! Кот бесстыжий!
Но раздев пылко, отступали с ухмылкой:
– Не тот!
– Не на дев женилка!
– Не любимец, а проходимец!
– Не кот, а пес!
И хохотали – до слез.
А прогнали – не отдали ни трусов, ни голосов.
4
Ветеран без мундира доложил, не тая:
– Полковник – я. И громила, и любовник, и задира. Сила – моя. А угодил в тыл – от ран, из-за командира.
Предупредил, что суров и зол, раскрыл вещмешок, предъявил наган и попросил кров и стол.
За столом заговорил о привале, схватил котелок и уполовник, но зацепил крючком шиповник в бокале, уронил горшок с борщом на сапоги и обварил кипятком мысок ноги.
Подбежали к нему со сноровкой, сняли сапог, бахрому, носок – и прочитали татуировку:
"Бьют – беги, командиру – клистир, миру – мир".
На ожог наложили компресс и жгут, но интерес к верзиле сменили на слова для простофили:
– Приютили артиста – оголили пацифиста. Катись ты!
И от свиста из нагана ветерана засеменили два таракана.
Подшутили и над ними, игрулями с шальными пулями:
– Кино!
– Аврал!
– Давно не стрелял!
5
И таких самозванцев развелось, как городских собак и голодранцев, которым натощак обещали кость.
И от тоски двойники желали и медали, и коня, и с конем – прыть. И с задором верещали:
– Живьем меня не зарыть! И огнем не спалить!
И воочию развивали волчью сыть.
Чаще других выступали тишайшие с виду, но неряшливые и мычавшие, что сохраняли в груди незряшную обиду.
Среди них бывали и непризнанные таланты, и замызганные коммерсанты, и отважные лейтенанты, и продажные депутаты: осознавали, что небогаты, не попадали в золотую струю и – излагали по чутью чужую повесть, кивали на державу и претендовали на доплаты, но не по праву и не за совесть, а на халяву.
С воем присвоить на славу имя, без забот пристроить рыло в газету – вот что руководило ими: на то и это!
Ходила и другая разгадка самозванства: не простая, но бередила пространство – с постоянством.
Словно сам Труп любовно собрал своих в клуб: образовал по углам артели для беспорядка и драм.
И цели – приспели: не от того, что ропщет или псих, а якобы возмечтал, чтобы воспели его особу как всеобщий и одинаковый идеал!