Эхо-мост. Чужая кожа

«Она всегда это делала, — повторил Кай про себя, и эта мысль пронзила его как удар молнии. — Она. Та, чьё тело я занял. Она всегда кормила его. Она разговаривала с ним. Она называла его…»

— Брынза, — прошептал он, и это слово вырвалось само собой, без всякого усилия. — Его зовут Брынза.

Ворон одобрительно каркнул и наклонил голову, ожидая дальнейших действий. Кай почувствовал, как его рука, её рука, сама собой поднимается к карману, как пальцы нащупывают там что-то твёрдое, похожее на кусок хлеба или лепёшки. Он вытащил находку, это действительно была лепёшка, сухая, слегка крошащаяся, но вполне съедобная, и протянул её ворону.

Брынза схватил угощение с почтительной скоростью и умчался на ветку, где принялся клевать его с видом оскорблённого величия.

Кай смотрел на птицу и чувствовал, как его сознание распадается на части, которые он не мог собрать воедино. Он был здесь. Он был женщиной. У него были острые уши. Он говорил на языке, которого никогда не знал. И он только что накормил ворона, который требовал завтрака, потому что это была часть рутины той, чьё тело он занял.

«Это сон, — подумал он. — Это просто сон. Я сплю. Я должен проснуться. Сейчас. Прямо сейчас».

Но он не просыпался.

Вместо этого он услышал звуки, далёкие, почти неразличимые, но такие живые, такие настоящие, что у него перехватило дыхание. Шёпот деревьев. Он слышал его кожей, костями, каждой клеткой этого чужого тела. Деревья говорили с ним не словами, а чувствами, образами и ощущениями. Они были старыми, мудрыми, грустными. Они чувствовали Гниль. Они чувствовали, как что-то чужое проникает в их корни, отравляет их соки, и они не могли с этим справиться. Они просили о помощи.

— Я не понимаю, — прошептал Кай, и голос его дрогнул. — Я не понимаю, что вы говорите. Я не… я не отсюда.

Деревья не ответили. Они просто продолжали шептать. Тихо, настойчиво и тревожно, и этот шёпот заполнял его сознание, заставляя его чувствовать боль леса, его отчаяние и надежду. Надежду на то, что кто-то поможет. Кто-то, кто может слышать их.

«Она может слышать их, — вдруг понял Кай. — Она слышит их. Она часть этого леса. Она понимает его».

Он сделал шаг вперёд, и его ноги понесли его по тропе, которую он не видел, но которая была чётко прописана в его сознании. Каждое движение было естественным, плавным, как будто он делал это тысячи раз. Он обходил корни, перепрыгивал через ручьи, пригибался под низкими ветками, и все эти движения не требовали ни малейшего усилия. Его тело знало, что делать.

— Это безумие, — сказал он себе, останавливаясь на небольшой поляне, где свет падал особенно ярко. — Я не должен знать этот лес. Я не должен понимать деревья.

Он посмотрел на свои тонкие, бледные руки с длинными пальцами, на которых не было ни колец, ни украшений, только небольшая мозоль на указательном пальце. От лука, вдруг понял он. Она стреляла из лука. Она была следопытом.

— Я в теле следопыта, — сказал Кай, и в его голосе послышалось удивление, смешанное с ужасом. — Я в теле эльфийки-следопыта. И я нахожусь в её лесу. И я кормлю её ворона. И я слышу, как деревья говорят со мной.

Он закрыл глаза, пытаясь осознать это, и в этот момент сон начал растворяться. Лес стал бледнеть, краски тускнеть, звуки затихать, и он почувствовал, как его сознание вытаскивают обратно, в его собственное тело, в его собственную реальность.

Кай открыл глаза.

Серый, бетонный потолок, который он видел уже сотни раз. Стены. Диван. Стол. Планшет. Недопитый кофе, который уже остыл окончательно.

Он был в своей квартире. В Нью-Вавилоне. В своём собственном теле.

Но голова раскалывалась от боли. Она была такой сильной, что он не мог пошевелиться, не мог даже вздохнуть, не чувствуя, как пульсирует в висках, отдаётся в затылке, пронизывает череп от макушки до основания. Он лежал на диване, не в силах поднять руку, чтобы потереть лоб, и только смотрел в потолок, пытаясь сфокусироваться на чём-то, что могло бы отвлечь его от этой мучительной пульсации.

— Это был не мой голос, — прошептал он хрипло. — Это был не мой голос. Это был её голос. Я говорил на её языке. Я кормил её ворона. Я слышал, как деревья зовут меня.

Он лежал так несколько минут, позволяя боли утихнуть до терпимого уровня. Потом медленно, с трудом сел на диване и провёл рукой по лицу. Ладонь была влажной от пота, и он понял, что его рубашка намокла насквозь, как будто он бежал марафон, а не лежал на диване, пытаясь уснуть.

Кай повернулся к столу и взял планшет. Он открыл приложение для диагностики импланта и нажал кнопку сканирования. Через несколько секунд на экране появился отчёт: «Нейронная активность: аномалия. Зафиксирован пик активности в области лимбической системы. Причина: неизвестна. Рекомендация: обратиться к специалисту».

— Аномалия, — прочитал Кай вслух с горькой усмешкой. — Зафиксирован пик. Причина неизвестна. Обратиться к специалисту. Спасибо, планшет. Ты очень помог.

Он отложил планшет и снова откинулся на подушку, глядя в потолок. Боль постепенно утихала, но голова всё ещё гудела, как после долгой, бессонной ночи, пережитой в пыльном, шумном баре.

— Я только что был женщиной, — сказал он тихо, почти шёпотом, обращаясь к пустоте. — В лесу. Я кормил птицу, потому что это было частью её рутины.

Он закрыл глаза и усмехнулся.

— Это новый уровень стресса, — сказал он себе. — Я достиг такого уровня, что моя нервная система решила: «А давай-ка Кай, ты будешь не собой. Ты будешь эльфийкой в лесу. Это будет весело. И полезно для твоего психического здоровья».

Он снова открыл глаза и посмотрел на планшет, на котором всё ещё горел отчёт об аномалии. Имплант зафиксировал что-то. Что-то реальное. Что-то, что не было просто галлюцинацией или переутомлением. Что-то, что имело физическое проявление.

«Это не сбой, — понял Кай. — Это не просто галлюцинация. Это что-то настоящее. Этот лес реальный. Эта женщина реальная. И я каким-то образом связан с ней. Я вижу её мир. Я чувствую её мир. И это не просто сон».

Он сел, снова взял планшет и начал быстро набирать заметки: «Сон №2. Лес. Другой, более светлый. Женщина с рыжими волосами. Уши — острые. Ворон — Брынза. Язык — эльфийский (неизвестный). Ощущение — я был в её теле. Деревья говорили. Гниль — чувствовалась. Аномалия нейронной активности зафиксирована».

Кай остановился, глядя на написанное. Слова выглядели так же безумно, как и ситуация, в которой он оказался. Если бы кто-то прочитал это, он бы подумал, что Кай окончательно сошёл с ума. Переутомлённый детектив, который начал видеть галлюцинации и записывать их как доказательства.

— Но я не сошёл с ума, — сказал он себе, сжимая планшет. — Я не сошёл с ума. Это реально. Я чувствую это. Имплант зафиксировал аномалию. Это не просто игра моего воображения.

---

Солнце вставало над лесом, как нерешительный художник, который никак не мог выбрать цвета для своей картины. Сначала небо было бледно-серым, почти белым, и только на горизонте, за верхушками сосен, пробивалась тонкая золотистая полоска, которая обещала хорошую погоду. Потом эта полоска начала шириться, захватывая всё больше пространства, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, которая стелилась над землёй. Запахло сырой землёй, мхом и диким жасмином, который рос у самого крыльца и уже начинал цвести, несмотря на раннюю пору.

Аэрин сидела на пороге своего дома, обхватив колени руками, и смотрела на этот восход с отсутствующим взглядом человека, который физически находится здесь, но сознанием где-то далеко, в том чужом, пугающем мире, где не было леса и где она была кем-то другим.

Она не спала больше. После того сна она лежала в темноте, прислушиваясь к биению собственного сердца, пытаясь убедить себя, что это был просто кошмар, просто игра воображения, просто результат переутомления и тех странных трав, которые она пила перед сном. Она повторяла это снова и снова, как заклинание, но заклинание не работало. Потому что она помнила всё слишком ясно. Слишком реально.

Она помнила этот холодный, зеркальный пол под ногами. Помнила стеклянные стены, за которыми двигались люди без ушей. Помнила этот сухой, стерильный воздух, который не пах ничем.

«Это был сон, — сказала она себе в сотый раз. — Просто сон. Я устала. Я слишком много работала. Я пережила смерть Фаэлина, и мой мозг решил отдохнуть таким странным способом. Это всё объяснимо. Это нормально. Так бывает».

Но она не верила в это. И это было хуже всего, не верить собственным оправданиям.

Брынза сидел на её плече, нахохлившись, и тоже смотрел на восход. Обычно он в это время требовал еды, пил воду и вообще вёл себя как маленький тиран, который требует, чтобы его кормили по расписанию. Но сегодня он был тихим, задумчивым, и только иногда поворачивал голову и смотрел на Аэрин с выражением, которое можно было прочитать как «ну что, ты уже пришла в себя?»

— Я в порядке, — сказала она ворону, хотя это было неправдой. — Я просто не выспалась. Мне снился странный сон. Так бывает. Со всеми бывает.

«Кар», — ответил Брынза, и в его голосе послышалось сомнение.

— Я серьёзно, — сказала Аэрин, вставая и отряхивая подол рубашки. — Это был просто кошмар. Ничего страшного. Я сейчас позавтракаю, выпью чай, и всё пройдёт.

Она вошла в дом, подошла к очагу и раздула огонь. Пламя лизнуло сухие щепки, вспыхнуло ярко, и тепло начало заполнять комнату, прогоняя утреннюю прохладу. Аэрин поставила на огонь чайник, достала с полки травы, мяту, зверобой, немного ромашки, и заварила себе чай. Руки её дрожали, когда она наливала кипяток в кружку, и она заметила это, но постаралась не обращать внимания.

«Это просто нервы, — подумала она. — Просто усталость. Я поем, и всё пройдёт».

Она села за стол, положила перед собой кусок сухой лепёшки и медленно начала есть, стараясь не думать о том сне. Но мысли возвращались снова и снова, как назойливые мухи, от которых нельзя отмахнуться.

Она видела этот мир. Она была в нём. Она стояла на том странном полу, смотрела на тех людей, и чувствовала себя чужой, потерянной, как ребёнок, который случайно забрёл на чужую поляну и не знает, как вернуться домой.

«Я не хочу этого помнить, — сказала она себе, откусывая лепёшку. — Я хочу забыть это. Я хочу, чтобы это исчезло из моей головы. Навсегда».

Она допила чай, поставила кружку на стол и почувствовала, что её всё ещё трясёт, как в лихорадке. Она прижала ладони к коленям, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Тело помнило тот страх, ту панику, то отчаяние, которое она испытала, когда поняла, что находится в чужом теле, в чужом мире.

— Брынза, — сказала она, глядя на ворона, который сидел на подоконнике и внимательно наблюдал за ней, — я не могу так жить. Я не могу каждую ночь видеть этот кошмар. Я не могу просыпаться и чувствовать, что я не в своём теле. Я не могу…

Голос её сорвался, и она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок.

«Кар», — тихо сказал Брынза, и в его голосе не было обычного требования или насмешки. Только сочувствие. И понимание.

— Я знаю, что надо что-то делать, — ответила она ему, вытирая глаза рукавом. — Я знаю. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, когда это пройдёт. Я должна что-то предпринять. Я должна найти способ избавиться от этого.

Она замолчала на мгновение, и в её голове вдруг всплыла одна мысль, старая, забытая, но сейчас она казалась единственно правильной.

— Шаман, — прошептала она, и в голосе её послышалась надежда. — Старый шаман на болоте. Он знает все проклятия. Он умеет снимать порчу. Он может помочь мне избавиться от этого.

Брынза каркнул, на этот раз недовольно, как бы говоря: «Ты серьёзно? Ты хочешь идти к этому старому шарлатану, который лечит отварами из корней и говорит, что все болезни от нервов?»

— А у тебя есть другие идеи? — спросила Аэрин, глядя на ворона. — Ты знаешь, как избавиться от того, что залезло в мою голову? Ты знаешь, как перестать видеть чужие сны? Если ты знаешь, скажи. Я слушаю.

Ворон молчал. Он только склонил голову набок и смотрел на неё с выражением, которое можно было прочитать как «ну, нет, я не знаю, но идти к шаману, это глупо».

— Вот именно, — сказала Аэрин, вставая из-за стола. — Ты не знаешь. А он может знать. Поэтому я пойду к нему. Пусть снимет проклятие. Или хотя бы объяснит, что это такое.

Она начала собираться, накидывая на плечи старый потёртый плащ, который висел на крючке у двери. Плащ был тёплым, плотным, с капюшоном, который закрывал голову от дождя и ветра, и от посторонних взглядов. Она затянула ремень на поясе, проверила, что кинжал на месте, и повернулась к ворону.

— Ты идёшь со мной? — спросила она.

«Кар», — каркнул Брынза и, расправив крылья, перелетел на её плечо, устраиваясь на привычном месте. У левого уха. Там, где он всегда сидел, когда они отправлялись в путь.

Аэрин вышла из дома, закрыла за собой дверь, которая скрипнула, как старческая коленка, и остановилась на пороге, оглядывая лес. Утро уже разгорелось, и солнечные лучи пробивались сквозь кроны, оставляя на земле золотистые пятна. Воздух был свежим и чистым, наполненным голосами птиц и шелестом листьев. Всё было так же, как всегда.

Но Аэрин чувствовала, что что-то изменилось. Что мир вокруг неё стал чуть менее безопасным, чуть менее привычным. И что она больше не может просто игнорировать то, что случилось.

— Пойдём, — сказала она ворону, шагая по тропе. — Посмотрим, что скажет старый шарлатан. Надеюсь, у него есть хороший чай. Или хотя бы нормальное объяснение.

Брынза каркнул, и в этом карканье послышалось что-то похожее на «я тебя предупреждал, но ты всё равно идёшь».

Аэрин не ответила. Она просто шла вперёд, чувствуя, как утреннее солнце греет ей спину, как лес вокруг неё живёт своей жизнью, и как внутри неё — глубоко-глубоко — всё ещё звучит тот чужой, усталый голос, который она не могла прогнать.

«Я избавлюсь от тебя, — подумала она, обращаясь к нему. — Я найду способ избавиться от тебя. Ты не нужен мне. Ты не нужен моей жизни. Я хочу быть одна. Только я и лес. Никаких чужих миров, никаких чужих голосов. И никаких людей без ушей».

Она шла по тропе, и утро становилось всё ярче, обещая хороший день. Но внутри неё было пасмурно, как перед грозой, и она знала, что этот день не будет простым.

---

Медицинский центр Нью-Вавилона располагался на сорок седьмом этаже стеклянного небоскрёба, который местные называли «Иглой», за его тонкую, устремлённую вверх форму и за то, что он пронзал облака, как гигантская металлическая заноза. Кай ненавидел это место. Он ненавидел его стерильный запах, смесь антисептика и искусственной свежести, которую впрыскивали в систему вентиляции каждые полчаса. Он ненавидел его белые стены, идеально ровные полы и голографические панели, которые вместо картин показывали рекламу новейших имплантов и чудодейственных методов омоложения. Он ненавидел его так, как может ненавидеть только человек, который слишком часто слышал фразу «всё в порядке, это просто стресс».

Кай сидел в кресле для пациентов, и смотрел, как доктор-нейролог изучает данные его импланта на большом голографическом экране. Доктор был молодым, лет тридцати пяти, с аккуратной причёской и безупречным белым халатом, который сидел на нём так, будто он сшит специально для этой работы. Он двигался плавно и уверенно, пальцы летали над сенсорной панелью, вызывая на экран графики, диаграммы, волновые линии, которые для Кая выглядели как шифровка, но для доктора, судя по всему, были понятны и просты, как утренняя газета.