Вирус Манделы. Книга 1. Остров сокровищ. Глава, которой не было
- -
- 100%
- +
Хендс кивнул. Дик тоже кивнул, но как-то неуверенно, и Сильверу пришлось повторить специально для него:
— Три удара, Дик. Три. Не два, не четыре. Три. Запомни это, потому что если ты перепутаешь и выскочишь с ножом на два удара, ты испортишь всё дело. Понял?
— Понял, — выдавил Дик, и голос его сорвался на фальцет.
Ася, сидя в бочке, тоже запомнила. Три удара. Три удара в переборку и начнётся мятеж. Эта информация стоила дороже золота. Если она передаст её капитану, тот сможет подготовиться. Сможет расставить людей. Сможет, возможно, даже упредить удар.
Она сунула руку в карман плаща и нащупала блокнот. Пальцы коснулись шершавой клеёнчатой обложки, и на мгновение ей отчаянно захотелось достать его и записать всё прямо сейчас, пока информация была свежа. Но она тут же отдёрнула руку. Нельзя. В темноте она всё равно ничего не увидит, а звук, даже самый тихий, мог привлечь внимание. К тому же фонарь Сильвера всё ещё горел, и его свет падал на крышку бочки узкой жёлтой полосой. Если она начнёт возиться с блокнотом, тень может дрогнуть, и тогда
Нет. Всё держится на её памяти. На единственном, на что она всегда могла положиться. Ещё в школе учителя удивлялись, как она запоминает длиннющие стихотворения с первого прочтения. В университете она могла цитировать целые абзацы из научных статей, не заглядывая в конспект. В библиотеке она помнила, на какой полке стоит каждая книга, даже если не заглядывала туда год. Память — её суперсила, её секретное оружие. Единственное, что она пронесла через всю свою серую, незаметную жизнь. И сейчас эта суперсила должна была сработать.
Она закрыла глаза и сосредоточилась. Она мысленно повторила список пять раз, десять, двадцать. До тех пор, пока имена не стали звучать в голове как строчка из детского стишка, которую невозможно забыть.
Разговор тем временем продолжался. Теперь они обсуждали, кто где будет стоять в момент мятежа. Хендс должен был занять позицию у трапа, ведущего в капитанскую каюту, чтобы никто не мог подняться на палубу без его ведома. Морган — у оружейного ящика. Мерри — на баке, чтобы следить за теми, кто попытается сбежать на нос корабля. Дику поручалось самое простое. Стоять на стреме и в случае чего поднять тревогу.
Ася запоминала каждое слово. Она уже не чувствовала ни страха, ни усталости, только холодную, сосредоточенную решимость, похожую на ту, что бывает перед экзаменом, когда ты понимаешь, вот он, твой единственный шанс. Она впитывала информацию, как губка, и каждая деталь ложилась в памяти ровным, чётким слоем.
---
Сильвер поднялся тяжело, опираясь на костыль, и на мгновение замер, словно раздумывая, не забыл ли он чего. Свет фонаря качнулся, и тени на стенах трюма заплясали, как пьяные матросы в портовой таверне. Ася, сидя в бочке, видела сквозь щель только часть картины. Край фартука, деревянную ногу, упирающуюся в доски, нервные пальцы Дика, теребящие край рубахи. Хендс встал молча, без единого звука, словно его подняла невидимая рука. Его долговязая фигура на мгновение заслонила свет, и бочка погрузилась в полную темноту, отчего Ася инстинктивно зажмурилась.
— Значит, помните, джентльмены, — произнёс Сильвер напоследок, и его низкий голос прокатился по трюму, как отдалённый раскат грома. — Завтра — обычный день. Все работаем, все улыбаемся. Капитану — «есть, сэр», сквайру — «доброе утро, сэр». Никакой самодеятельности. Если кто-то из вас решит поторопить события — будет иметь дело со мной. А я, как вы знаете, человек терпеливый, но не до бесконечности.
Он хмыкнул, не то шутя, не то угрожая, и, тяжело стуча костылём, направился к трапу. Доски под его весом прогибались, и этот стук, размеренный и глухой, с характерным металлическим отзвуком, отдавался у Аси в висках. Она считала удары. Один. Второй. Третий. На пятом ударе к нему присоединились шаги Хендса, лёгкие, почти неслышные, как у хищника, крадущегося по лесу. На седьмом, шаркающие шаги Дика, который, судя по звуку, споткнулся о какую-то доску и тихо выругался. Попугай, разбуженный движением, сонно каркнул: «Пиастры» — и снова затих.
Ася не шевелилась. Она сидела, вжавшись спиной в стенку бочки, и слушала, как удаляются шаги. Вот они достигли трапа. Вот заскрипели ступеньки. Сперва под костылём, потом под башмаками матросов. Вот наверху хлопнула крышка люка, и звук этот был глухим, окончательным, как точка в конце предложения. Потом всё стихло.
И тогда наступила тишина.
Казалось, сам воздух в трюме сгустился и давил на уши. Ася слышала, как колотится её сердце. Часто, гулко, словно оно пыталось вырваться наружу и убежать по своим делам. Она слышала, как скрипят снасти наверху, как ветер посвистывает в щелях, как где-то далеко, на палубе, перекликаются вахтенные.
Но голосов Сильвера и его людей больше не было. Они ушли.
Ася не шелохнулась. Она знала: нельзя торопиться. Самая большая ошибка, которую совершают герои глупых романов, они вылезают из укрытия слишком рано. Спешат. Радуются, что опасность миновала. А потом оказывается, что враг забыл перчатки и возвращается за ними. Или что один из заговорщиков остался проверить, не подслушивает ли кто. Сильвер был умён. Сильвер был осторожен. И Ася не собиралась попадаться в ловушку, которой, возможно, даже не было.
Она начала считать. Медленно, размеренно, как учила себя в минуты паники. Раз, два, три десять. Двадцать. Тридцать. Считать — это помогало. Считать — это давало мозгу занятие. На сотне она позволила себе чуть-чуть расслабить затёкшие плечи. На двухсотой, пошевелила пальцами ног, которые онемели так, что она их почти не чувствовала. На трёхсотой, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, и вдох этот был первым по-настоящему полным вдохом за последние полчаса.
Она продолжала считать. Четыреста. Пятьсот. Шестьсот. Каждое число, как шаг по длинной-длинной лестнице, ведущей на свободу. Она представляла себе, как время течёт мимо неё, и как с каждой секундой расстояние между ней и заговорщиками увеличивается. Сейчас они уже на палубе. Сейчас они расходятся по своим койкам. Сейчас Сильвер, должно быть, заходит в камбуз, ставит фонарь на стол, садится на свою лежанку. Сейчас всё спокойно. Сейчас можно.
На счёте «семьсот двадцать», ровно двенадцать минут, она помнила из школьного курса математики, Ася решилась.
Она упёрлась ладонями в края бочки и медленно, осторожно, приподнялась. Мышцы, затёкшие от долгой неподвижности, отозвались глухой, ноющей болью. Яблочное месиво под ней чавкнуло, и звук этот показался ей оглушительным. Она замерла, прислушалась. Тишина. Только Джим дышит в своём гамаке. Она выбралась из бочки, перевалившись через край, и едва не упала. Ноги отказывались держать, они были ватными, чужими, словно она простояла целый день на одном месте. Пришлось ухватиться за край бочки и постоять так с минуту, дожидаясь, пока кровообращение восстановится.
Она оглядела себя. Зрелище было жалкое. Рубашка и жилет, ещё вчера бывшие просто старыми, теперь напоминали тряпки, которыми вытирали пролитый сидр. Вся передняя часть одежды пропиталась яблочным соком и потемнела. От неё пахло как от перебродившего компота. Волосы выбились из-под шапки и прилипли к щекам мокрыми прядями, в одной из которых запуталась яблочная косточка. Она вытащила косточку, повертела в пальцах и сунула в карман. Неизвестно зачем. Может, на память.
Но всё это было неважно. Важно было другое, она сделала это. Она подслушала разговор. Она запомнила имена, детали, сигнал. Вся информация, которая могла спасти корабль, сейчас находилась у неё в голове, упакованная аккуратно и плотно, как книги на полке. И от осознания этого внутри разливалась странная, пьянящая эйфория, что бывает, когда ты сделал что-то очень трудное и очень важное и остался жив.
Ася даже улыбнулась. Глупой, совершенно неуместной улыбкой, которой никто не видел. Потом одёрнула себя. Рано радоваться. Информация — это только полдела. Вторая половина — доставить её по назначению. А для этого нужно было выбраться из трюма незамеченной, добраться до капитанской каюты и разбудить Смоллетта, не перебудив при этом остальных.
Она проверила карман плаща. Пистолет был на месте. Тяжёлый, холодный, придававший ей странную уверенность. Она поправила шапку, одёрнула жилет и на цыпочках направилась к трапу.
Ступеньки встретили её уже знакомым скрипом. Она поднималась медленно, наступая на края, где доски держались крепче. Каждый шаг давался с трудом. Ноги всё ещё были ватными, а мышцы дрожали от перенапряжения, но она упрямо ползла вверх, к тёмному квадрату люка, за которым была палуба. Ночной воздух, просачивавшийся сверху, пах солью и свободой.
Она высунула голову наружу. Осторожно, как мышь, выглядывающая из норы. Палуба была пустынна. Только на баке горел фонарь и маячила фигура вахтенного матроса, закутанного в плащ. Ветер слегка шевелил паруса, и звёзды над головой мерцали холодно и равнодушно. Ася выбралась на палубу, стараясь не шуметь, и прижалась спиной к переборке. Она была снаружи. Она сделала это. Теперь к капитану. И пусть только кто-нибудь попробует её остановить.
Глава 7
7
Ася кралась вдоль борта, прижимаясь спиной к переборке и стараясь держаться в тени, которую отбрасывала грот-мачта. Палуба была залита лунным светом. Бледным, серебристым, превращавшим снасти в кружевные узоры, а бочки с водой — в приземистые фигуры, затаившиеся в темноте. Вахтенный матрос, она уже знала, что это боцман Джойс, человек, которому капитан доверял, расхаживал у бака, и его фонарь покачивался в такт шагам, как светлячок на невидимой нити. Ася рассчитала время: пока Джойс дойдёт до фальшборта и посмотрит на море, пока он развернётся и двинется обратно, у неё будет примерно полторы минуты. Этого должно было хватить, чтобы пересечь открытое пространство и добраться до капитанской каюты.
Она уже видела дверь. Массивную, дубовую, с медной ручкой, тускло поблёскивавшей в лунном свете. Каюта капитана находилась на корме, сразу за штурвалом, и чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо камбуза, где обитал Сильвер. Ася на мгновение замешкалась. В камбузе был темно и тихо. Ни звука, ни проблеска света. Может быть, Сильвер уже спал. Может быть, он ушёл в кубрик или поднялся на бак — кто знает, какие дела могли быть у одноногого кока посреди ночи.
Она глубоко вдохнула и двинулась вперёд. Три шага. Пять. Десять. До двери оставалось каких-нибудь пять ярдов, когда из-за угла надстройки, куда не доставал свет фонаря Джойса, вышел человек.
Ася замерла на полушаге. Сердце рухнуло в пятки.
— Мисс Ветрова! — воскликнул Джон Сильвер, и его голос, хоть и звучал приветливо, резанул тишину, как нож по стеклу. — Какая неожиданная встреча! И почему вы не спите в столь поздний час?
Он стоял, опираясь на костыль, и в лунном свете его лицо казалось вырезанным из старого дуба. Все морщины, все складки, все тени были видны до мельчайших подробностей. Попугая на плече не было. Должно быть, оставил в камбузе. Сильвер был без фонаря, но лунного света хватало, чтобы разглядеть его улыбку, широкую, добродушную улыбку, от которой у Аси по спине бежали мурашки размером с горошину. Он явно вышел не случайно. То ли патрулировал, то ли просто не спал, то ли что-то заподозрил. Так или иначе, он стоял прямо на её пути.
— Я — Ася запнулась, лихорадочно соображая, что сказать. Правду? «Я иду к капитану, чтобы рассказать о вашем заговоре, мистер Сильвер»? Нет, такой вариант даже не рассматривался. — Я вышла подышать, — выпалила она, и собственный голос показался ей тонким и жалким, как комариный писк. — Морская болезнь. Меня укачивает. Хотела немного постоять на свежем воздухе.
— Морская болезнь, — повторил Сильвер, в его голосе звучала ирония, которую она уже успела возненавидеть. — Надо же. А я-то думал, вы, как опытный картограф, должны были привыкнуть к качке. Впрочем, — добавил он, и улыбка его стала чуть шире, — это дело наживное. Пара дней в море, и будете бегать по палубе, как старая морская крыса.
Он опёрся на костыль обеими руками и наклонился чуть вперёд, разглядывая её. Взгляд его скользнул по её одежде, мятой, пропитанной яблочным соком. По волосам, выбившимся из-под шапки. По лицу, на котором, должно быть, застыло выражение панического ужаса.
— А вы, я смотрю, не просто дышали, — заметил он вкрадчиво. — Вы, похоже, где-то лазали. У вас весь жилет мокрый. И пахнет от вас яблоками. Крепкими такими, перезревшими. Уж не в трюме ли вы были, мисс Ветрова? В моём трюме, где хранится провизия?
Сердце Аси пропустило удар. Он знал. Он догадывался. Может, не всё. Может, он и не видел её в бочке, но он нюхом чуял, что что-то не так. Его медовые глаза прищурились, и в них появился холодный блеск, который она уже видела за ужином.
— Я я спускалась в трюм, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хотела взять яблоко. И заблудилась в темноте. Наткнулась на бочку. Кажется, опрокинула её. Простите, мистер Сильвер. Я такая неуклюжая.
Она попыталась изобразить смущённую улыбку. Получилось, наверное, не очень. Губы дрожали, а щёки горели. Но Сильвер, кажется, купился. Или сделал вид, что купился. Он хмыкнул, покачал головой и пробормотал:
— Ох уж эти сухопутные. Вечно от них одни убытки. Ладно, мисс Ветрова. Ступайте-ка вы спать. Свежий воздух, конечно, полезен, но ночью на палубе холодно, а вы, я смотрю, и так продрогли. Не хватало ещё, чтобы наш новый картограф слёг с лихорадкой.
Он сделал шаг в сторону, освобождая проход, но взгляд его всё ещё был прикован к Асе.
— Спокойной ночи, сэр, — проговорила она, отступая на шаг. — Спасибо за заботу.
— Не за что, — отозвался Сильвер, и улыбка его стала ещё на полдюйма шире. — Берегите себя, мисс Ветрова. На корабле, знаете ли, много опасностей. И не все они такие безобидные, как бочка с яблоками.
Он кивнул ей. Коротко, почти дружески, и зашагал прочь, постукивая костылём. Ася стояла, примерзнув к палубе, и смотрела, как его широкая спина исчезает в темноте. Только когда стук костыля стих окончательно, она позволила себе выдохнуть.
К капитану идти было нельзя. Сильвер не спал. Он сидел где-то в темноте, как паук в углу паутины, и ждал. Если она сейчас постучит в дверь Смоллетта, он это увидит. Или услышит. И тогда всё. Всё, что она делала, всё, что она подслушала, всё, что она запомнила, пойдёт прахом. Потому что Сильвер поймёт. Она — угроза. И тогда она станет мишенью номер один. И разговор о «девчонке, которую тоже за борт» перестанет быть гипотетическим.
Ася отступила в тень и прижалась лбом к холодной переборке. Она чувствовала себя загнанной в угол. С одной стороны — необходимость передать информацию. С другой — невозможность это сделать. С третьей — усталость, голод и дрожь, которая била всё сильнее. Она закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями.
Думай. Думай, Ася. Ты — библиотекарь. Ты умеешь находить нестандартные решения. Если нельзя пойти к капитану напрямую, как ещё можно передать сообщение? Записка? Но кто её доставит? Доктор Ливси? Он спит. Джойс, вахтенный? Слишком рискованно, он может передать записку не тому. Сквайр? Сквайр, скорее всего, уже видит десятый сон, и будить его — всё равно что объявлять тревогу на весь корабль.
Оставалось одно: ждать. Дождаться утра, когда Сильвер уйдёт на камбуз готовить завтрак, а капитан выйдет на палубу. Дождаться момента, когда можно будет остаться со Смоллеттом наедине. У неё в запасе несколько часов. За это время ничего не случится. Заговорщики не ударят раньше срока. Они ждут подхода к Острову. Значит, время у неё есть. Немного, но есть.
Она отлепилась от переборки, поправила плащ и направилась обратно к трюму. Спать. Ей нужно поспать хотя бы пару часов, иначе к утру она будет никакая. Она спустилась по трапу, добрела до своих свёрнутых парусов, рухнула на них, не раздеваясь, и закрыла глаза. В голове всё ещё звучали голоса Сильвера, Хендса, Дика, но они постепенно затихали, уступая место густой, вязкой усталости. Она заснула быстро, как проваливаются в люк, и ей ничего не снилось. Только темнота. Только плеск волн. Только мерное покачивание корабля, идущего через ночь к своей судьбе.
---
Ася проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Она дёрнулась, вскинула руки, пытаясь то ли защититься, то ли схватить пистолет, то ли и то и другое одновременно, и увидела перед собой веснушчатое лицо Джима Хокинса.
— Доброе утро, мисс, — сказал мальчик, отдёргивая руку. Он уже не спал. Стоял рядом с её импровизированной постелью из свёрнутых парусов, одетый в свою обычную матросскую робу, и смотрел на неё с тем выражением, какое бывает у детей, когда они видят что-то необычное и не знают, как к этому относиться. — Я думал, вы заболели. Вы так крепко спали. И стонали во сне. И вообще вы вся мокрая.
Ася села, поправила очки и оглядела себя. Джим был прав. Она была мокрая, мятая, и от неё по-прежнему разило яблочным сидром. Голова гудела, в висках стучало, но сознание постепенно прояснялось. Она вспомнила ночной разговор. Вспомнила Сильвера. Вспомнила, как не смогла попасть к капитану. Вспомнила, что время уходит, а информация всё ещё при ней.
— Я в порядке, Джим, — ответила она, поднимаясь на ноги и пытаясь размять затёкшие мышцы. — Просто плохо спала. Морская болезнь. Ничего страшного.
— Морская болезнь, — повторил Джим с сомнением. — От неё обычно не лазают по бочкам посреди ночи. Я проснулся час назад, и знаете, что я увидел? Весь трюм в яблочных огрызках, бочка перевёрнута, а вы спите на парусах, как пьяный матрос после вахты. Что здесь вообще произошло?
Ася на мгновение замерла. Джим проснулся. Джим больше не спал, не был жертвой вируса. И это могло означать только одно. Сюжет начал возвращаться на место. Её вмешательство сработало. Мальчик снова был здесь, живой, бодрый и любопытный. Тот самый Джим Хокинс, который должен был подслушать пиратов, но не смог. И теперь он смотрел на неё и ждал объяснений.
— Долгая история, Джим, — сказала она. — Очень долгая. Я расскажу тебе позже, обещаю. А сейчас — Она замялась. — Сейчас мне нужно срочно кое-что сделать.
Джим хотел было что-то спросить, но Ася уже не слушала. Она отошла в угол трюма, где лежали свёрнутые паруса и где свет от масляной лампы был не таким ярким, и села, привалившись спиной к бочке. Ей нужно было подумать.
Итак, прямой доклад капитану невозможен. Сильвер не спит, Сильвер следит, и любая попытка приблизиться к каюте Смоллетта будет замечена. Но информацию нужно передать. И передать быстро, пока заговорщики не начали действовать. Как? Как доставить сообщение, не обнаружив себя?
Она вспомнила школу. Не университет. университет был слишком далёким и серьёзным, а именно школу, пятый класс, вторую парту у окна, и Алёнку Строеву, с которой они обменивались записками. Библиотечная книга, взятая по очереди, была их почтовым ящиком. Алёнка оставляла записку между страниц «Детей капитана Гранта», Ася забирала её на следующий день, когда подходила её очередь. Они писали о всякой чепухе, о мальчиках, о контрольных, о том, кто что сказал на перемене, но сам способ Способ был надёжным. Анонимным и безопасным.
Записка. Анонимное сообщение. Конечно. Как она не додумалась до этого раньше?
Она сунула руку в карман плаща и достала блокнот. Тот был всё ещё влажным, но страницы, к счастью, не слиплись. Огрызок карандаша, зажатый в складке обложки, был на месте. Ася раскрыла блокнот на чистой странице, пристроила его на колене и принялась писать.
---
Ася сидела на свёрнутых парусах, поджав ноги и пристроив блокнот на коленях. В трюме было тихо, только плеск волн за бортом да мерное поскрипывание снастей где-то наверху. Джим, получив от неё уклончивый ответ и обещание всё объяснить позже, ушёл на палубу помогать боцману, и теперь Ася осталась одна. Совершенно одна, если не считать вездесущего запаха яблок, который, казалось, въелся в каждую доску, в каждую складку её одежды.
Огрызок карандаша в её пальцах дрожал, и она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять эту дрожь. Получалось плохо. Голова всё ещё звенела от ночных голосов, Сильвера, Хендса, Дика Джонсона. А перед глазами всё ещё стояла картинка. Три человека сидят в двух шагах от неё и обсуждают, как будут убивать капитана, сквайра и доктора.
«Соберись, — приказала она себе. — Ты библиотекарь. Ты составляла сотни формуляров. Это просто ещё один документ. Просто очень важный документ».
Она вырвала из блокнота чистый листок. Бумага была тонкой, чуть влажной от общей сырости трюма, но писать на ней было можно. Ася ещё раз глубоко вдохнула, пристроила листок на колене, насколько это было возможно ровно, и принялась писать.
Печатными буквами. Обязательно печатными. Её обычный почерк, аккуратный, округлый, с завитушками, мог выдать её с головой. Печатные буквы — это анонимно. Печатные буквы — это как будто пишет человек, который вообще не привык держать перо в руках. Матрос, выучившийся грамоте в портовой школе. Юнга, которого отец научил выводить буквы на обрывке навигационной карты. Кто угодно, только не она.
Первая строка далась с трудом. Карандаш скрипел, крошился, оставляя на бумаге неровный след. «КАПИТАНУ СМОЛЛЕТТУ. СРОЧНО» — вывела она и остановилась. Слишком крупно. Слишком размашисто. Она перевернула листок и начала заново, на этот раз стараясь писать мельче.
«Капитану Смоллетту. Срочно.
На борту зреет мятеж. Заговорщики: Джон Сильвер (главарь), Израэль Хендс, Дик Джонсон, Том Морган, Джордж Мерри, Джон Хантер. Также склоняют на свою сторону Абрахама Грея (плотника) и, возможно, рулевого Андерсона.
План: когда сокровища будут на борту, ударить. Сигнал к мятежу — три удара в переборку. Капитана убить первым. Сквайра и доктора — за борт. Джима Хокинса пощадить, но сделать пиратом.
Оружие у них есть. Проверьте ящик с мушкетами. Вооружите верных людей. Джойс и ещё несколько человек преданы вам.
Действуйте быстро и тихо. Сильвер умён и подозрителен. Если он узнает, что вы знаете, — ударит раньше.
Доброжелатель.»
Она перечитала написанное и поморщилась. Длинновато. Слишком длинновато для анонимной записки. Но что поделать, информация была важной, и сокращать её было рискованно. Каждая деталь могла оказаться решающей. Каждое имя. Каждый пункт плана. Если она упустит хотя бы мелочь, например, имя Абрахама Грея или упоминание о трёх ударах в переборку, капитан может недоглядеть, и тогда
Она встряхнула головой. Не думать об этом. Просто писать. Просто сделать всё, что в её силах.
Она добавила внизу приписку. Уже совсем мелко, почти убористо, потому что место на листке заканчивалось:
«P.S. Проверьте трюм у бочки с яблоками. Там вы найдёте следы их ночной сходки. Огрызки табака. Отпечаток костыля на соломе. Это подтвердит мои слова, если вы сомневаетесь».
Ася перечитала текст ещё раз, уже медленнее, шевеля губами и проверяя каждое слово. Информация была точной. Информация была полной. Если капитан получит эту записку и поверит ей, у них появлялся шанс. Маленький, призрачный, но шанс.
Она сложила листок вчетверо. Аккуратно, тщательно приглаживая сгибы пальцами. Потом спрятала его в карман жилета, туда же, где уже лежал блокнот. Пистолет она переложила в другой карман, чтобы не мешал.
Теперь оставалась самая малость. Доставить записку адресату. Так, чтобы её не перехватил Сильвер. Так, чтобы капитан прочитал её лично. Так, чтобы никто, никто на всём корабле, не узнал, что анонимный доброжелатель и есть та самая странная девчонка, которую «ветром шатает».
---
Свет сочился тонкими полосками, сначала бледно-голубыми, потом золотистыми, и вместе с ним в трюм проникали звуки просыпающегося корабля. Топот ног на палубе, скрип снастей, чей-то зычный окрик, звон посуды из камбуза. Где-то наверху Сильвер уже гремел своими кастрюлями, готовя завтрак для команды, и Ася поймала себя на мысли, что никогда в жизни не думала о приготовлении завтрака как о чём-то зловещем. Но теперь всё, что делал Сильвер, казалось ей частью его дьявольского плана.
Она ждала. Ждала, пока солнце поднимется достаточно высоко, пока матросы разойдутся по своим утренним делам, пока на палубе воцарится та рабочая суета, в которой появление одного лишнего человека не вызовет подозрений. Она всё ещё была в той же одежде, что и вчера. Рубашка и жилет бывшего картографа Блэквуда, парусиновый плащ, вязаная шапка, скрывавшая волосы. Яблочный сок на рубашке засох, оставив бурые пятна, которые придавали ей вид бывалой морячки. По крайней мере, так она себя уговаривала.
Наконец, когда солнце окончательно выбралось из-за горизонта и залило палубу тёплым утренним светом, Ася решилась. Она поднялась, размяла затёкшие ноги, проверила карман жилета, где лежала сложенная вчетверо записка, и направилась к трапу.
На палубе кипела работа. Матросы драили доски, травили канаты, двое под руководством боцмана Джойса поднимали на борт ведро с забортной водой. Вахтенный на баке, тот самый Андерсон, о котором Сильвер упоминал ночью, стоял у фальшборта и смотрел на горизонт, и Ася, проходя мимо, невольно поёжилась. Она не знала, можно ли ему доверять. Она вообще теперь не знала, кому можно доверять, кроме капитана, доктора и, может быть, сквайра. Хотя сквайр, при всём своём добродушии, был способен выболтать государственную тайну случайной чайке.