- -
- 100%
- +
Юрий ДОСТОВАЛОВ
ИЗ ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ
Несколько дел из практики эксперта-криминалиста
Дело первое. Лебединая песня
1
Старший эксперт-криминалист одного из столичных управлений внутренних дел Всеволод Лобов вернулся с работы около десяти часов вечера. Октябрьский день выдался хлопотливым, пришлось выезжать на три преступления. Вдобавок погода стояла жуткая – дождь, ветер. Неудивительно, что после такого денечка тупым отдаленным звоном начинала болеть голова.
Лобов знал: если срочно не принять пару таблеток пенталгина, уснуть не удастся, а наутро он встанет весь измученный, с жуткой головной болью и практически не способный к работе. Он принял горячий душ, улегся в постель, попросил жену подать ему лекарство и стакан воды.
Ирина присела на край кровати, подала таблетки и воду. Лобов приподнялся, выпил и ласково погладил жену по руке:
– Ты мой спаситель…
– Не святотатствуй, Лобов! У нас один Спаситель. Но это не я. Я всего лишь врач, – ответила она и поцеловала его.
– Но какой врач! – Лобов в который раз с гордостью подумал о том, что его жена, психотерапевт, недавно согласилась работать в группе известного в столице профессора-психоневролога Адамцева, который, в противовес модным психоаналитическим направлениям в психиатрии, настойчиво и весьма результативно разрабатывал новую методику лечения больных. Ирина знала, что работа будет не очень денежной, но тем не менее согласилась работать с Адамцевым: очень ценила и уважала его как принципиального ученого и честного человека.
– Врач как врач, – Ирина поднялась и направилась на кухню. – Отдохни немного, – и закрыла дверь комнаты.
Да, отдохнуть, расслабиться, может, даже подремать. Лобов знал, что это непременно поможет, вот только надо полежать с полчасика, закрыв глаза…
И он даже заснул на какой-то миг, по крайней мере, в мозгу успели пронестись какие-то отрывочные, бессвязные сны.
… И вдруг раздался резкий, пронзительный телефонный звонок. Лобов вздрогнул и проснулся. «Сколько раз собирался установить другой сигнал», – подумал он и потянулся к трубке. Вошла Ирина и сказала:
– Тебя Сырцов к телефону.
Лобов скривился в мучительной гримасе и шутливо простонал:
– Ну что за работа, Ирина! Они меня сделают инвалидом.
– Я тебя вылечу, – она подошла к нему и погладила по голове: – Поговори, работа есть работа. Не ной.
– Ну, коли так … – он снял трубку: – Лобов слушает.
Через секунду-другую он понял, что поспать этой ночью вряд ли удастся. Положил трубку, поднялся и, скорчив кислую детскую рожицу, указал на телефон:
– Вот! Говорил ведь, доведут!
– Как твоя голова? – спросила Ирина.
– Спасибо. Твоими молитвами, – и поцеловал жену.
– Что случилось?
– Самоубийство. Писатель Купцов повесился.
– Купцов?!
– Да, он самый, – Лобов указал на книжную полку, где выстроились в ряд около двадцати книг его любимого автора. – Сейчас Сырцов заедет за мной. Это, видимо, надолго. Извини. В который раз говорю тебе это. Не знаю, простишь ли…
– Да уж, придется ложиться в холодную постель, – хитро улыбнулась Ирина.
– Ничего подобного! Она согрета моим горячим сердцем!
– Собирайся, балабошка! – жена распахнула платяной шкаф и протянула ему костюм…
Когда Лобов спустился вниз и вышел из подъезда, он увидел резкий свет автомобильных фар – подъезжала оперативная бригада.
– Готов? Хорошо, садись побыстрее, – кивнул ему с переднего сиденья следователь Сырцов. – Ехать недалеко. Писатель не любил центр и жил поблизости.
Лобов открыл дверцу салона «газели» и протиснулся на свободное место: кроме него, на место происшествия ехали оперуполномоченный, врач-судмедэксперт, два милиционера.
– Это случай наверняка простой, так что мороки для тебя не будет, – обернулся к Лобову Сырцов. – Осмотрим, подпишем заключение о самоубийстве, отправим труп и вернемся баиньки.
«Дай Бог, чтобы так и было», – подумал Лобов и стал смотреть в окно на непрекращающийся нудный, мелкий осенний дождь…
Они поднялись в грузовом лифте на пятый этаж обычного панельного двенадцатиэтажного дома. От площадки у лифта квартиры были плотно ограждены массивной металлической дверью, обитой красивым коричневым дерматином с золотистыми заклепками. Они позвонили в нужную квартиру.
Когда дверь открыла заплаканная женщина в бархатном домашнем халате, Лобов чуть не вскрикнул от удивления: перед ним стояла известная актриса Ольга Веснянская! Несмотря на отсутствие грима и весьма непрезентабельный вид, Лобов сразу узнал ее. Еще пару недель назад они с женой видели ее в премьере шекспировского «Макбета» в роли леди Макбет. Удивительно: на том спектакле Лобов, пожалуй, впервые столкнулся лицом к лицу с откровенным, неумолимым злом. По роду своей работы он сталкивался лишь с последствиями зла, а тут – на тебе! Откровенное зло собственной персоной! Конечно, и в его почти полувековой жизни были свои горести и встречи с малоприятными людьми, но чтобы вот так откровенно…
Он помнил, как всем нутром почувствовал тогда, как по зрительному залу разлилась леденящая оторопь. Это произошло, когда Веснянская жутким, загробным голосом выбросила в лицо зрителям: «Руки у меня того же цвета, что твои, но, к счастью, не столь же бледно сердце…» И потом: «Победе грош цена, коль не дает нам радости она. Милей судьбой с убитым поменяться, чем страхами, убив его, терзаться!»…
И вот перед ним эта великая актриса! У нее горе, но она настолько сильна, что сумеет преодолеть его, обязательно сумеет… Но только почему она здесь?
– Проходите, – пригласила Веснянская и словно ответила на немой вопрос Лобова: – Я жена писателя Валериана Константиновича Купцова. Покойного писателя… Так что вернее – вдова… – ее голос дрогнул, она поднесла к глазам носовой платочек, который, как заметил Лобов, уже был изрядно влажным. – Простите меня…
Оперативники вошли в прихожую квартиры. Они, конечно, видели всякое, но даже то, что увидели сейчас, заставило многих потупить глаза. Лобов не потупил и внимательно рассматривал висящего на толстом электропроводе, прикрепленном к крюку люстры, писателя Купцова. Он много раз видел его по телевизору, дважды был на творческих встречах Купцова с читателями и сейчас едва узнал его. Язык вывалился и посинел, руки свисали вялыми плетьми, все тело обмякло и замешковело как-то. Лобов прикоснулся к руке покойного – холодная.
– С вашего позволения пройдемте на кухню, Ольга… – запнулся Сырцов.
– Ольга Леонтьевна, – подсказала ему вдова. – Конечно, прошу вас.
– Ребята, приступайте, – сказал коллегам следователь и прошел за хозяйкой на кухню. Сотрудники разбрелись по комнатам и принялись за свою работу. Врач готовился к осмотру трупа, оперуполномоченный осматривал квартиру, два милиционера встали у двери – один внутри, другой – снаружи, на площадке. Лобов извлек из кофра фотоаппарат и сфотографировал висящее тело. Потом помог врачу и милиционеру вынуть труп из петли и положить тело на полу в спальной комнате. Врач склонился над покойным и начал осмотр.
Лобов внимательнее осмотрел прихожую и увидел в дальнем ее углу табурет – он, видимо, служил опорой Купцову, которую тот в последний момент оттолкнул от себя. Лобов сфотографировал табурет и часть стены и пола возле него. Какое-то смутное чувство на секунду-другую отвлекло его внимание, но он не отдал себе в нем отчета и принялся снимать отпечатки пальцев.
На кухне тем временем Сырцов слушал Веснянскую.
– Я вернулась домой в половине одиннадцатого, – рассказывала она, время от времени поднося платочек к оплывшим глазам. – И увидела такое… такое… – она судорожно всхлипнула и вновь уткнулась в платочек.
– Я вам искренне сочувствую… – начал было Сырцов, но Веснянская преодолела себя и по возможности спокойно остановила его:
– Благодарю… Я актриса, умею владеть собой… Сейчас это пройдет, – она еще несколько раз провела платочком по глазам и даже попробовала улыбнуться. Правда, улыбка получилась вымученная, неестественная.
– Извините, я закурю, – она вытянула сигарету из пачки «Бенсон энд Хеджес», чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась.
– Вы вернулись после спектакля? – поинтересовался Сырцов.
– Нет, сегодня спектакля не было. Я навещала друзей. Мы люди открытые, общительные, у нас много знакомых… У нас… – горько усмехнулась она. – Теперь – только у меня…
– И увидели мужа, – не давая ей возможности вновь расчувствоваться, продолжал Сырцов. – Что вы сделали первым делом?
– Первым делом я, разумеется, остолбенела, как вы понимаете. Все мысли вмиг покинули меня. Кажется, я прислонилась к косяку, забыв даже закрыть дверь. Потом, помнится, мелькнула мысль: «А как же теперь? Столько лет вместе – и что?». Потом опомнилась, поняла: надо что-то делать. Схватила Валериана за руку – она уже остыла. Попробовала нащупать пульс – какой там пульс… Провела сеанс аутотренинга – знаете, каждый актер должен уметь это делать… Понемногу пришла в себя и позвонила в милицию.
– Ольга Леонтьевна, скажите, какие причины были у вашего супруга так поступить? – спросил Сырцов.
– Причины? – удивилась Веснянская. – Неуместно говорить о причинах. Хотя бы потому, что их нет. И никогда не было. Купцов – знаменитый, хорошо оплачиваемый писатель, любимец миллионов читателей. Можно сказать, Сименон нашего времени! Какие могут быть причины!
– Ну хорошо, тогда такой вопрос. Не замечали ли вы у него в последнее время каких-либо… ну, как бы это помягче…
– Я понимаю, – кивнула актриса. – Психических отклонений, хотите вы сказать?
– Да, что-то вроде этого, – согласился Сырцов.
– Существует, конечно, точка зрения, что все гении немного чокнутые, – возразила Веснянская. – Но к покойному это никак не относилось. Просто потому, что Купцов не был гением. Он был большим талантом. И вполне здоровым, нормальным человеком. Как вы думаете, под силу помешанному написать такую кипу мастерских книг? А ведь он так и кипел идеями. Не успев окончить книгу, набрасывал план другой, третьей…
– М-да, – промычал следователь. – Ну, одним словом, вы позвонили в милицию. А потом?
– Потом… Как чувствует себя мать, на глазах которого убили ее ребенка? Примерно это же испытывала я. Купцов был для меня и отцом, и ребенком одновременно. Он был для меня всем… Что я делала? Да ничего не делала. Курила, плакала… Ничего из вещей не трогала, все оставила как есть…
– Успокойтесь, Ольга Леонтьевна, – Сырцов поднялся и добавил: – Мне нужно опросить соседей…
– Соседей? – удивилась вдова. – А они-то здесь причем?
– Мало ли… В данных обстоятельствах мы обязаны опросить соседей хотя бы по этажу.
– Тогда только ближняя по площадке квартира.
– Пойдем со мной, – обратился Сырцов к Лобову, внимательно рассматривающему какой-то тюбик. – Что это?
– Вазелин, – ответил Лобов. – Им была смазана веревка.
– Я-а-а-сно, – протянул следователь. – Ну ладно, оставь пока. Опросим свидетелей. И ты с нами, – кивнул он оперативнику.
2
Они вышли на площадку. Милиционер топтался возле входной двери в холл. Позвонили в соседнюю квартиру. Никакого ответа. Постояли, позвонили еще раз. За дверью послышалось покашливание, потом громко спросили:
– Кто?
– Откройте, пожалуйста, милиция, – громко и отчетливо выговорил оперативник.
Дверь, казалось, отпирать не спешили. По крайней мере, следователь, оперуполномоченный и эксперт ждали еще столько же и уже хотели было звонить в третий раз, как металлическая дверь подалась им навстречу. Они отступили на шаг назад, и к ним вышел высокий человек средних лет в домашнем халате и ночном колпаке. Выглядел он заспанным и уставшим, а потому приветливостью не отличался.
– Что угодно? Чем обязан в столь поздний час? – резко и суховато спросил он.
– Пройти не позволите? – поинтересовался оперативник, показав удостоверение.
– Не вижу необходимости, – отрезал хозяин. – Что случилось?
– Понимаете, – поначалу растерявшись от такого ответа, оперуполномоченный все же пришел в себя, – в соседней квартире самоубийство…
– А я здесь при чем?
– Мы обязаны опросить соседей.
– На предмет?
– На все предметы… Может, все-таки позволите войти?
– Извините, не позволю. Что надо – спрашивайте так.
Трое перед дверью смущенно переглянулись, и к хозяину обратился уже Сырцов:
– Я – следователь майор Сырцов, – предъявил он удостоверение. – А вас как зовут?
– Ильичев, Ростислав Викторович.
– Сколько лет, где работаете?
– Сорок два года. Работаю в хозяйственном управлении Администрации Президента. Слесарем.
Гости еще раз переглянулись, на этот раз понимающе: им стала понятна причина такого поведения Ильичева.
– Скажите, сегодня вечером вы не слышали ничего подозрительного, неестественно громкого у ваших соседей? – и Сырцов кивнул на дверь писательской квартиры.
– А что там может быть подозрительного и неестественного? У них, наоборот, все мирно и ладно. Творческие люди, одним словом, – Ильичев старался говорить спокойно, но ни от кого не укрылось просквозившее в его голосе злорадство.
– Значит, ничего не слышали?
Ильичев отрицательно повел головой.
– И не видели никого постороннего здесь, в холле? – провел ладонью Сырцов.
– В наш в холл постороннему попасть весьма затруднительно, – улыбнулся Ильичев. – Трудно, видите ли, общую дверь постороннему открыть. Я сам ее устанавливал. И замки моей работы, особенные. Так что просто так не войти никому… Извините, мне завтра рано вставать… Впрочем, я и спал уже, вы меня разбудили.
– Простите нас. И наше вам сочувствие, – и Сырцов повернулся к Ильичеву спиной.
– Пошли, – кивнул он своим.
Они даже не услышали, как закрылась тяжелая дверь Ильичева.
Оперуполномоченный развернулся и на цыпочках еще раз подошел к двери квартиры слесаря, подергал за ручку – плотно, крепко.
– Во дает! – удивленно прошептал он. – И замки неслышные…
– Ну, что у вас? – спросил Сырцов у врача.
– Я закончил, – ответил тот. – Смерть наступила около 22 часов. – Точнее – между 21.30 и 22.15.
Сырцов кивнул: врач был опытный, и следователь доверял ему. Потом уточнил:
– Следы? Побои? Ссадины?
– На шее четкая странгуляционная полоса. Следы насилия на теле отсутствуют. Все указывает на самоубийство.
Лобов прошел на кухню.
– Простите, Ольга Леонтьевна, сколько вам лет?
– Сорок пять, – вымученными глазами посмотрела она на него.
– А покойному?
– Шестьдесят три должно было исполниться через месяц.
Лобов вернулся в спальную комнату. Труп уже заворачивали и готовили к отправке.
– Ну что? – поинтересовался Лобов.
– Дело ясное – самоубийство, – отрезал Сырцов.
– Отойдем на минутку, – Лобов взял следователя за локоть и увлек его в ванную.
– Что еще? – недоуменно воззрился на него Сырцов.
– Ты меня извини, конечно, ты следователь, – начал Лобов. – Но я думаю, что выводы делать преждевременно.
– Ты уверен? – удивился Сырцов. – По-моему, картина ясная!
– Гм-гм, – откашлялся Лобов. – Ну, тогда конкретнее. Это не самоубийство…
– А что же это? – перебил его следователь.
– Самое обыкновенное убийство, – договорил Лобов.
3
Лобова хорошо знал каждый оперативник столицы. Во многих затруднительных случаях он делал такие ошеломляющие экспертизы, что следствие, придя к определенным выводам, вдруг меняло их на совершенно противоположные, а то и вовсе заходило в тупик. Жена Ирина называла его «Мой Крутолобов» или «Мой Высоколобов».
Был у него свой секрет, о котором знала только жена. Зачитываясь мастерски сделанными романами Купцова, Лобов и сам стал грешить писательством. Именно грешить, потому что ничего путного из этого не выходило. В издательствах ему неизменно отказывали: много логики, рассуждений, мало погонь, крови, насилия. А ведь все это, убеждали его, привлекает читателя, делает книгу популярной (читай продаваемой). Лобов же считал, что в детективном романе должна преобладать мысль, а не действие, иначе, мол, достаточно посмотреть зарубежные (да теперь и наши) боевики. Ему в ответ понимающе и сочувственно улыбались, но, как один, советовали попробовать предложить книгу другому издательству.
Ирина утешала его:
– Твои экспертизы – вот самое настоящее искусство. Тебя знает вся Москва. Разница лишь в том, что твои дела не записаны на бумагу и не растиражированы. Беда тут одна: ты не получаешь за свое искусство денег. Но успокойся, это даже никакая не беда: деньги – вещь наживная. И скоропреходящая, смею тебя уверить.
– Да я ведь не ради денег, – оправдывался Лобов. – А из любви к искусству!
– Милый мой Семипядьев, – нежно обнимала его жена, – я знаю, что ты великий, просто потрясающий искусник! И не только в криминалистике, – лукаво улыбалась она. – Чего тебе еще надо, а?
Лобов успокаивался и… продолжал мечтать о писательской славе. А сам ежедневно, кропотливо, день за днем, проводил удивительные экспертизы. Каждый оперативник мечтал работать именно с подполковником Лобовым, верил только ему, как последней инстанции при раскрытии преступлений. А их, как это ни печально, хватало всегда…
Наверное, именно потому и в этот раз Сырцов не отмахнулся от сказанного Лобовым в прихожей квартиры Купцова, как от чепухи какого-нибудь практиканта, а доверительно зашептал ему, оглянувшись на врача:
– Ты понимаешь, Сева, ситуация-то какая неловкая… Врач-то – он тоже не лыком шит… Не первый год в органах. И как я должен поступать, по-твоему? Игнорировать явные доказательства и полагаться на твои… предчувствия?..
– Это не предчувствия, Вадик! Пойдем-ка, – Лобов подвел следователя к лежащему трупу, откинул ткань и поднял повыше руку покойного. – Смотри, под ногтями нет следов вазелина. Вот этого, – он поднял с пола тюбик.
– А почему эти следы должны там быть?
– Руки у него не были связаны? – Лобов был уверен, что «вопросом на вопрос» – один из самых веских приемов полемики. Сработало и на сей раз.
– Не-е-т, – недоуменно протянул следователь. – Ну и что?
– Видишь ли, Вадик, – начал Лобов, – все повесившиеся всегда бессознательно хватаются за веревку у шеи, чтобы ослабить асфиксию. Во всех случаях картина именно такая. Ослабить никому, конечно, не удается, но, наверное, едва ли не каждый из повесившихся в последний момент понимает, какую глупость он совершил. Да, и еще – на веревке вокруг шеи нет ни следов эпителя, ни отпечатков его пальцев. Но на вазелине они должны были бы прекрасно сохраниться. То есть я хочу сказать, что он непременно хватался бы за шею, если бы его руки не были связаны.
– Но они и не были связаны! – усмехнулся Сырцов. – Ты, видимо, не слышал слов доктора о том, что на теле никаких следов, никаких?
– Слышал, – ответил Лобов. – Прекрасно слышал. И тем не менее, убежден, что руки покойного были связаны.
Сырцов, казалось, перестал что-либо понимать
– Но ты же сам видел картину, когда мы вошли… – бормотал он. -Да и вдова подтвердила.
Лобов хитро прищурился, но выжидающе промолчал.
– Ну, допустим, – горячился Сырцов. – А еще что у тебя имеется? Ведь не все же выложил мне, знаю я тебя!
– Смотри дальше, – и Лобов прошел в дальний угол прихожей, где лежал табурет. Сырцов подошел следом.
– Может ли самоубийца отшвырнуть табурет так далеко, что он летит метров пять и врезается в стену с такой силой, что откалывается кусок бетона? – Спросил Лобов. – Гляди-ка.
В стене выбоина величиной как раз с угол табурета, – Лобов поднес табурет к выбоине, и размеры совпали.
– Та-а-к! Интересненько! – оживился Сырцов. – И что сие означает?
– Только одно – его убили!
– Ага. Вот так спокойненько сказали: вставай, мол, на табурет? А тот безропотно встал? Как овца? И разрешил себя повесить? Без всяких побоев, без единого?
– Вот видишь, как много неясного! – ушел от ответа Лобов.
– Слушай, тебе бы Конан-Дойлем быть! – уже серьезно сказал Сырцов, задев больную струнку лобовской души. – Ты ведь понимаешь, мне либо самоубийство объявлять, либо дело заводить, преступника искать…
– Заводи, Вадик. Ищи, – кивнул Лобов. – Я не шучу.
– Ты имеешь в виду того?.. Соседа, что ли?
– Все может быть, – вновь избежал ответа Лобов.
– Ладно, – вздохнул следователь. – Из уважения к твоим профессиональным ручкам и голове – слышишь, только ради тебя! – заведу дело. Но ты ведь понимаешь, что за два-три дня ты должен доказать, что ты прав. Понимаешь? Иначе у меня будут проблемы. Будет еще один висяк!
Сырцов нечаянно споткнулся о лежащий на полу труп и в ужасе отпрыгнул в сторону:
– Тьфу ты! – И успокоившись: – Висяк уже есть, впрочем… Ну, ты сам понимаешь, о чем я… Эй, Мишуков, – крикнул он милиционеру, – вызывай труповозку!
Из кухни медленно вышла вдова:
– Ну, зачем вы так… грубо?..
– Извините, – замялся Сырцов. – Не волнуйтесь… Я уверен, театральная общественность поможет вам с похоронами…
– И писательская, думаю, тоже, – почти шепотом добавила Веснянская и вернулась на кухню.
– Да, несомненно, – и Сырцов отвел Лобова в сторону:
– Одним словом, мне нужны самые веские доказательства! Нарой мне десять таких, как ты мне показал, – и я возьмусь за дело. Иначе – прости…
– Понял, – кивнул Лобов и прошел на кухню. Вдова курила одну сигарету за другой. Пепельница была полна окурков – недокуренных, докуренных до самого фильтра, зажженных со стороны фильтра и тут же смятых…
– Ольга Леонтьевна, покажите мне, где у вас мусорное ведро? – Поинтересовался Лобов.
– Как и у всех – под мойкой, – показала актриса в угол кухни.
Лобов открыл дверцу, заглянул в ведро – пусто.
– А где находится диспетчерская служба? – продолжал Лобов.
– Какая служба? – не поняла вдова.
– Ну, сантехники, слесари, электрики…
– А-а-а… Ясно. Как выйдете из подъезда – налево, вход с торца здания.
– Спасибо, – кивнул Лобов, выскочил в прихожую, распахнул дверь и выбежал на площадку.
– Ты куда? – крикнул вдогонку Сырцов.
– Сейчас! – только и успел бросить криминалист, а сам уже бегом слетал по ступенькам вниз.
4
Завернул за угол дома, увидел табличку с надписью «ОДС» и распахнул дверь. За пультом сидела пожилая женщина-диспетчер. Она удивленно воззрилась на него:
– У вас что?
Лобов предъявил удостоверение и выпалил:
– Дворники на месте?
– Сейчас нет, они начинают работать утром…
– Мне нужно попасть в мусоросборник или как это называется… во второй подъезд…
– Ну хорошо, – согласилась диспетчер. – Возьмите ключ. Только верните.
– Непременно! Благодарю! – и Лобов выбежал на улицу.
Открыв замок, он вошел внутрь помещения. Пахло плесенью, было сыро и темно. Посветил фонариком, увидел огромный бак, нависающий над полом, и наудачу рванул выступающий сбоку рычаг. С грохотом и пылью мусор вывалился на цементный пол. Лобов отступил на два-три шага, подождал, пока пыль осядет, и подошел к куче. Надел резиновые перчатки и стал копаться в отбросах. Через пару минут, удовлетворенно улыбнувшись, он нашел то, что хотел. Вынул из кармана пластиковый пакет и аккуратно положил туда находку.
– Но кому же понадобилось подобрать ключики? – задумчиво произнес он…
Домой Лобов вернулся около трех часов. Ирина уже спала. Старясь не разбудить ее, он умылся, разделся и примостился рядом с кроватью на маленькой кушетке, укрывшись пледом. И сразу уснул, будто провалился в глубокую яму.
Проснулся он поздно, когда солнечный лучик яркого дневного солнца, пробившись сквозь неплотно сдвинутые шторы, коснулся его лица. Он встал, раздернул шторы и посмотрел в окно. Стоял погожий солнечный день.
«Ну и климат у нас, – проворчал Лобов. – То дожди, а то вот солнце разъярилось, как из печки!»
Он прошел на кухню и увидел на столе записку жены: «Будить тебя не стала. Твой мобильник и городской выключила, чтобы выспался. Успеют еще надоесть. Завтрак на плите. Целую. И.».
Лобов посмотрел на часы – половина одиннадцатого. Он покачал головой и включил мобильный телефон. Не успел он открыть сковородку, положить на тарелку три блинчика и поставить ее в микроволновку, как зазвонил мобильный. В непринятых вызовах три раза высветился телефон Сырцова. Следователь начал искать Лобова уже около восьми.
«Успеется, – пробурчал Лобов. – Хоть поесть нормально», – выключил телефон и начал жевать горячие блинчики с хрустящей корочкой. Потом помыл посуду и снова включил мобильник. Разумеется, он тут же дал о себе знать.