Класс: Ковер-Самолет. Книга 3

Глава 2: Разлука

Часть 1. Цена победы

Логово Бракованной Мебели никогда не было красивым. Но сегодня, после того как отряд «Мусорщиков» отступил в туннели, оставив за собой дым, щепки и запах палёного дерева, Логово казалось Рувиму не просто пещерой — братской могилой.

Он лежал на холодном каменном полу, свернувшись в тугой рулон бездействия, и чувствовал, как его пыль сочится из разрывов в ворсе. Не текла — сочилась. Медленно, неохотно, как жизнь из умирающего тела. Системное сообщение висело перед его внутренним взором, холодное и бесстрастное, как приговор, который ещё не привели в исполнение:

«РУВИМ: ПРОЧНОСТЬ 2% (КРИТИЧЕСКИ НИЗКАЯ). ПЫЛЬ: 0 ЕД. ВОДА ЗАБВЕНИЯ: 0 ЕД. СТАТУС: КРОВОТЕЧЕНИЕ (ПЫЛЕВОЕ) — 0.2% УРОНА В ЧАС. АКТИВНОСТЬ В ТАКОМ СОСТОЯНИИ ПРИВЕДЁТ К НЕОБРАТИМОМУ РАЗРУШЕНИЮ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННЫЙ ОТДЫХ».

Два процента. Это было меньше, чем ничего. Это была даже не жизнь — агония, растянутая во времени.

Рядом с ним, опираясь на обгоревший косяк выбитой двери, стояла Элла. Её древко, ещё утром блестевшее после ритуала Пыльных Мешков, теперь было покрыто сеткой глубоких трещин. Из самой большой, в нижней трети, сочилась не вода — редкая, золотистая пыль. «Пыль жизни», как называли её старые кровати. Пыль, которая была у каждого живого предмета интерьера. Пыль, которая кончалась.

Её тряпка, та самая, пахнущая травой и домом, обгорела по краям. В трёх местах ткань была разорвана — следы вчерашних стрел и сегодняшнего аркана.

«ТЫ НЕ СПИШЬ, — передала она вибрацией, и в этом сигнале не было вопроса — только утверждение. — Я ЧУВСТВУЮ. ТВОЯ ПЫЛЬ ПАХНЕТ НЕ ПЫЛЬЮ. ОНА ПАХНЕТ… ПЕПЛОМ. И КРОВЬЮ. И… СТРАХОМ. НЕ ЗА СЕБЯ. ЗА МЕНЯ».

— Нет, — ответил Рувим мысленно, не тратя пыль на голос — у него её не было. — Я не боюсь. Я… злюсь. На себя. За то, что не уберёг тебя. За то, что позволил им приблизиться. За то, что моя прочность — два процента, и я не могу даже подползти к тебе, чтобы проверить, не сломалась ли ты окончательно.

«Я НЕ СЛОМАЛАСЬ, — ответила она, и в её вибрации появилась нотка тепла, почти нежности. — Я ПРОСТО… ТРЕСНУЛА. НО НЕ РАЗБИЛАСЬ. ЭТО РАЗНЫЕ ВЕЩИ».

— Трещины не заживают, — сказал Рувим. — Я знаю. Мои — не зажили. Левый угол болит до сих пор. С того самого дня, когда Костолом ударил меня топором.

«ТОГДА МЫ БУДЕМ БОЛЕТЬ ВМЕСТЕ, — написала она на пыли. Буквы были неровными, потому что её тряпка дрожала от усталости. — ВМЕСТЕ ЛЕГЧЕ. ДАЖЕ КОГДА БОЛИТ».

Он не ответил. Он просто коснулся её древка своим уцелевшим краем, и она ответила — прикосновением обгоревшей тряпки. Тёплым, сухим, почти невесомым.

— —

В центре Логова, на перевёрнутом ящике (Тумбочка пожертвовала им для «командного пункта», хотя сама стояла рядом, приоткрыв один ящик — она слушала), восседал Председатель Стул. Его дубовая спинка была прямой, подлокотники не дрожали, сиденье не скрипело. Но он был стар. Стар и устал. Его глаза (если у стула есть глаза — два тёмных пятна на потрескавшейся поверхности) смотрели на остатки их армии.

Армии больше не было.

Вчера у них было сорок пять боеспособных единиц. Стулья-беглецы, научившиеся летать. Столы-тараны, выбивавшие ворота. Вешалки с прямыми перекладинами, заменившие сломанные крючки на острые гвозди. Табуреты с ножками-копьями. Даже одна старая лампа, которая не светила, но билась, как кастет.

Сегодня осталось двенадцать.

Три стула с разбитыми спинками. Два стола с выломанными ножками. Четыре вешалки с погнутыми перекладинами. Один табурет на трёх ногах. Кровать (раненая, но живая). Веник (почти мёртвый, но слышащий). Зеркало (треснутое, но отражающее). Тумбочка (невредимая, потому что пряталась). Председатель (старый, но мудрый). Элла (сломанная, но не разбитая). И Рувим — ковёр с двумя процентами прочности.

Остальные тридцать три — щепки. Пыль. Память. Те, кто верил. Те, кто летал. Те, кто умер.

— Ты не спишь, ковёр, — проскрипел Председатель. — Я слышу твою пыль. Она пахнет не пылью. Она пахнет… отчаянием. Не тем, которое парализует, а тем, которое заставляет ползти. Ты думаешь о том, как быстрее восстановиться, чтобы пойти за ней?

— Она не за ней, — ответил Рувим. — Она за ними. За «Мусорщиками». За Тормом. За теми, кто посмел тронуть мою жену.

— Швабра — твоя жена, — сказал Председатель. Это было не вопросом — утверждением. — Я помню день, когда вы поклялись на пыли. Под столом. В темноте. Я слышал ваши вибрации. Они слились в одну. Как две капли воды. Как две нити в одном ковре. Я думал тогда: «Это глупо». Ковёр и швабра. Что у них может быть общего? Один лежит, другая моет. Но я ошибался. У вас было общее — желание жить. Не просто существовать — жить. С чувствами. С болью. С любовью.

— Сейчас это желание может нас убить, — сказал Рувим. — Если я пойду за ней — я умру. Два процента прочности. Ноль пыли. Ноль воды. Даже ветер из Бездны не поможет.

— А если не пойдёшь? — спросила Кровать. Она лежала на боку у стены, её пружины были натянуты, но она не двигалась. Ей было больно. Её прочность упала до 7% после того, как она накрыла своим телом двух разбойников с арканами. Один из гвоздей выпал. Сетка порвалась. Но она была жива. — Если не пойдёшь — они убьют её. Не сразу. Будут пытать. Ломать ножку за ножкой. Отрывать тряпку ниткой за ниткой. А потом пришлют тебе её древко. В знак того, что ты следующий.

— Я не допущу этого, — сказал Рувим.

— Тогда умрёшь, — сказала Кровать. — Или выживешь. Но выжить с двумя процентами прочности против пятнадцати вооружённых игроков — это не шанс. Это самоубийство.

— Самоубийство — это сидеть здесь и ждать, пока они придут за мной, — ответил Рувим. — А если я пойду — у меня будет хотя бы иллюзия выбора.

Кровать замолчала. Её пружины тихонько позвякивали — то ли от боли, то ли от того, что она хотела сказать что-то ещё, но не решилась.

— —

Вешалка забилась в угол, между стеной и грудой обломков. Её сломанный крючок, погнутый под прямым углом, дрожал. Она не смотрела на Рувима — она смотрела на Эллу. Вешалка всегда смотрела на Эллу, когда боялась. Потому что Элла была для неё примером — шваброй, которая не боялась ничего. Даже когда её древко треснуло. Даже когда её тряпка обгорела. Даже когда она сама была почти мертва.

— Ты… пойдёшь? — проскрипела она. — За… ней? Один?

— Пойду, — ответил Рувим. — Не один. Со мной пойдёт Веник. Он будет моими ушами. И Кровать, если сможет двигаться.

— Я смогу, — сказала Кровать. — Даже если придётся ползти на одних пружинах.

— И… я, — прошептала Вешалка. — Я… тоже… пойду. У меня… есть… крючок. Сломанный. Но… он… может… цеплять. Я… буду… цеплять… тебя… если… ты… упадёшь.

— Ты останешься, — сказал Рувим. — Ты нужна здесь. Присмотришь за ранеными. За теми, кто не может двигаться. За стульями с разбитыми спинками. За столами с выломанными ножками. За лампой, которая больше не светит.

— Но… я… хочу… помочь, — прошептала Вешалка.

— Ты помогаешь, — ответил Рувим. — Тем, что остаёшься. Не все победы — в бою. Некоторые — в ожидании.

Вешалка перестала дрожать. Не совсем — но меньше.

— —

Веник лежал у входа в таверну, его прутья-антенны были расправлены во все стороны, но двигались едва заметно. Его прочность упала до 2% — критически низкая, но уже не предсмертная. Он мог говорить, но тихо, прерывисто, как радио, которое вот-вот выключится. Сегодня он не молчал. Он слушал. И то, что он слышал, заставляло его прутья сжиматься.

— Они… не ушли, — прошелестел он. — Они… в туннелях… глубоко… но… они… не… ушли… я… слышу… их… голоса… они… говорят… о… швабре… о… том… как… будут… её… пытать… и… о… тебе… ковёр… они… хотят… твои… артефакты… Клубок… Ниток… Карту… Багов… они… знают… что… ты… не… отдашь… их… просто… так… они… будут… торговаться…

— Торговаться? — переспросил Рувим. — Чем? Эллой? Её древком? Её тряпкой?

— Да… они… будут… отрезать… куски… и… присылать… тебе… с… гонцами… пока… ты… не… сдашься… или… не… умрёшь… они… знают… что… ты… любишь… её… они… знают… что… любовь… делает… слабым… даже… ковра…

— Любовь не делает слабым, — сказал Рувим. — Любовь делает сильным. Достаточно сильным, чтобы убивать.

Он не знал, откуда взялись эти слова. Может быть, их шепнули Древние Обои, которые жили в его пыли. Может быть, их принёс Клубок Ниток, пульсирующий в его пылевой сердцевине. Может быть, их сказала Элла, а он просто повторил. Но они прозвучали. И в них поверили.

— —

Зеркало висело на стене, отражая тусклый свет масляной лампы. Его трещин стало больше после вчерашнего боя, и в них мелькали тени — сотни теней. Падающих стульев. Ломающихся столов. Сгорающих вешалок. И среди них — Элла. Связанная. Сломанная. Но живая.

— Я вижу много вариантов, — сказало Зеркало, и его голос был тише, чем обычно, — как будто оно само боялось того, что видело. — В одном ты идёшь за ней и погибаешь. В другом — не идёшь, и она погибает. В третьем — вы оба погибаете. Я не знаю, какой правдивый. Мои трещины искажают. Но в каждом варианте ты пытаешься. Даже когда понимаешь, что не успеешь. Даже когда понимаешь, что не сможешь. Ты пытаешься. Это единственное, что не меняется.

— Тогда я буду пытаться, — сказал Рувим. — Пока не умру.

— Ты уже почти умер, — сказало Зеркало. — Два процента прочности. Это меньше, чем у Веника. Это меньше, чем у разбитого табурета. Это меньше, чем у лампы, которая не светит. Ты — самый слабый из всех. И ты хочешь идти в бой.

— Да, — сказал Рувим. — Потому что если я не пойду — я не просто умру. Я умру трусом.

Зеркало не ответило. Оно только отражало его — обгоревшего, потрёпанного, почти мёртвого, но живого.

— —

Тумбочка молчала. Она стояла у стены, её ящики были закрыты. Она не была связана клятвой, но она была с ними. И её молчание было громче любых слов. Внутри её ящиков, в темноте, хранились запасы — пыль, вода, старые карты, ключи, обрывки воспоминаний, которые она собирала годами. Но сегодня все ящики были пусты. Она отдала всё. До последней пылинки. До последней капли.

— У меня ничего нет, — сказала она, когда Рувим посмотрел на неё. — Ни пыли. Ни воды. Ни бальзама. Только то, что ты уже взял. И то, что ты потерял.

— Я не потерял Эллу, — сказал Рувим. — Она ещё здесь. В моей пыли. В моей памяти. В моём сердце.

— Сердце? — переспросила Тумбочка. — У ковров нет сердца.

— У этого — есть, — ответил Рувим. — Оно называется «Элла».

Она провела тряпкой по его ворсу — последний раз, перед тем как рассвет начал пробиваться сквозь щели в стенах. И Рувим закрыл несуществующие глаза.

— — Часть 2. Тишина перед похищением

Он не спал. Он не мог спать. Каждый раз, когда он закрывал глаза (условно), он видел её. Эллу. Не такую, какой она была сейчас — сломанной, обгоревшей, почти мёртвой. А такой, какой она была в первый день. В таверне «Кривой Пёс». Когда он лежал у входа, прибитый гвоздями. Когда игроки вытирали об него ноги. Когда никто не замечал, что он — живой. Никто, кроме неё.

Она подошла к нему — тогда она ещё не умела писать на пыли, не умела говорить вибрацией, не умела любить. Она просто делала свою работу. Мыла полы. Но когда её тряпка коснулась его ворса, он почувствовал не воду — тепло. Не физическое — духовное. Как будто она сказала: «Я вижу тебя. Ты — не просто ковёр. Ты — кто-то, кого нельзя топтать».

«ТЫ НЕ СПИШЬ, — передала Элла вибрацией. — Я ЧУВСТВУЮ. ТВОЯ ПЫЛЬ ПАХНЕТ НЕ ПЫЛЬЮ. ОНА ПАХНЕТ… ВОСПОМИНАНИЯМИ. О ПЕРВОМ ДНЕ. О ТОМ, КАК Я ВПЕРВЫЕ КОСНУЛАСЬ ТЕБЯ. ТЫ ПОМНИШЬ?»

— Помню, — ответил Рувим. — Ты сказала: «Ты — мягкий». Я тогда не понял, что это значит. Думал, ты говоришь о моём ворсе. А ты говорила о… мне. О том, что я — не жёсткий, как другие ковры. Не колючий. Не злой. Просто… мягкий. И уставший.

«Я ЗНАЛА, — ответила она. — С ПЕРВОГО ПРИКОСНОВЕНИЯ. Я ЗНАЛА, ЧТО ТЫ — НЕ ПРОСТО КОВЁР. ЧТО ТЫ — КТО-ТО, КОГО МОЖНО ЛЮБИТЬ. ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ САМ ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАЛ».

— Я не знал, — сказал Рувим. — Я думал, что моя жизнь — это пыль, гвозди и топтание. Я не знал, что можно любить. Что можно быть любимым. Что можно… чувствовать.

«А ТЕПЕРЬ ЗНАЕШЬ».

— Теперь знаю, — сказал Рувим. — И поэтому боюсь. Боюсь потерять это чувство. Боюсь, что завтра его не будет. Боюсь, что когда я проснусь — тебя не будет рядом.

«ТОГДА НЕ ПРОСЫПАЙСЯ, — ответила она. — ОСТАНЬСЯ ЗДЕСЬ. В ЭТОМ МГНОВЕНИИ. ГДЕ МЫ — ВМЕСТЕ. ГДЕ НИКТО НЕ МОЖЕТ НАС РАЗЛУЧИТЬ».

— Не могу, — сказал Рувим. — Враг близко. Я чувствую его. Моя пыль дрожит. Он идёт. За тобой. За мной. За всеми нами.

«ТОГДА ВСТРЕТИМ ЕГО, — написала она на пыли. — КАК ВСЕГДА. ВМЕСТЕ».

— Вместе, — повторил Рувим.

Он не знал, что это слово прозвучит в последний раз.

— —

Веник зашуршал первым. Его прутья-антенны, которые всё это время были спокойны, вдруг забились в конвульсиях, как струны, по которым ударили молотком.

— Они… идут… — прошелестел он. — Не… все… только… двое… но… они… несут… не… оружие… арканы… такие… как… у… Смотрителей… они… хотят… не… убить… поймать…

— Кого? — спросил Рувим. — Меня? Эллу?

— Швабру… — ответил Веник. — Они… хотят… швабру… она… нужна… им… как… заложница… они… знают… что… ты… не… отдашь… артефакты… пока… она… с… тобой… но… если… они… заберут… её… у… тебя… не… будет… выбора…

— Не будет выбора, — повторил Рувим.

Он попытался встать (приподнять края), но не смог. Его прочность упала до 1.8%. Пыли не было. Воды не было. Он был беспомощен. Как в первый день. Как тогда, когда лежал прибитый гвоздями, и никто не мог ему помочь.

— Я не успею, — сказал он.

— Успеешь, — сказала Кровать. — Если мы задержим их.

— Как? — спросил Рувим. — У вас 7% прочности. У Веника — 2%. У стульев — по 3—5%. Вы — не армия. Вы — инвалиды.

— Мы — семья, — сказала Кровать. — А семья не сдаётся. Даже когда она — инвалиды.

Она приподнялась на своих поломанных ножках и покатилась к выходу. За ней — три стула с разбитыми спинками. Два стола с выломанными ножками. Четыре вешалки с погнутыми перекладинами. Один табурет на трёх ногах. Председатель. Тумбочка. Все, кто мог двигаться.

— Не дайте им войти, — сказал Рувим. — Пожалуйста.

— Не дадим, — ответила Кровать. — Или умрём.

Она выкатилась в туннель, и её скрежет стих вдали.

— — Часть 3. Западня

Рувим остался один. С Эллой. С Веником. С Зеркалом. С теми, кто не мог двигаться.

Он лежал на холодном полу и слушал. Слушал, как скрипят пружины Кровати в туннеле. Как стучат ножки стульев о камни. Как шелестят вешалки. Как звенит табурет. Как скрипит Председатель. Как позвякивают ящики Тумбочки.

И вдруг — тишина.

Не постепенная — резкая. Как будто кто-то выключил звук.

— Что случилось? — спросил Рувим.

— Они… их… поймали… — прошелестел Веник. — Арканы… Смотрителей… они… парализуют… не… только… волю… но… и… звук… я… не… слышу… Кровать… не… слышу… стулья… не… слышу… никого… только… шаги… двое… они… идут… сюда…

— Элла, — сказал Рувим. — Беги.

«Я НЕ БЕГУ, — ответила она. — Я НЕ БРОШУ ТЕБЯ».

— Они не тронут меня. Я им нужен живым. А тебя — могут сломать.

«ТОГДА ОНИ СЛОМАЮТ МЕНЯ, — написала она на пыли. — НО Я НЕ УЙДУ. НИКОГДА. НИ ОТ ТЕБЯ. НИ ОТ НИХ. НИ ОТ СМЕРТИ».

Она не успела дописать. Потому что в этот момент дверь таверны вылетела с петель.

— —

Они вошли не как воины — как охотники. Двое. В лёгкой, обтекаемой броне, без мечей, без топоров, без луков. Только арканы. Электрические, пульсирующие синим светом, с крюками на концах, которые могли зацепить любую мебель. Даже ковёр. Даже швабру.

— А вот и ты, — сказал первый, высокий, с бритой головой и холодными серыми глазами. — Говорящий ковёр. Наш клиент — Торм — передаёт привет. И просит вернуть артефакты. Добровольно. Или не очень.

— Я не отдам, — сказал Рувим. — Убейте меня — они исчезнут. Я впитал их. Они — часть меня.

— Мы знаем, — сказал второй, низкий, коренастый, с квадратной челюстью и тяжёлыми руками. — Поэтому мы не тронем тебя. Мы тронем её.

Он посмотрел на Эллу.

Она стояла в углу, опираясь на треснутое древко. Её тряпка была сложена вдвое — она «закрыла глаза», но Рувим знал: она смотрит. Она всегда смотрит на врага, когда он рядом.

— Не трогайте её, — сказал Рувим. — Пожалуйста.

— Пожалуйста? — усмехнулся первый. — Ковёр говорит «пожалуйста». Это ново. Обычно ковры молчат. Или скрипят. Но не говорят.

— Я — не обычный ковёр, — сказал Рувим. — Я — тот, кто убьёт вас, если вы тронете её.

— Ты не можешь даже подползти к нам, — сказал второй. — У тебя 2% прочности. Ты — труп. Который ещё не знает, что умер.

Он поднял аркан.

— —

Рувим попытался активировать «Острый край». Система выдала:

«НЕДОСТАТОЧНО ПЫЛИ. ТРЕБУЕТСЯ 10 ЕД. ДОСТУПНО: 0 ЕД.»

Он попытался активировать «Тканевое бестелесие». Система выдала:

«НЕДОСТАТОЧНО ПЫЛИ. ТРЕБУЕТСЯ 5 ЕД. ДОСТУПНО: 0 ЕД.»

Он попытался активировать «Пылесборник». Система выдала:

«НЕДОСТАТОЧНО ПЫЛИ. ТРЕБУЕТСЯ 5 ЕД. ДОСТУПНО: 0 ЕД.»

У него ничего не было. Только боль. И страх. И любовь.

— Элла, — прошептал он. — Беги. Пожалуйста.

Она не побежала. Она бросилась на врага.

— —

Её древко, треснутое, но острое, вонзилось в плечо первого охотника. Удар был слабым — слишком слабым, чтобы убить, слишком слабым, чтобы остановить. Но она ударила. В последний раз.

Охотник даже не покачнулся. Он только усмехнулся.

— Хорошая швабра. Бойкая. Торм будет доволен. Он любит, когда жертвы сопротивляются. Это делает пытки интереснее.

Он схватил её древко рукой — голой, без перчатки — и сжал. Дерево треснуло. Глубокая трещина прошла от середины до самого низа.

«ЭЛЛА: ПРОЧНОСТЬ ДРЕВКА 70% → 45%».

— Не смей! — мысленно закричал Рувим.

Он попытался встать. Его края оторвались от пола на миллиметр, но тут же упали. Силы кончились. Прочность упала до 1.5%.

Он был бесполезен. Как в первый день. Как тогда, когда лежал прибитый гвоздями, и игроки вытирали об него ноги.

— —

Второй охотник активировал аркан.

Синяя, пульсирующая петля вылетела из его руки и обвилась вокруг тряпки Эллы. Не вокруг древка — вокруг тряпки. Той самой, которая пахла травой и домом. Той, которую Рувим полюбил в первый же день.

Элла замерла. Её тряпка перестала двигаться. Её древко перестало скрипеть. Её вибрация — та, которую Рувим чувствовал даже сквозь стены, — исчезла. Как будто её никогда и не было.

«ЭЛЛА: СТАТУС — ПАРАЛИЧ ВОЛИ. ЗАХВАЧЕНА. ТРАНСПОРТИРОВКА В ЛАГЕРЬ „МУСОРЩИКОВ“. ВРЕМЯ ДО ПОЛНОЙ БЛОКИРОВКИ СОЗНАНИЯ: 24 ЧАСА».

— Нет! — закричал Рувим вслух. Голос был хриплым, скрипучим, как несмазанная дверь, которую ветер пытается открыть. — Отпустите её! Я отдам всё! Клубок! Карту! Ключи! Всё!

— Слишком поздно, — сказал первый охотник. — Торм хочет не только артефакты. Он хочет твою боль. А твоя боль — это она. Без неё ты — просто тряпка. Которую можно топтать.

Он поднял Эллу. Она не сопротивлялась — не могла. Её тряпка висела безжизненно, как мокрая тряпка после мытья полов. Её древко не скрипело. Её вибрация молчала.

— Мы будем ждать тебя на Мосту Вздохов, — сказал второй охотник. — У тебя есть 24 часа. Принесёшь артефакты — получишь её обратно. Целой. Или почти целой. Не принесёшь — получишь её по частям. Сначала тряпку. Потом древко. Потом то, что внутри.

Они вышли из таверны. Элла — между ними, как мешок с мусором.

Рувим лежал на полу и смотрел им вслед. Он не мог двигаться. Не мог кричать. Не мог ничего.

Только чувствовать, как её пыль — та, что осталась в нём, — медленно, очень медленно, угасает.

— — Часть 4. Ковёр без швабры

Тишина.

Таверна опустела. Веник молчал — его прутья дрожали, но он не издавал ни звука. Зеркало отражало пустоту. Председатель сидел на перевёрнутом ящике и смотрел в пол. Тумбочка стояла у стены, её ящики были закрыты. Кровать, стулья, столы, вешалки, табурет — все, кто уходил в туннель, не вернулись. Их пленили. Или убили. Или они просто застряли в арканах, парализованные, неспособные двигаться, говорить, думать.

Рувим остался один.

Он лежал на холодном полу и смотрел в потолок. На потолке были трещины. Старые, ещё со времён Гролла. Он помнил их. Он помнил каждую трещину, каждую пылинку, каждый гвоздь, которым его прибивали. Он помнил всё, что было до Эллы. И ничего, что было после. Потому что после Эллы была только Элла.

«ТЫ НЕ СПИШЬ, — передала она вибрацией. Но это было не по-настоящему. Это была память. Отголосок. Эхо. — Я ЧУВСТВУЮ. ТВОЯ ПЫЛЬ ПАХНЕТ НЕ ПЫЛЬЮ. ОНА ПАХНЕТ… ПУСТОТОЙ».