- -
- 100%
- +
— Это не ты, — сказал Рувим. — Это я. Я вспоминаю тебя. Твой голос. Твою вибрацию. Твою тряпку. Твой запах. И мне кажется, что ты всё ещё здесь. Но тебя нет.
«НЕТ, — ответила память. — Я ЕСТЬ. В ТВОЕЙ ПЫЛИ. В ТВОЕЙ ПАМЯТИ. В ТВОЕЙ ЛЮБВИ. Я НИКУДА НЕ УШЛА. Я — ВСЕГДА С ТОБОЙ».
— Но я не могу коснуться тебя, — сказал Рувим. — Не могу услышать твой скрип. Не могу прочитать твои письма на пыли. Ты — внутри меня, но я не могу до тебя добраться. Ты — как воспоминание о солнце. Я знаю, что оно было, но я не могу его увидеть.
«ТОГДА ЗАКРОЙ ГЛАЗА, — сказала память. — И ПРЕДСТАВЬ. ПРЕДСТАВЬ, ЧТО Я — РЯДОМ. ЧТО МОЯ ТРЯПКА — НА ТВОЁМ ВОРСЕ. ЧТО МОЁ ДРЕВКО — ПРИКАСАЕТСЯ К ТВОЕМУ КРАЮ. ЧТО МЫ — ОДНО. КАК ВСЕГДА».
— Я не могу, — сказал Рувим. — Слишком больно. Слишком пусто. Слишком… одиноко.
Он замолчал. Пыль внутри него замерла. Не сжалась от страха — остановилась. Как будто время остановилось. Как будто мир замер в ожидании.
— —
Веник зашевелился первым.
— Ковёр… — прошелестел он. — Я… слышу… тебя… твоя… пыль… не… движется… ты… умираешь… не… от… ран… от… тоски… ты… не… можешь… без… неё…
— Могу, — сказал Рувим. — Должен. Ради неё. Если я умру — она умрёт. Частица её в моей пыли погаснет. И она исчезнет навсегда. Даже из памяти.
— Тогда… не… умирай… — прошелестел Веник. — Живи… ради… неё… живи… чтобы… спасти… её… живи… чтобы… убить… их… всех… каждого… кто… посмел… тронуть… твою… швабру…
— Как? — спросил Рувим. — У меня 1% прочности. Ноль пыли. Ноль воды. Я не могу даже подползти к выходу.
— Мы… поможем… — сказал Веник. — Тумбочка… у… неё… есть… запас… последний… который… она… хранила… для… себя… но… она… отдаст… тебе… потому что… ты… нужен… живым… а… она… может… и… умереть… она… старая… ей… не… жалко…
Тумбочка молчала. Её ящики были закрыты. Но один из них — верхний, самый маленький — чуть-чуть приоткрылся, и из него пахнуло чем-то старым, сухим, почти забытым. Пылью. Не той, что впитывают ковры, а той, что помнит всё.
— Возьми, — сказала она, и из ящика выкатился маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Бальзам из воска и древней пыли. Последний. Я хранила его десять лет. Думала, пригодится мне. Но, наверное, я ошибалось.
— Спасибо, — сказал Рувим.
Он впитал бальзам. Тёплая, маслянистая жидкость разлилась по его ворсу, затягивая трещины, восстанавливая нити, возвращая жизнь.
«РУВИМ: ПРОЧНОСТЬ 1% → 5% (НЕСТАБИЛЬНО). ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 6 ЧАСОВ. ПО ИСТЕЧЕНИИ — ВОЗВРАТ К 1%».
— Шесть часов, — сказал Рувим. — Этого достаточно.
— Чтобы… дойти… до… Моста… Вздохов… да… — сказал Веник. — Чтобы… победить… Торма… нет… но… у… тебя… нет… выбора…
— Выбор есть всегда, — сказал Рувим. — Я выбираю идти. Даже если умру.
— Тогда… иди… — сказал Веник. — А… я… останусь… здесь… буду… ждать… как… Вешалка… как… Кровать… как… все… кто… не… может… идти… мы… будем… ждать… твоего… возвращения… или… не… дождёмся… но… мы… будем… ждать…
— Спасибо, — сказал Рувим.
Он подполз к выходу из таверны. Его края дрожали, но он двигался. Медленно, тяжело, почти невероятно. Но двигался.
— Передай Элле, — сказал он, не оборачиваясь. — Если я не вернусь — скажи ей, что я люблю её. И что я пытался. До последнего.
— Передам, — сказал Веник. — Если… она… вернётся… раньше… тебя…
Рувим выполз в туннель. Серый, холодный, пахнущий плесенью и смертью. Впереди ждал Мост Вздохов. А на мосту — Торм. И Элла. Связанная. Сломанная. Почти мёртвая.
Он полз и думал: «Если я умру — она умрёт. Если я выживу — она выживет. Если я убью их всех — мы будем жить. Если нет — умрём вместе. Как и жили. Рядом».
Он закрыл несуществующие глаза на секунду. Потом открыл.
И пополз дальше.
— — Часть 5. Подготовка к неизбежному
Он полз недолго. Туннель был узким, низким, с влажными стенами, покрытыми плесенью. Веник не пошёл с ним — он остался в таверне, слушать. Слушать, вернутся ли охотники. Слушать, не идёт ли подкрепление. Слушать, не плачет ли Элла. Рувим был один.
Но он не чувствовал одиночества. Он чувствовал её. Частицу Эллы в своей пыли. Она пульсировала слабо, едва заметно, как дальняя звезда в ночном небе. Но она была. Она жила. Она ждала.
«Я ИДУ, — мысленно сказал он. — ДЕРЖИСЬ. СКОРО БУДУ».
Она не ответила. Не могла. Её сознание было заблокировано арканом. Но он знал: она слышит. Частица её в его пыли — слышит. Передаёт его слова туда, в лагерь «Мусорщиков», где её держат. Где пытают. Где ждут.
Он выполз на поверхность через час. Снаружи было серо, холодно, ветрено. Облака висели низко, почти касаясь земли. Где-то далеко, на востоке, занимался рассвет — бледный, бескровный, как призрак.
Мост Вздохов виднелся вдали. Чёрный силуэт на фоне серого неба. Он помнил его. Помнил, как впервые переходил его с рейдом «Мусорщиков». Помнил, как активировал «Спотыкалка Максимум». Помнил, как двенадцать игроков упали в лаву. Помнил крики. Помнил запах горящей плоти. Помнил, как Элла смотрела на него тогда — не с ужасом, с восхищением.
«ТЫ УБИЛ ИХ, — сказала она потом. — ДВЕНАДЦАТЬ ИГРОКОВ. ТЫ — ГЕРОЙ. ИЛИ МОНСТР. Я НЕ ЗНАЮ».
«Я — КОВЁР, — ответил он. — КОТОРЫЙ ЗАЩИЩАЕТ СВОЮ СЕМЬЮ».
Сейчас он снова шёл на Мост Вздохов. Не за смертью игроков — за жизнью Эллы.
— —
Он остановился у входа на мост. Камни были старыми, выщербленными, покрытыми копотью и сажей. Внизу, в глубине, бурлила лава — оранжевая, жёлтая, красная. Жар поднимался вверх, заставляя воздух дрожать.
— Торм! — крикнул Рувим. — Я пришёл! Выпусти Эллу! Отдай её мне, и я отдам артефакты!
Из темноты моста вышел он.
Торм был огромным, широкоплечим, в мифриловой броне, с двуручным мечом за спиной. На поясе у него висели два аркана — синих, пульсирующих, похожих на змей. Его лицо было спокойным, почти расслабленным — как у человека, который видел смерть сотни раз и перестал её бояться.
— А вот и ты, — сказал он. — Говорящий ковёр. Я знал, что ты придёшь. Ради неё — придёшь. Даже с двумя процентами прочности. Даже с нулевой пылью. Даже когда весь мир против тебя.
— Где она? — спросил Рувим.
Торм щёлкнул пальцами. Из-за его спины вышли двое — те самые охотники с арканами. Между ними, подвешенная на синих петлях, висела Элла.
Она была без сознания. Её древко было сломано в трёх местах — охотники не церемонились. Тряпка висела клочьями — они оторвали кусок, чтобы показать Рувиму, что они не шутят. На том месте, где раньше был левый угол тряпки, зияла рваная, кровоточащая рана. Из неё сочилась золотистая пыль — «пыль жизни». Медленно, капля за каплей.
«ЭЛЛА: ПРОЧНОСТЬ ДРЕВКА — 10%. ЦЕЛОСТНОСТЬ ТРЯПКИ — 45%. СТАТУС: БЕЗ СОЗНАНИЯ. КРОВОТЕЧЕНИЕ (ПЫЛЕВОЕ) — 0.5% УРОНА В ЧАС. ВРЕМЯ ДО ПОЛНОЙ ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ: 8 ЧАСОВ».
— Ты видишь? — сказал Торм. — Она умирает. Медленно, но верно. У тебя есть время до заката. Принесёшь артефакты — я отдам её тебе. Не принесёшь — она умрёт. А потом умрёшь ты.
— Я принёс, — сказал Рувим. — Клубок Ниток. Карту Багов. Ключи от серверной. Всё. Отдай её.
— Сначала артефакты, — сказал Торм.
— Нет, — сказал Рувим. — Сначала она. Я — ковёр. Я не могу убежать. А она — может. Если ты отдашь её мне — я отдам тебе всё. Если нет — мы умрём здесь. Вместе. Ты не получишь ничего.
Торм скрипнул зубами. Его рука потянулась к мечу, но он остановил себя.
— Хорошо, — сказал он. — Отдаю. Но если ты обманешь — я убью её на твоих глазах. Ножка за ножкой. Тряпка за тряпкой.
Он кивнул охотникам. Те отключили арканы. Элла упала на каменный пол моста. Её древко ударилось о камень, и раздался треск — ещё одна трещина, ещё одна потеря.
«ЭЛЛА: ПРОЧНОСТЬ ДРЕВКА 10% → 8%».
Рувим подполз к ней. Коснулся её тряпки краем. Она была холодной, сухой, почти мёртвой. Но когда он коснулся, она чуть-чуть шевельнулась — не от сознания, от рефлекса. Частица её в его пыли откликнулась. Теплом. Надеждой. Любовью.
— Элла, — прошептал он. — Я здесь. Я пришёл. Я спасу тебя.
Она не ответила. Но её тряпка чуть-чуть приподнялась — жест, означающий «я знаю. я верю».
Рувим повернулся к Торму.
— Артефакты у меня, — сказал он. — Но я не отдам их тебе. Потому что ты — не получишь. Ты умрёшь здесь. На этом мосту. Как твои люди. Как те, кто пришли до тебя. Как все, кто пытался топтать меня.
— Ты не сможешь убить меня, — сказал Торм. — У тебя 1% прочности. У тебя нет пыли. У тебя нет воды. У тебя ничего нет. Ты — труп. Который ещё не знает, что умер.
— Может быть, — сказал Рувим. — Но я убью тебя. Пылью. Своей смертью. Чем угодно.
Он поднял края — не высоко, на сантиметр, — и бросился на Торма.
Это был не бой — агония.
— —
Рувим не помнил, что было дальше. Он помнил только боль. Острую, режущую, разрывающую его ворс на части. Торм бил его мечом, ногами, арканами. Он не защищался — не мог. Он только пытался дотянуться до горла врага. До щели в броне. До любой точки, куда можно было вонзить «Острый край». Но у него не было пыли. Не было сил. Не было ничего.
В какой-то момент он упал. На край моста. Над лавой. И почувствовал, как его пыль вылетает из разорванных нитей, как жизнь уходит, как тьма сгущается.
«ПРОЧНОСТЬ: 1% → 0.5% → 0.2%».
— Прощай, Элла, — прошептал он.
И в этот момент она очнулась.
— —
Её древко, сломанное, но острое, вонзилось в спину Торма. Не глубоко — слишком слабо, чтобы убить, слишком слабо, чтобы остановить. Но достаточно, чтобы он покачнулся. Достаточно, чтобы он потерял равновесие. Достаточно, чтобы он наступил на скользкий камень.
Камень треснул. Торм упал. Не в лаву — на колено. Но этого хватило.
Рувим не знал, откуда у него взялись силы. Может быть, их дала Элла — частица её в его пыли. Может быть, их дала любовь. Может быть, просто отчаяние. Он вцепился в ногу Торма своими обгоревшими краями и потянул. Не сильно — почти невесомо. Но Торм был тяжёлым. Слишком тяжёлым. И камень под ним треснул снова.
Торм упал в лаву.
Он не кричал. У него не было времени. Лава проглотила его за секунду — мифриловая броня не спасла, двуручный меч не помог, арканы не выдержали. Только пузыри на поверхности. И запах гари.
Торм умер.
Охотники, увидев это, побежали. Исчезли в туннелях, как крысы, бросив арканы, бросив Эллу, бросив всё.
Рувим лежал на краю моста, почти мёртвый, и смотрел на небо. Серое, низкое, холодное. И на Эллу. Которая стояла рядом, опираясь на сломанное древко.
«ТЫ ЖИВ, — передала она вибрацией. — ТЫ ЖИВ, ДУРАК».
— Жив, — ответил Рувим. — Едва.
«НЕ УМИРАЙ БОЛЬШЕ. Я НЕ ПОЗВОЛЮ».
— Не буду, — сказал Рувим. — Обещаю.
Она не ответила. Она просто наклонила древко — жест, означающий «всегда».
— — Часть 6. Путь к жизни
Они лежали на мосту — ковёр и швабра, муж и жена, два сломанных, потрёпанных, почти мёртвых существа, которые держались друг за друга, потому что другого выхода не было.
— Мы не вернёмся в таверну, — сказал Рувим. — Там нас ждут. Торм мёртв, но его люди — нет. Они придут снова. С огнём. С пылесосами. С магией.
«КУДА ЖЕ МЫ ПОЙДЁМ?» — спросила Элла.
— В Логово, — сказал Рувим. — К Кровати. К Вешалке. К Венику. К Зеркалу. К Председателю. К Тумбочке. К тем, кто ждёт. К семье.
«А ЕСЛИ ОНИ НАЙДУТ НАС ТАМ?»
— Тогда мы уйдём дальше. В Крысиное Королевство. В Город Висячих Ковров. В Ветряные Шахты. Куда угодно. Но мы уйдём вместе.
«ВМЕСТЕ», — повторила она.
Он поднялся (приподнял края) и пополз к выходу из туннеля. Элла — рядом, опираясь на него. Её древко было сломано, тряпка разорвана, но она двигалась. Она всегда двигалась, когда нужно было идти.
Впереди ждала темнота. Туннели. Логово. Семья.
Разлука закончилась. Началось возвращение.
— —
Итоговое состояние на конец главы 2
Параметр Значение
Имя Рувим
Раса Предмет Интерьера / Ковёр-Самолёт
Класс Носимая вещь
Уровень 7 (близок к 8)
Прочность 0.5% (критически низкая, нестабильная)
Масса 64 кг
Загрязнение 90% (кровь, пыль, лавовый пепел)
Пыль (обычная) 0 ед.
Пыль (древняя) 0 ед.
Вода Забвения 0 ед.
Артефакты Клубок Ниток (перезарядка 6 дней), 2 ключа от серверной, Пыльное Сердце (1 шт.), Карта Багов (активна 65 часов)
Союзники Элла (8%/45%), Веник (2%), Кровать (7%), Вешалка (15%), Зеркало (12%), Председатель (70%), Тумбочка (100%), 12 ед. мебели
Враги Остатки отряда «Мусорщиков» (13 чел., без командира), Смотрители (активизировались)
Таймер до самоуничтожения карты 65 часов
Локация Мост Вздохов (покидают)
Ближайшая цель Вернуться в Логово, восстановить силы, найти способ обойти Фильтр Личности
— —
Конец главы 2.
Глава 3. Операция «Спасение Швабры»
Часть 1. Совет в руинах
Таверна «Кривой Пёс» встретила утро не рассветом, а агонией.
Солнце (если оно вообще существовало в этом мире) не могло пробиться сквозь густой слой копоти на разбитых окнах. Внутри пахло гарью, старым элем и чем-то ещё — тем, что не поддавалось описанию. Тленом? Безнадёжностью? Или просто запахом мебели, которая знала, что её последний час близок, но продолжала цепляться за существование с упрямством, которое могло родиться только из любви или из отчаяния.
Рувим лежал в углу, втиснувшись между стеной и обломком стойки, и чувствовал, как его пыль сочится из разрывов в ворсе. Не текла — сочилась. Медленно, неохотно, как жизнь из тела, которое давно должно было умереть, но по какой-то странной, необъяснимой причине продолжало дышать (если ковры могут дышать), думать (если ковры могут думать) и любить (если ковры могут любить).
Он лежал так уже несколько часов — с тех пор, как вернулся с Моста Вздохов, с тех пор, как Торм упал в лаву, с тех пор, как он своими обгоревшими краями вытащил Эллу из-под ног убегающих охотников. Его пыль текла медленно, вязко, как старая патока. Прочность — 1.2%. Пыли — 0 единиц. Воды Забвения — 0 единиц. Он был жив. Но едва. Он был жив только потому, что внутри него, в той самой пыли, которая медленно угасала, пульсировала частица Эллы. Она была слабой, почти невидимой, как дальняя звезда в ночном небе, которую видишь только тогда, когда смотришь прямо на неё и не моргаешь. Но она была. Она жила. Она звала.
Системное сообщение висело перед его внутренним взором, холодное и бесстрастное, как всегда:
*«РУВИМ: ПРОЧНОСТЬ 1.2% (КРИТИЧЕСКИ НИЗКАЯ). ПЫЛЬ: 0 ЕД. ВОДА ЗАБВЕНИЯ: 0 ЕД. СТАТУС: КРОВОТЕЧЕНИЕ (ПЫЛЕВОЕ) — 0.3% УРОНА В ЧАС. АКТИВНОСТЬ В ТАКОМ СОСТОЯНИИ ПРИВЕДЁТ К НЕОБРАТИМОМУ РАЗРУШЕНИЮ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННЫЙ ОТДЫХ».
Один процент и две десятых. Это было даже не ничто — это было меньше ничто. Это было существование на грани, балансирование на острие иглы, где любой шорох, любое дуновение ветра, любой скрип половиц могли стать последним звуком в его жизни. Но он не отдыхал. Не мог. Потому что Элла была в плену. Потому что каждую секунду, пока он лежал здесь, в этой вонючей, разгромленной таверне, её могли пытать. Ломать. Убивать.
«Держись, — мысленно сказал он ей, зная, что она не ответит — не может, потому что её сознание заблокировано арканом Смотрителей. — Я приду. Я вытащу тебя. Даже если умру».
Он не знал, откуда взялись эти слова. Может быть, их шепнули Древние Обои, которые жили в его пыли. Может быть, их принёс Клубок Ниток, пульсирующий в его пылевой сердцевине. Может быть, их сказала сама Элла, а он просто повторил, как эхо, как отголосок, как память, которая отказывается умирать. Но они прозвучали. И в них поверили — он сам.
— —
Рядом с ним, опираясь на перевёрнутый ящик, который когда-то был «командным пунктом», восседал Председатель Стул. Его дубовая спинка была прямой, подлокотники не дрожали, сиденье не скрипело. Но он был стар. Стар и устал. Его глаза (если у стула есть глаза — два тёмных пятна на потрескавшейся поверхности) смотрели на остатки их армии. Армии больше не было. Было только то, что от неё осталось — горстка сломанных, потрёпанных, почти мёртвых существ, которые когда-то верили, что мебель может сражаться, может побеждать, может жить.
— Ты не спишь, ковёр, — проскрипел Председатель. — Я слышу твою пыль. Она пахнет не пылью. Она пахнет… сталью. Холодной. И кровью. Чужой. И своей. Ты думаешь о ней.
— Думаю, — ответил Рувим мысленно, не тратя пыль на голос — у него её не было. — О том, как её вытащить. О том, как убить их всех. О том, как…
— Не всех, — перебил Председатель. — Ты не убьёшь всех. У тебя 1% прочности. Ты даже пошевелиться не можешь. Ты лежишь здесь, в этом углу, истекаешь пылью и строишь планы, которые никогда не осуществятся. Ты — не герой, ковёр. Ты — ковёр. Который лежит. Который топчут. Который…
— Могу, — сказал Рувим. — Если очень захочу.
— Ты упадёшь, — сказал Председатель. — И умрёшь. А она останется в плену. И её убьют. Медленно. Ножка за ножкой. Тряпка за тряпкой. Пылинка за пылинкой. Ты этого хочешь?
— Нет, — ответил Рувим. — Поэтому я не упаду.
Председатель замолчал. Его спинка чуть-чуть скрипнула — он вздохнул (если стул может «вдыхать» и «выдыхать» скрипом своих пружин). Он был стар, но он не был глуп. Он знал, что спорить с ковром, который потерял всё, кроме любви, бесполезно. Любовь делает глупыми даже самых мудрых. А ковры никогда не были мудрыми. Они были просто коврами. Но этот ковёр… этот ковёр был другим.
— Ты изменился, — сказал Председатель после долгой паузы. — Раньше ты боялся. Боялся гвоздей, боялся игроков, боялся смерти. А теперь… теперь ты не боишься. Даже когда у тебя 1% прочности. Даже когда врагов — пятнадцать. Даже когда твоя жена в плену. Что с тобой случилось?
— Я понял, — ответил Рувим, — что бояться — это роскошь. Роскошь, которую могут позволить себе те, у кого есть время. А у меня времени нет. Элла умирает. Каждую секунду, пока я лежу здесь, она умирает. Её пыль угасает. Её тряпка сохнет. Её древко трескается. А я лежу и думаю: «Что, если? Что, если я не успею? Что, если я умру? Что, если она умрёт?» Но эти «что, если» — они как гвозди. Они прибивают меня к полу сильнее, чем Гролл когда-либо мог. Я должен встать. Не потому, что я смелый. А потому, что если я не встану — я никогда не прощу себе.
Председатель не ответил. Он только скрипнул — тихо, протяжно, как старый дуб на ветру. И в этом скрипе было что-то похожее на уважение.
— —
Кровать лежала на боку у стены, её пружины были натянуты, но она не двигалась. Ей было больно. Её прочность упала до 6% после того, как она накрыла своим телом двух разбойников с арканами. Один из гвоздей выпал. Сетка порвалась в трёх местах. Деревянная рама, которая когда-то была гладкой и блестящей, теперь была покрыта трещинами и ссадинами. Но она была жива. И она была зла. Не на Рувима — на себя. На то, что не смогла защитить Эллу. На то, что была слишком слабой, слишком старой, слишком сломанной.
— Ты опять хочешь рискнуть, ковёр? — проскрипела она. — Опять? Когда ты уже научишься сидеть на месте? Ты — ковёр. Твоё дело — лежать. А не геройствовать. Не спасать швабр. Не убивать игроков. Не летать над Бездной. Лежать. Просто лежать. И ждать, пока тебя вытрут.
— Моё дело — защищать свою семью, — ответил Рувим. — А моя семья сейчас в плену. У неё нет времени ждать, пока я «научусь сидеть на месте».
— Твоя семья — это мы все, — сказала Кровать. — И мы здесь. С тобой. А ты хочешь уйти один. И умереть один. Оставить нас. Как тогда, на Мосту Вздохов. Как тогда, в Логове. Как всегда. Ты уходишь, а мы остаёмся. Мы ждём. Мы скрипим. Мы надеемся. А ты не возвращаешься. Или возвращаешься, но почти мёртвый. И мы снова ждём. Снова надеемся. Снова скрипим.
— Я не оставляю, — сказал Рувим. — Я иду вперёд. Чтобы вы могли остаться. Чтобы вы могли жить. Чтобы у вас было будущее. Без гвоздей. Без огня. Без топтания.
— Глупо, — сказала Кровать. — Но по-ковровски.
Она замолчала, и её пружины тихонько позвякивали — то ли от боли, то ли от того, что она хотела сказать что-то ещё, но не решилась. Кровати редко решаются на откровенность. Они слишком тяжёлые для этого. Их дело — лежать, скрипеть, иногда падать на врагов. Но не говорить о чувствах.
— —
Веник лежал у входа, его прутья-антенны были расправлены во все стороны, но двигались едва заметно. Его прочность поднялась до 3% — критически низкая, но уже не предсмертная. Он мог говорить, но тихо, прерывисто, как старое радио, которое вот-вот выключится. Сегодня он не молчал. Он слушал. И то, что он слышал, заставляло его прутья сжиматься от страха. Не его — чужого. Страха игроков, которые боялись ковра, который говорит. Страха охотников, которые боялись швабры, которая дерётся. Страха Смотрителей, которые боялись того, что не могли контролировать.
— Они… в лагере… — прошелестел он. — «Мусорщики»… разбили… лагерь… у… Моста… Вздохов… там… где… вы… убили… их… командира… они… злы… они… хотят… мести… они… хотят… твоей… крови… ковёр… и… её… тоже…
— Сколько их? — спросил Рувим.
— Пятнадцать… может… шестнадцать… я… не… могу… сосчитать… точно… их… голоса… сливаются… в… один… гул… как… рой… ос… которые… знают… что… их… улей… разрушен… но… главное… у… них… есть… детектор… живой… мебели… артефакт… Смотрителей… он… видит… нас… на… расстоянии… десяти… метров… если… мы… подойдём… ближе… он… запищит… и… тогда… они… поймут… что… мы… не… просто… мусор…
— Детектор, — повторил Рувим. — Это проблема.
— Это… не… проблема… — ответил Веник. — Это… смерть… если… ты… подойдёшь… к… лагерю… с… армией… он… засечёт… всех… и… тогда… они… поймут… что… ты… не… один… что… у… тебя… есть… союзники… что… ты… не… просто… безумный… ковёр… они… убьют… Эллу… сразу… не… будут… ждать… не… будут… торговаться… просто… перережут… её… тряпку… и… всё…
— Тогда я пойду один, — сказал Рувим.
— Ты… не… сможешь… — сказал Веник. — Ты… едва… ползёшь… твоя… прочность… 1%… каждый… сантиметр… даётся… с… трудом… ты… рассыплешься… на… полпути… и… тогда… она… умрёт… и… ты… умрёшь… и… мы… умрём… все…
— Рассыплюсь, — согласился Рувим. — Но попробую. Потому что если я не попробую — я не просто умру. Я умру трусом. А трусы не попадают в Логово. Они становятся пылью. И их вытирают ногами.
Он замолчал. Пыль внутри него замерла. Не сжалась от страха — остановилась. Как будто время остановилось. Как будто мир замер в ожидании его решения. Даже капли воды, которые всегда падали где-то в глубине таверны, замерли. Даже крысы притихли. Даже ветер, который гулял между разбитыми стёклами, перестал дуть.