Я пришёл дать вам победу
- -
- 100%
- +
Вновь повисла пауза. Про Святого Владимира знать не мог никто. Действительно, пропажу ордена Василий Михайлович обнаружил накануне официального приёма в канцелярии посольства Швеции, и по этой причине ему пришлось идти в цивильном. Рассказывать о досадном случае он и впрямь никому не рассказывал.
— Республика, значит? — прозвучал вопрос, не связанный с пропажей. — И что же Вы хотите от меня? Чтобы я поднял в революционном порыве морские экипажи?
— Ну что Вы?.. Этого не требуется, — спокойным голосом, чувствуя, что лёд тронулся, произнёс Шилов. — Для этих целей есть другие офицеры. Многих из них Вы отлично знаете. Сейчас же мне хотелось бы от Вас услышать лишь одно: согласны ли Вы, готовы ли с честью помогать народу?
Василий Михайлович с сарказмом усмехнулся:
— Разве этого не видно по моей дальнейшей судьбе, которую Вы мне напророчили? Она уже предопределена. Впрочем, господин прапорщик, Вы меня не удивили и ничего нового для меня не открыли. Если, конечно, не считать сведения об ордене и информацию о моём продвижении по служебной лестнице в ближайшем будущем. Где-то в подобном направлении мои думы и настроены были в последнее время. Своими словами Вы лишь укрепили мой настрой.
— Спасибо, Василий Михайлович, — с облегчением выдохнул Шилов.
Альтфатера передёрнуло от такой фамильярности прапорщика, но он сдержался. Приходится привыкать к неизбежному и быть ближе к народу.
— Ваше высокоблагородие, — заметив недовольное выражение лица капитана первого ранга после предыдущего обращения, в соответствии с Табелем о рангах, обратился Василий. — Морская авиация находится в ведении Начальника штаба флота. Скажите, есть ли у Вас доступ туда?
— Есть.
— На этом давайте завершим наше первое знакомство. В отведённые Вами десять минут я, кажется, уложился, — добродушно улыбнулся Шилов и вскинул ладонь к козырьку.
— Разрешите идти, Ваше высокоблагородие?
— Как? Это всё? — искренне удивился флаг-капитан. — Ну, идите, прапорщик.
Первый шаг к осуществлению намеченного Василием плана, и надо признать, из разряда не самых простых, был сделан. Шилов даже в розовых мечтах не мог предположить, что разговор с капитаном первого ранга сложится так удачно. Увидев довольную физиономию Василия, товарищи дружно обступили его со всех сторон.
— Делись. Чего так сияешь? — помогая стянуть с плеч шинель, обратился к Шилову Южин.
— О-о, други, — подняв вверх указательный палец, заговорщицки прошептал Василий и, чтобы достичь пика напряжения, молча подошёл к столу, налил из графина воды, медленно сделал глоток.
— Да не тяни ты уже, — забирая из рук Шилова чашку, энергично пробарабанил Михаил Иванович.
— Завербовал я сегодня в штабе морского флота агента в должности флаг-капитана и в звании капитана первого ранга, — врезал Шилов. — Ну, в смысле, наставил на путь праведный. Большевистский.
Василий вкратце обсказал соратникам разговор с Альтфатером.
— А у нас тоже есть хорошие новости, — выложил Бубнов. — Во-первых, Арсению удалось связаться с повстанцами Азии. Иманов и Джангильдин спешно прибыли в Иргиз на железнодорожный телеграф. К нашему счастью, они приняли доводы Михаила Васильевича, остановили активные действия, прекратили уничтожение русских, не ввязываются в боестолкновения с царскими карателями, и тем самым сохраняют своих людей и готовы провести голосование. Воодушевились нашим предложением и выразили готовность образовать свою республику и влиться в единое Народное Советское государство. Конечно, изначально они высказали опасения о возможных репрессиях с нашей стороны, так как понимают, что устроенную дунганами резню, когда были перебиты все жители села Иваницкое и убиты монахи Секульского монастыря, простить сложно. Арсений проявил просто фантастические чудеса в мастерстве убеждения. Ему удалось донести до повстанцев мысль, что мы отлично понимаем всю подоплёку причин вспыхнувшего восстания. Нами, большевиками, осуждается идиотский, а по-другому его и не назовёшь, указ Николая о реквизиции пятисот тысяч мужчин-инородцев в самом трудоспособном возрасте — от девятнадцати до сорока трёх лет — в действующую армию для строительства оборонительных сооружений без какого-либо фиксирования, на какой срок и куда призываются дехкане. Да ещё и в канун священного мусульманского месяца Рамадан и в разгар сельскохозяйственных работ, срыв которых грозит крестьянам серьёзными проблемами. Однозначно мы считаем, что указ издан не от большого ума. И мы прекрасно понимаем, что именно данный указ стал последней каплей народного терпения в череде притеснений и несправедливой колониальной политики царизма. Эта капля превратилась в море национально-освободительной борьбы. Мы это понимаем и принимаем... Мы понимаем, каковы причины и какова ситуация на данный момент... Но именно с этого момента дальнейший террор русскоязычного населения, истязания и насилие должны немедленно прекратиться. Арсением были получены чёткие заверения, что сразу же после общения с ним Алибия и Иманова всё будет остановлено. Кроме этого, пока Арсений общался с Алибием, Иманов озвучил и обсудил наши предложения с руководителем Букеевской Орды Сейткали Мендешевым и руководителем Семиреченского центра восстания Токашем Бокиным [1], которых попутно пригласили с собой тоже в Иргиз. Эти товарищи также изъявили желание охватить голосованием свои территории и поддерживают образование республики. Это всё — во-первых, а во-вторых — отозвался Лев Давидович. Информацию об аресте воспринял трезво, но главное — воспарил, когда ему сказали, что он нам нужен... И нужен срочно именно здесь. Это стало основным аргументом, повлиявшим на его решение. Просматривает сейчас варианты своего возвращения в Россию. Чичерин на контакт не пошёл, но наши товарищи в Лондоне заверяют, что у них есть ещё козырь в рукаве, и заверяют, что вопрос о приезде Георгия Васильевича будет решён непременно положительно.
— Угу, — Василий на мгновенье задумался.
В очередной раз он поразился оперативности большевиков.
— Михаила Васильевича следует поблагодарить за проделанную работу. Остановить войну на среднеазиатских землях многого стоит. Для общения с мусульманами необходимо знать их обычаи, менталитет. Наш товарищ показал себя во всей красе. Я не вдавался в подробности этого восстания, но некоторые моменты в памяти отложились. Токаш Бокин и Алиби Джангильдин будут активными борцами за установление советской власти. Помню даже, что у Алиби усы, как у меня — один в один. И он станет Председателем ЦИК Казахской ССР. Так что установление контактов с казахскими товарищами, или, как их сейчас именуют, киргизами, и вовлечение их в наши начинания — замечательный итог работы Михаила Васильевича и радостное известие. Вот, кстати, вопрос для рассмотрения. Казахский народ должен иметь своё название. Они не киргизы-кайсаки, а самые что ни на есть казахи. И республика у них будет — Казахская. А киргизы из кара-киргизов должны стать просто киргизами и республику иметь своей этнической группы — Киргизию. Что же касается Троцкого... Передайте ему, чтобы с Великобританией ни в коем случае не связывался. И с её сателлитами. Пусть рассматривает возможность добраться поездом до Швеции и с пересадкой через Финляндию — домой. Посоветуйте ему, что он смело, без опаски, может даже заявить в Российском генеральном консульстве, будто готов добровольно сдаться российским властям без промедления на финской границе, прямо в вагоне, на станции Белоостров. Думаю, что никаких препон чиновники ему ставить не будут. А уж ареста на станции не допустим мы с вами.
------------------------------------------------------------------
[1] Токаш Бокин в 1916 году был активным участником национально-освободительного движения в Семиречье, после чего 14 августа 1916 года был арестован властями, освобождён после падения царской власти.
Сейткали Мендешев — казахстанский советский государственный и общественный деятель. В 1920 году С. Мендешев назначен первым председателем ЦИК образованной Киргизской (Казахской) АССР в составе РСФСР со столицей в Оренбурге.
--------------------------------------------------------------------
Эпизод двадцать первый. Год 1916.
Тик-так, тик-так отстукивают монотонно часы жизни. Туки-тук, туки-тук – вторит им трудяга-сердце. Сколько их будет ещё, этих перекликающихся ударов? Один?.. Два?.. Тысяча?.. Пока они звучат — жизнь продолжается.
Утренний туман укутал тонким одеялом шептавшиеся о своей скоротечной жизни оставшиеся ещё на ветках последние пожухлые листочки. Слышно, как Нева ласково шлёпает ладошками волн по гранитной набережной. Восходящее солнце робко дёргает лучами серую пелену. Туман отчаянно борется со светом. Как жизнь — со смертью. Но свет побеждает, и небо постепенно становится ясным.
Ожерелков посмотрел на взъерошенный, нахохлившийся живой комочек возле урны с мусором, и внезапно нахлынувшее непреодолимое чувство жалости сжало тисками ему горло. Неестественно вывернув свою маленькую головёнку, птица ярким пятнышком сияет на грязном, сыром тротуаре, и сквозь прикрытое веко, крошечной бусинкой-глазом изучает штабс-капитана. Вдруг пичуга встрепенулась и взмыла... Серо-голубая, почти сливающаяся с чистым небом, гордая своим неудержимым полётом, она рассекала маленьким тельцем безбрежное море Свободы. Она неслась к Солнцу, раскрыв крохотный клювик, словно стремилась оторвать от светила кусочек тепла и принести его миру людей: «Возьмите, растопите свои сердца!»
Шепелявил среди веток шалун — ветер, а Ожерелкову казалось, что наступило какое-то провальное затишье.
— Ваше благородие, — раздалось за спиной.
Штабс-капитан оторвал взгляд от неба. Перед ним стояли двое: бравого вида прапорщик в новенькой шинели с новыми погонами и представительный мужчина в цивильном.
— Прапорщик Чепаев, — представился военный, кинув руку к козырьку.
— Штабс-капитан Ожерелков, — откозырял в ответ офицер.
Василий чуть не подпрыгнул от радости. Такая удача. Какие, однако, замечательные «рояли в кустах» находятся непроизвольно. Подойти к казармам сто восемьдесят первого запасного полка и волей случая наткнуться на человека, близкого к солдатам и которого солдаты же изберут в будущем командиром этого самого полка.
— Ваше благородие, разрешите обратиться? — с каким-то радостным воодушевлением воскликнул прапорщик.
— Обращайтесь, — протянул Ожерелков, слегка изумившись последовавшему после его представления столь необычному возбуждению Чепаева и не понимая причины этой реакции.
— Не подскажете, как нам увидеть командира учебной команды капитана Сафонова?
Ожерелков посмотрел на Василия печальными, задумчивыми глазами. Складывалось впечатление, что он полностью погрузился в себя, его одолевают собственные глубокие размышления, и он не замечает окружающего мира. Или это состояние было только кажущимся? Сиюминутным? А, может быть, оно для него обычное?
— Пройдёмте, я вас провожу, — отозвался штабс-капитан и пробежал глазами по гитаре в руке у Василия...
Присутствуя на встречах подпольщиков в доме Евдокии Николаевны, на конспиративной квартире Павловых, Василий видел настрой людей и прислушивался к их мнениям по вопросам, как совершить революцию. Некоторые горячие головы полагали, что будет достаточно задействовать одни лишь пролетарские массы и, вооружив подобающим образом организованные боевые дружины и, опираясь на высокую солидарность питерских рабочих, на их энтузиазм, можно довольно быстро свершить задуманное. Здравые мысли высказывал Шляпников, решительно возражая и объясняя, что победоносная всероссийская революция, а не очаговые восстания в каком-либо центре, возможна лишь при активном участии в ней солдатских масс. Не стоит питать обманчивые иллюзии и надежды, что неподготовленные боевые дружины смогут соперничать своим вооружением с воинскими частями. Он аргументированно обосновывал необходимость плотной работы в полках Петроградского гарнизона, связи рабочих с казармами, массового знакомства в войсках, братания с солдатами в моменты уличных встреч. Нельзя допустить стихийности революционного процесса. Мир ещё не видел организованной революции, так он должен её узнать.
Решение о необходимости непременно посетить казармы сто восемьдесят первого полка Василий принял после беседы с соратниками. В памяти всплыло, что именно учебная команда этой части отказалась выполнить приказ полковника Волоткевича разогнать митинг рабочих силой...
... Издавая характерный свист, разрезая мощными крыльями бирюзовую синь, пролетали возвращающиеся на зимовку лебеди. Стая дружно спланировала вниз и двинулась в сторону Финского залива, почти касаясь поверхности Невы. Во время полёта лебеди ищут потоки воздуха с наименьшим сопротивлением, и лететь именно вдоль воды значительно легче. У стаи определённо был грамотный вожак. Людям не помешало бы иметь такого...
Проводив длинным, пространным взглядом лебедей, Ожерелков открыл дверь в здание казармы, приглашая пройти посетителей внутрь. На входе стоял дневальный, который сразу же принял винтовку «на караул».
— Дежурный по роте, на выход!
Старший унтер-офицер появился буквально через пять секунд из находящегося рядом помещения. Пропечатал три уставных шага и вскинул ладонь к фуражке.
— Господин штабс-капитан, дежурный по роте...
— Оставь, — вяло махнув рукой, остановил его Ожерелков. — Господин капитан где?
— У себя на квартире. В расположении не появлялись ещё, Ваше благородие.
— Вот — офицер задержал немой вопрос.
— Старший унтер-офицер Кукушкин, Ваше благородие, — понял причину зависшей паузы Кукушкин.
— Вот, брат Кукушкин, — продолжил штабс-капитан, — к господину капитану посетители. Представишь, как пригласишь Их благородие.
— Слушаюсь, — вытянулся унтер-офицер.
Ожерелков помолчал, словно что-то обдумывал, кивнул головой и, развернувшись, намеревался было покинуть казарму.
— Ваше благородие, — обратился к нему Шилов, — не сочтите за наглость, могли бы Вы остаться, если Вам позволяет время? Мы хотели бы поговорить с солдатами и исполнить пару песен. Конечно, ежели господин капитан дозволят. Возможно, и Вам это будет интересно. Полезным покажется.
— Большевики? — предположил Ожерелков, заложив большие пальцы обеих рук за наплечные ремни портупеи.
— Никак нет. Вернее будет, если нас назвать — поддерживающие, — не выкладывая полной правды, произнёс Василий.
Уж Шляпников-то был самый что ни на есть закоренелый партиец.
— Агитировать собираетесь? — то оттягивая, то отпуская ремни, создавая глухие шлепки, поинтересовался штабс-капитан.
— Нет. Я бы не назвал предполагаемое общение агитацией. Просто поговорить за жизнь хочу. Откровенно. Как фронтовик.
— Не знаю даже, насколько это будет уместно. Не до разговоров сейчас в команде, господин прапорщик. Многих у них подвергли расстрелу за неподчинение приказу. Настроение не концертное у солдат, — горестно вздохнул офицер. — Хотя-я... — Ожерелков призадумался, — как знать, как знать. Вполне допускаю, что момент для общения выбран действительно наилучший. Зерно может упасть в подготовленную почву. И меня Вы, признаться, заинтриговали. Я, пожалуй, останусь.
Вызванный унтер-офицером капитан Сафонов возражать о сборе солдат и выступлении перед ними посетителями не стал. Как-то отрешённо и безучастно махнул рукой:
— Кукушкин, соберите команду в столовой. И организуйте что-нибудь наподобие сцены. Господин прапорщик желает пообщаться и, как я понял, исполнить некоторые вещи на инструменте.
Казарма моментально наполнилась грохотом сапог спешивших из комнат солдат.
Буквально минут через десять столы в столовой были убраны в боковое подсобное помещение. В середину освободившегося пространства столовой сдвинули шесть обеденных столов, по два в ряд и два по краям, как бы запирая четыре внутренних, и образовали своеобразную платформу. Сверху поставили массивный стул, вероятно дубовый, который принесли из каких-то закутков столового зала. Место для оратора или же артиста было подготовлено. Василий прошёл к импровизированным подмосткам и пробежал глазами по столам, потом посмотрел на свои сапоги. Не раздумывая, стянул их. Поправил намотанные «куколкой» портянки и взобрался на «помост». Солдаты одобрительно загудели, оценив действия Шилова. Человек уважительно отнёсся к столовой мебели. Не полез в сапожищах.
Прислонив к «трону» гитару, Шилов окинул зал внимательным взглядом. Народ заинтересованно изучал незваного гостя. Василий медленно расстегнул шинель, аккуратно сложил её и перекинул через спинку стула. Шашку и наган он сознательно оставил дома. А вот Георгиевские кресты надраил так, что солнечные зайчики прыгали по ним даже в сумраке. Почтительное шушукание пронеслось по рядам.
— Здорово, братцы, — прочистил горло первыми словами Шилов. — Наперво представлюсь вам. Зовут меня Василий, по фамилии Чепаев. Сам я из уральских казаков.
— Я ведаю, яго Браткі! — прорываясь сквозь толпу стоявших плечом к плечу солдат, воскликнул невысокий, лет тридцати пяти мужичок. — Ваяваў я з ім у адным палку летам. Гэта ён, Чэпай! Не брэша! [1]
Мужичка сноровисто протолкнули к «трибуне», образовав коридор.
— Верно говоришь, Вячорка? — повернув к себе и заглядывая в глаза, спросил у белоруса унтер-офицер Кукушкин.
— Ён свайго камандзіра параненага не кінуў у ворага, а на сабе цягнуў некалькі кіламетраў пад бомбамі. Так гэты камандзір яму шаблю сваю падарыў дарагую. [2]
В столовой уважительно загудели.
— Чего же Вы, господин прапорщик, без шашки, отдаренной? — донеслось из солдатских рядов.
— Дак не к врагам ведь шёл, братцы. От кого мне ею отбиваться? Чай не забидите, сиротиношку, — улыбнулся Шилов.
— Будьте покойны, господин прапорщик. Пока Вы наш гость, ни одна курва пальцем Вас не тронет. Говорите речь свою. Народ послухает, — так же, с улыбкой, отчеканил унтер-офицер.
Василий тщательно ещё раз согнал назад складки гимнастёрки под ремнём и мазнул ладонью по лицу, будто сбрасывая печать нерешительности.
— Давайте, братцы, проверим, хорошо ли всем меня слышно? Там, у входа... — указал он рукой направление.
— Чай не глухие, да и Вы, господин прапорщик, тоже не шептун. — отозвался кто-то от дверей.
— Валяй! Слышно хорошо.
— Лады. Теперь второе. И на этом я категорически настаиваю. Отставить «выкать» и «господинами» одаривать. В прапорщиках хожу меньше недели. Пришёл я к вам, как солдат. А пришёл я к вам о жизни поговорить. Рассказать, какой её вижу я, и послушать, какой её представляете вы... Заглянул я к вам после лазарета. Покрутили, повертели мою тушку в Академии медицинской профессора, посмотрели, что у меня с ранами, да объявили радостно: «Гуляй, брат Вася. Иди - воюй!». Как вы поняли, я никакой-то ряженый, а реально познавший окопы солдат. Такой же, как и вы. Вот, товарищ Вячорка, подтвердил. Не даст соврать. Смертушки я насмотрелся по самое не балуй. И товарищей своих боевых хоронить мне приходилось. На моих руках умер мой закадычный друг. Дал я ему перед кончиной обет, что позабочусь о его семье. Пообещал, что сделаю, мол, всё от меня зависящее, чтобы жизнь его детишек и жены была...
Василий потряс перед грудью сжатым кулаком, словно пытался из воздуха выжать литры живительной влаги, и, сквозь зубы, с какой-то злой болью, продолжил:
— Ух, какая жизнь, братцы! Замечательная!
Помолчал несколько секунд и, тяжко вздохнув, признался:
— Врать не приучен, потому скажу прямо: пока ещё не доехал до семьи друга моего. Но доеду. Обязательно. Вот, стоя перед вами, в том обет твёрдый даю... А сейчас перейду уже к теме нашей встречи и для начала хочу я у вас, братцы, спросить: как вы относитесь к войне?
Зал колыхнулся от извергнувшейся из глоток мужиков энергии. Казалось, ещё добавься в общую какофонию один детский чих, и потолок казармы вылетит, как пробка от шампанского.
— Тихо, тихо... Братцы! Всех перекричать я всё едино не смогу, и в общем гвалте понять что-то тоже очень сложно. Слышу лишь, что мнения разные есть у вас. Не ожидал, сказать откровенно, от вас подобной реакции. Давайте накал страстей немного сбросим? Наберитесь терпения и послушайте, пожалуй, братцы, одну песню.
Казарма вняла его словам и как-то резко, разом, затихла.
Василий поудобнее умостился на стуле, подстроил гитару, достал из нагрудного кармана медиатор. Вчера соратникам наконец-то удалось выполнить просьбу Шилова — добыть небольшой кусочек корпуса фортепиано, покрытого полиэфирным лаком. Промучившись часа полтора, Василий изготовил два аккуратных, прочных медиатора. Гитара звонко отозвалась на прикосновение к струне.
Хотят ли русские войны?
Спросите вы у тишины
над ширью пашен и полей,
и у берёз, и тополей.
Спросите вы у тех солдат,
что под берёзами лежат,
и пусть вам скажут их сыны,
хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские
войны.
Не только за свою страну
солдаты гибли в ту войну,
а чтобы люди всей земли
спокойно видеть сны могли.
Под шелест листьев и афиш
ты Лондон спишь, ты спишь, Париж.
Пусть вам ответят ваши сны,
хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские
войны.
Да, мы умеем воевать,
но не хотим, чтобы опять
солдаты падали в бою
на землю грустную свою.
Спросите вы у матерей,
спросите у жены моей,
и вы тогда понять должны,
хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские
войны.
За всё время звучания песни не скрипнула ни одна подошва. Не звякнула ни одна пряжка ремня о пряжку соседа. Все замерли. Пытавшийся было прорваться кашель у одного из солдат был тут же заглушен крепким тумаком в бок. Василий, не поднимая глаз, уткнулся взглядом в гитару.
— Послушайте ещё одну вещь, — уронил слова, как тяжёлый молот, Шилов.
Нужно настроиться и взять самый первый — вроде бы и простой, но в то же время самый сложный — аккорд. Не в музыкальном плане, а решиться морально. Получится ли? Может, взять у Шляпникова гармошку и сыграть на ней? Нет, гитара даст рубящий эффект. Лучше уж на ней.
А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой,
С войной покончим скоро счёты,
С войной покончим скоро счёты,
С войной покончим скоро счёты,
Возьмём шинель, пойдём домой!
Война нас гнула и косила,
Придёт конец и ей самой,
Уже два года мать без сына,
уже два года мать без сына,
уже два года мать без сына,
Возьмём шинель, пойдём домой!
А ты с закрытыми очами,
Спишь под могильною звездой,
Вставай, вставай, однополчанин,
Вставай, вставай, однополчанин,
Вставай, вставай, однополчанин,
Бери шинель, пошли домой!
Василий прямо в процессе пения прокручивал варианты изменения текста под нынешние реалии и, откровенно говоря, поражался сам себе, что успевает это делать без каких-либо задержек и запинок.
Мы все - войны шальные дети,
И капитан, и рядовой,
Опять зима на белом свете,
Опять зима на белом свете,
Опять зима на белом свете,
Возьмём шинель, пойдём домой!
--------------------------------------------------------------------------
[1] Я знаю, его братцы! Воевал я с ним в одном полку летом. Это он, Чепай! Не врёт! (бел).
[2] Он своего командира раненого не бросил у врага, а на себе тянул несколько километров под бомбами. Так этот командир ему саблю свою подарил дорогую. (бел).
------------------------------------------------------------------------
Эпизод двадцать второй. Год 1916.
И вновь тишина.
Не гнетущая, а какая-то внушительная, что ли. Поглощающая. Шилов намеренно держал паузу. Не будоражил, не подгонял солдат. Пусть переварят и слова, и манеру исполнения. Шляпников с интересом рассматривал замерших столбиками-сурикатами [1], как под гипнозом, слушателей. Наконец, людской клубок зашевелился, задвигался. Негромко, бережно, боясь порвать тишину, начались обсуждения. Делились друг с другом впечатлениями.
— Как вы думаете, для чего я спел эти песни? — вклинился в просыпающийся шум Василий.
— Братушка, я не знаю, не могу сказать, зачем ты их спел. Но я знаю точно, что ты их не спел. Ты нам о жизни нашей рассказал, — взволнованно прохрипел Кукушкин.
«Погоди! Кукушкин... Кукушкин...» — память вдруг вытолкнула фамилию.
«Уж не тот ли это Кукушкин Вэ. И., который в истории, известной мне, стоял во главе группы солдат, сочувствующих большевикам? Другого в полку, я так полагаю, нет. Значит, это точно он. Ну что же, вот и ещё один помощник мне объявился. Эх, жалко, что полной расшифровки имени-отчества в статье не было. Ну да не беда».
Унтер-офицер не удержался, быстро скинул сапоги, заскочил на «сцену» и, схватив руку Шилова, крепко пожал её. Он, не выпуская руки Василия, повернулся к своим однополчанам.