Я пришёл дать вам победу

Васюнин обвёл взглядом скудную обстановку жилища.

— Зерно куда спрятали?

Михаил обречённо посмотрел на Алёну и достал из печурки [3]миску с пшеницей.

— Вот. Сушить поставил.

Филин тупо уставился на жёлтые зернышки.

— Ты чё, издеваешься? Это всё?

Михаил дёрнул плечом.

— Всё. Да Вы у дядьки моего спросите. Он же сам видел. Зачем напраслину возводить? Я и принёс-то только то, что в сапог через голенище насыпалось, когда по гурту ходил. Не вру. Ей богу! – и осёкся.

Уловили Не пропустили... Филин вскинулся, как наскипидареный.

— Ей бо-огу? Комсомолец? Богом кроешься, вражина?

Васюнин поморщился. Опёрся руками в колени и рывком встал.

— Собирайтесь, Дружбин. Поедем! Будем разбираться... По совести.

Алёна заломила в молчаливой истерике руки. Кинулась к Михаилу. Он растерянно смотрел по сторонам, не соображая, что нужно сделать. Он понимал, что его забирают, но не мог сосредоточиться и построить очередность своих действий.

«Собирайтесь. А что брать-то?»

Что могла собрать Алёна, когда в доме и так нет ничего? Положила пяток картофелин, одно яйцо варёное, исподнее чистое, портянки сухие. Васюнин толкнул дверь и вышел в сенки. Противна была ему процедура увода людей из их насиженных мест.

Он стоял у крыльца и нервно курил, мелко затягиваясь и с силой, со свистом выталкивая сизый дым из ноздрей. Со стороны колхозной конторы по улице, спотыкаясь, спешил секретарь парткома. Шаг его мог бы быть расторопнее, но мешала подбитая колчаковцами нога.

Рядом с ним, пытаясь на ходу пожаловаться на кого-то, семенила Марчиха. Женщина она была дородная, невысокая, и юбка у неё была объёмная, словно купол, оберегающий накрытое вокруг её личное пространство. Пылил подол Марчихи прилично, издалека можно было принять за шлейф от двуколки председателя правления. Васюнин понял, что спешат по его душу и, дабы облегчить страдания инвалида, шагнул на встречу Юдину.

— Товарищ Васюнин! Товарищ Васюнин! — ещё на подходе заголосил секретарь запыхавшимся голосом. — Звонят Вам Звонят Из городУ Быстрее

Сергей Ерофеевич оглянулся на избу Дружбина. Филин ещё не вывел Михаила.

— Садись в машину. Сейчас поедем.

В дверном проёме показался Дружбин с небольшим дорожным узелком в руках. За ним, зычно сморкаясь, вынырнул на ступеньки Филин. Следом, прижав к глазам платок, появилась Алёна.

— Так! Быстро все в машину. Город на проводе, — объяснил Васюнин Филину.

Звонил Горлов, старинный знакомый Васюнина. Они не были друзьями, но Горлов, как и Васюнин, прошёл армейскую школу и в органы попал так же по приглашению секретаря горкома партии, поэтому они старались по возможности поддерживать, подстраховывать друг друга.

— Слушай внимательно и не перебивай.

Голос звучал взволнованно и зажато. Телефон трещал. Напряжённость терялась частично по пути, но тревога чувствовалась в каждом слове даже на расстоянии.

— Дома тебе появляться не стоит. Твоя чрезмерная лояльность к некоторым товарищам и резкость в общении кое с кем кое-кому пришлась не по нраву. Писулек разных накопили много. Есть те, кто готов закрыть глаза на законность и довести дело до нехорошего для тебя финала. Дополнительно поклонись Филину. Ты меня понял?

Сергей не стал благодарить Горлова. Он понимал, что Горлову это ни к чему. И ещё он понимал: то, что сейчас сделал для него Горлов, нельзя измерить никакими словами благодарности. Горлов дарил Васюнину жизнь. Как теперь выкручиваться будут Кубасов с Хабаровым? Определённо к ним тоже придут с вопросами. Ведь он, Васюнин, их ставленник. Не доглядели. Или не хотели? А может быть, заодно с ним? Эх, товарищи! Простите, но на мне вины нет.

— Тэктэк! — задумчиво протянул Сергей, протирая ладонью мокрую от пота трубку телефона.

Решение сформировалось в голове быстро и он кивнул сам себе, словно соглашаясь с вариантом.

— Т-э-эк! Филин! Придётся тебе, брат, баранку сегодня покрутить, — выглядывая в окно конторы обратился Сергей Ерофеевич к своему заму, курившему на крыльце. — Савчук! — крикнул он водителю.

Савчук с трудом вынул своё тело из машины и притрусил к окну конторы.

— Я! — вскинул он руку к козырьку.

— Остаёшься в деревне. Скоро должен прибыть отряд. В Войково кулачьё вздыбилось. Приведёшь отряд туда.

— Сергей Ерофеевич, — подошёл Филин,— да какое там кулачьё в Чупино? Их там и не осталось вовсе. Мирошниченко рази чё, Никола. Дак и то, он свою хату под контору колхозную добром отписал. Сам пришёл и предложил. И лошадь с коровой, и инвентарь — всё в колхоз сдал. Без утайки. Я лично проверял. А остальных чупинских я ещё по зиме определил в Колыванскую комендатуру на спецпоселение. Там и жильцов-то осталось три калеки.

Васюнин прожёг подчинённого ненавистным взглядом.

— Три не три, я того не знаю. Подробностей не сообщили. Может залётные какие нагрянули. Нам информацию донесли — значит должным образом надо отреагировать. На месте всё прояснится.

— Ну, эт конечно. Это само собой. А мы то с Вами куда? И с энтим чё теперь делать? — мотнул головой в сторону Дружбина Филин.

— Отряд идёт из Ильинки. Крюк не малый. Пока дойдут до Чупино, мы с тобой арестанта успеем доставить на станцию. Поезд как раз по времени должен подойти. Отправим его с кем-нибудь из Шипуновских милиционеров в округ. Когда вернёмся в Барнаул — допросим. Ничего, посидит, подождёт. Из подвала не сбежишь. В Шипуново возьмём пулемёты в машину и сюда вернёмся, — на ходу изворачивался Васюнин.

— Понято! — вытянулся Филин, поддёрнул локтями галифе и втиснулся на место водителя.

Озёра Чаячьего блестели зеркальными блюдцами. Вдоль дороги тянулась поросль мелкого кустарника.

— Тормозни! — тронул Филина за рукав Сергей Ерофеевич.

— Припёрло, — пояснил он, увидев в глазах водителя немой вопрос.

— А-а! — понимающе осклабился Филин и свернул на край дороги.

Он не успел ещё заглушить машину, как раздался выстрел. Особенно громкий в малом замкнутом пространстве. Жгучая молния вонзилась Филину куда-то под вздох, он хватанул ртом воздух, но воздух не пошёл в лёгкие. Филин испуганно хлопнул глазами и ещё раз разинул рот. Нет. Это всё!

— Дружбин! — позвал притихшего на заднем сидении Михаила Васюнин. — Вот что, брат, Дружбин! Жизнь так повернулась Сейчас мы с тобой вернёмся в деревню. Машину бросим под горой. Ты очень — размеренно, с паузами, чтобы пассажир успевал воспринимать смысл слов, произнёс Сергей Ерофеевич.

— Ты меня слышишь? — неожиданно рявкнул он, и Дружбин, вздрогнув, подскочил на сиденье.

— Д-да! Я слышу!

— Прекрасно, — выталкивая Филина из машины под откос, продолжал Васюнин.

— Ты очень осторожно проберёшься домой. Соберёшь своих, необходимую мелочь и выйдешь так же осторожно к Чёрной забоке [4]. Так, чтобы вас никто не видел. Я ждать буду.

Машина дребезжала на кочках, слова Васюнина прерывались, но до Михаила начало постепенно доходить, что ему дали свободу. Не такую, о какой он мечтал, обнимая Алёну на свадьбе, но эта нынешняя свобода была много дороже. Это была свобода жизни. Он понял, что будет его семья теперь, скорее всего всю оставшуюся жизнь, беглой. Беглой, но живой. И рядом с ними будет этот человек. Спаситель Васюнин

... Ночь подмигивала звёздами, когда путники подошли к реке. Чарыш тихо шумел тёмными волнами. Где-то, на другом берегу, незлобливо тявкнула собачонка, ей лениво басовито откликнулась другая, и это всё, что нарушило беспокойную тишину. Здесь, именно у этого обрыва, в тихом закутке на мелководье, местные жители причаливали свои лодки после дневной рыбалки. Неожиданно с воды раздался едва слышный всплеск и звякнули уключины. Не торопясь, проблёскивая металлом вёсел, лунную дорожку на реке преодолевала небольшая плоскодонка.

— Ждите здесь, — прошептал Васюнин и осторожно стал спускаться с крутояра к воде.

Он ступил на скользкую, омытую и утрамбованную волной, прибрежную глину как раз в тот момент, когда днище лодки зашуршало о мелководье.

— Доброй ночи, хозяин! — окликнул Васюнин гребца.

— Кого тут черти носят? — недовольно вскинулся мужик. — Не признаю по голосу... А ну, отыди дале, не искушай, человече! Не ровён час, зашибу! Чьих будешь?

— Да ты остынь, уважаемый, — как можно спокойнее сказал Сергей. — Я из органов. Помощь твоя требуется.

— Эт чего-жь надать? — раздалось из лодки и сверкнул огонёк спички.

Луна, полужирным месяцем, не успевшим ещё нагулять бока, вырвалась из небольшой тучки и, обрадовавшись простору, заиграла лучами на волнах. Васюнин увидел, что в лодке стоял мужик годами за шестьдесят. Нечёсаная борода клинышком торчала из-под капюшона дождевика.

— На ту сторону нам срочно надо переправиться, отец! Время не терпит.

— Хм! — взлохматил бородёнку мужик и осветил папироской крупный нос. — Эт можно, конечно, коль надать! Дык чёжь свету не дождатси? По ночи блукать, чай не с руки?

— Дело важное, сам понимать должен! Нельзя до утра тянуть, отец! Выручай!

Мужик тяжело засопел. Бросил окурок в воду, сел на доску.

— Добро! Полезай! Надать, так надать. По темени мотыляться туды-сюды, радости намурлыкали, — забурчал он себе под нос.

— Не один я. Сейчас остальных кликну.

— Ишшо не лучче! — хлопнул ладонью себя по коленке мужик. — И сколь там вас?

— Дак – пятеро.

— Ишь как. Пятеро. И куды я вас сажать буду? Потопнем. Не паром у мне, чай.

— А если в два захода? Грести и мы сможем, чтоб тебя не утруждать. А, отец? Выручай.

— Та не хай! Волна вроде не велика. Борты я ишшо по прошлогоде нарОстил. Авось пронесёт. Кличь своих.

— Тю, так вы с малятами, — пропуская Михаила с ребятишками, протянул мужик.

— И носят вас черти. Видать и впрямь дело важное, коль с детьми прётесь в ночь. Ну, расселись, чё ли? С Богом, тронемся, — и осекся было, но поняв, что сотрудник из органов не зацепился за фразу, спокойно выдохнул.

Вёсла глубоко ушли в волну и лодка, дрогнув, отчалила от берега. Борта практически сравнялись с водой и мужик грёб аккуратно, без рывков. Плыли молча. Пацанята прижухли на корме на коленях Михаила, уткнувшись головёнками ему в плечи. Ноги немели, но Дружбин боялся пошевелиться, чтобы не опрокинуть лодку.

— Тут пристать то трудно, — нарушил тишину мужик. — Берег пологий. Отмель большая. Брести вам придётся. Хотя, погодь-ка. Тут рядышком коса серпом изогнутым идёт.

— Ничего. Чай не сахарные, не растаем, — откликнулся Васюнин.

— Ну, ну, — буркнул мужик и осторожно затабанил веслом, выруливая в заводь, образованную вклинившимся в русло реки песчаным клином.

— Тут ловчее будет. Тихонько прыгай. Вишь, до берега чуток. Глядишь и не намокнете.

Стараниями гребца, действительно, как он только увидел в темноте, удалось подплыть к небольшому песчаному языку. До сухого песка лодку отделяла полоска воды с полметра шириной.

Васюнин допрыгнул без труда. Лодка отчалила по инерции назад, и мужик подгрёб вновь.

— Давай ребятишек, — сказал Сергей и протянул руки, принимая пацанят.

Даже Алёне удалось выбраться на берег, не замочив ноги.

— Спасибо, отец! Нет у нас ничего, чем отблагодарить тебя, — сокрушённо произнёс Васюнин и похлопал себя по карманам.

— Вот, возьми, — протянул он начатую пачку папирос.

— Не обессудь. Ей-ей, больше ничего нет.

— А я чё, за награды твои вас вёз, чё ли? — обиженно вскинулся мужик, но папиросы принял. — Прощевайте.

Звякнули вёсла в уключинах, и лодка, оставляя небольшие буруны за кормой, заплескала в темноту.

Ныло плечо, затылок долбил нудный дятел, но Васюнин, усадив на загривок одного из братьев, уверенно пошёл в сторону гор. Мужик, что переправил их через Чарыш, человек, может быть, и хороший, но искушать судьбу не следует. Лучше убраться от этих мест подальше. Отдыхать некогда.

Доверчивость прошлого раза, когда они попросили у бабки в Красноярке картошки, едва не обернулась их арестом. Бабулька была услужливо-сердобольной. Сочувственно всплеснула руками, увидев детей, подскочила к ребятишкам, прижала их к подолу. Подол пах парным молоком, и голод усердно потянул струнки желудка.

— Да чёй-то вам картошечку голую исти? К присидателю нашему давайте вас сведу. Он в колхозной столовой накормит, как подобат.

— Да нет у нас часу — расхаживать, мать. В Пристань торопиться надо, — устало выдавил из себя Васюнин.

— А чегой-то пёхом?

— Лошадь копыто сбила. У Чарышского кинули. Вы, бабушка, не волнуйтесь. Мы картошки немного возьмём и тронемся дале.

Хозяйка согласно закивала головой.

— Да–да–да! Картоху, это можно. Картохи-то чё ж не дать? Вот, в сенках, ведёрко стоит набратое. Оттуль и нагребите сколь хочете.

Алёна стянула с головы платок и протянула Михаилу. Он сноровисто стал выкладывать картофелины из ведра. Бабулька нежно гладила головёнки братишек.

Уходили озираясь. Хозяйка стояла у плетня и провожала подслеповатым взглядом из-под ладони.

Удалившись метров на двести от деревни и укрывшись за невысоким курганом, беглецы торопливо развели костерок и бросили в угли клубни. Дожидаться, когда картошка пропечётся, не хватило терпения. Михаил палкой выкатил картофелины из костра и, подув на них, поперекидывав с ладони на ладонь, немного остудив, протянул ребятне. Молодые зубы вонзились в грязную, хрустящую кожуру клубней. Васюнин улыбнулся.

— Что, вкусно?

Мальчишки утвердительно мотнули головой.

— Сергей, посмотрите туда, — протянула руку в сторону деревни Алёна.

Васюнин резво вскочил на ноги. Вдоль ветхих плетней цепочкой растекались тёмные фигурки.

"Какая же ты умница, Алёна, что вовремя обратила внимание на это направление".

— Уходим. Это за нами.

Все вытянулись в струнку и уставились в сторону деревни.

— Быстро, быстро, — подгонял Васюнин, запихивая в платок оставшуюся картошку. — Вот, старая! Сдала всё-таки, стерва!

Они успели уйти. Подбежавшие к костровищу недолго потоптались рядом с ним, но преследовать не решились. Или просто не понимали, в какой стороне искать беглецов, и махнули рукой, предоставив эту возможность другим — в следующих деревнях. Рано или поздно бегунки должны где-нибудь объявиться. Голод не тётка.

Сейчас Сергей решил подстраховаться и, не греша на переправившего их через реку мужика, поспешил поскорее покинуть прибрежную зону. Путники медленно углублялись в предгорье.

— Надо двигаться в сторону Чемала.

— Чемал? — переспросил Михаил.

— Да. Это в Ойротии. Мне один арестант рассказывал про это место. Благодатное, говорил. Климат там мягкий. Эх, карту бы нам. Но по моим расчётам Ойрот-Туру мы уже стороной обходим, это у них столица автономии, а дальше по-над рекой и до Чемала дойдём. Горами, конечно, ближе будет вёрст на тридцать, чем вдоль трассы, но там по ходу посмотрим, как парнишки себя чувствовать будут.

Васюнин устало опустился на поваленное дерево. Бережно снял с плеч уснувшего Стёпку и, бросив на траву мягкий узел с одеждой, уложил мальца.

— Название чуднОе какое-то, — хмыкнул Михаил. — Как будто вопрос задаёшь: «Чё мал?» Ну, вроде, чё не вырос?

Сергей, осторожно помяв пальцами плечи, в блаженстве вытянул гудевшие ноги.

— Чемал, если перевести с алтайского, это — муравейник. Понимаешь, на месте села паслись огромные стада овец и коз. Сверху они казались муравьями. Вот отсюда и пошло название. Там есть миссионерский стан. И храм на острове Патмоса. Надеюсь, что нас приютят на время и не сдадут.

Алёна устало клевала носом. Сон разморил всех, но Васюнин безжалостно толкнул женщину сапогом в ботинок.

— Пора. Встаём. Ещё с часок пройти надо, потом отдохнём подольше.

Михаил разбудил братьев. Ребятишки закуксились, но, посмотрев на усталые лица старших, умолкли и медленно пошли вслед за Сергеем.

Горы упорно не хотели приближаться. Казалось, протяни руку — и вот они. Но тонули в вечности минуты, оставались позади цветочные ковры, а первые взгорки с неумолимым постоянством почему-то убегали прочь.

Всадников заметили поздно, когда они вынырнули из ложбины и намётом припустили в сторону путников. До спасительной рощи беглецов отделяла широкая луговина плачущего седого ковыля. Спотыкаясь о кочки, нарытые кротами, путаясь в белёсых метёлках травы, люди бежали под защиту густых зарослей дикой облепихи.

— Михаил! Дуйте в горы, не останавливаясь. Я их задержу, — бросив узелок с вещами на землю, крикнул Васюнин.

— Да как же? — остановился Дружбин.

— Твою Не время цацу из себя строить. Сказал — спасай шибздиков, — и, увидев, насколько испуганные и печальные глаза у Алёны, добавил:

— Я догоню вас Ну, правда!..

Дружбины стояли. Было уже слышно, как хрякали под седлом взмыленные лошади.

— Я постараюсь. Бегите!

Выстрел хлестко шибанул по перепонкам Михаила. Заорали, спешиваясь, всадники. Ответно забухали их карабины.

Васюнин стрелял прицельно, не торопливо, размеренно. Прятаться было бессмысленно и негде. Он перекатывался в шёлковых нитях ковыля, стараясь как можно чаще менять месторасположение. Главное — не предоставить удовольствия стрелкам поймать себя в прицел.

С каждым шагом дышать становилось всё труднее и труднее. Наконец-то пошёл затяжной пологий предгорный подъём. Рот хватал разреженный воздух. Кислорода не хватало. Сердца бешено колотились.

Дружбины бежали через боль. Звук выстрелов резко оборвался и наступила гнетущая тишина. Михаил остановился. Где-то внизу и уже далеко тревожно ржали лошади. Людей слышно не было.

Ребятишки загнанно повалились на траву. Михаил рухнул рядом. Он понимал, что надо встать и идти дальше. И он мысленно поднимал себя на ноги, подгонял в горы, но побороть усталость не мог.

«Надо дождаться Васюнина», — убеждал он себя, оправдывая свою задержку. И между тем он прекрасно осознавал, что Сергей не придёт. Он понимал, что это свинство по отношению к Сергею со стороны Дружбиных, если они не поднимутся сейчас и не двинутся дальше. Гибель Васюнина станет бессмысленной жертвой.

Пересилив томную сонливость, которая незаметно подкралась и повесила пудовые гири на веки, Михаил поднялся. Присел два раза, разминая ноги, подпрыгнул, размахивая руками и тихонько потрепал за плечи братишек.

— Степан! Иван!

Дружбин – старший старался показать братьям, что считает их взрослыми и значит вести себя они должны тоже по-взрослому.

— Вставайте. Идти надо. Отдохнём попозже.

Пацанята нехотя, но молча, поднялись и ухватились вдвоём за узелок с вещами.

Горы медленно вплывали в сумеречный туман. Казалось, будто солнце зацепилось игривым лучиком ненадолго за краешек горы, потрепало им на прощание замшелые камни, и усталое, обессиленное рухнуло на ночлег в невидимые отсюда покои.

Ночь упала сразу. В недалёкой вышине заморгали, просыпаясь, звезды. Ещё намедни луна была крутобокая, а вот теперь, погляди ж ты, продрал глаза остророгий месяц и лениво озарил, отдававшую небесам тепло, землю. Где-то в горных трущобах глухо протрубил рогач — марал. Может, зазывал на бой соперника, а может — искал убежавшую маралиху.

Испуганно вспорхнула из кустов пичуга, и к костру, раздвинув ветки неизвестного Михаилу кустарника, стоявшего плотной стеной, вывалился бородатый мужик.

Искорки костра, словно стремясь познакомиться, потянулись к слипшейся бороде незнакомца.

— Вот ишшо. — недовольно буркнул тот, отмахнувшись, ловко скинул заплечный мешок, взбил его слегка и сел на него.

— Судьба погнала, али люди спровадили? — обратился мужик к Михаилу. — Да вы не тушуйтесь. Не тушуйтесь, — успокаивающе произнёс он, и достал из-за пазухи листок бумаги.

Разгладил его на колене и, водя грязным пальцем по строчкам, зашевелил губами.

— Вот грамотку по деревням расклеили. За убийство сотрудника госорганов разыскивается семья Дружбиных.

Алёна испуганно зажала рот ладонью.

— Сказал же: — не тушуйтесь, — успокоил мужик, увидев реакцию женщины. — Зовут меня Фрол. И, я так кумекаю, что буду я вам полезен, чада.

----------------------------------------------------------------------------

[1] Пузики — растение называется ластовень сибирский, полевые огурчики.

[2] Чернышев Василий Васильевич — 1930—1937 г.г. — Командующий войсками Дальневосточного пограничного округа.

[3] Печурка — (также встречаются названия горнушки или гарнушки) — неглубокие ниши в корпусе русской печи. Такие ниши служат для сушки посуды, грибов, трав и др.

[4] Забока — Лесок, роща по берегам рек или озера.

--------------------------------------------------------------------------