Я пришёл дать вам победу

Дудин растерянно икнул.

— Товарищ майор! Я не цирик [1]. Меня отрядили из строевой части лишь по причине отсутствия из-за болезни ответственного лица в порту Лехтма. Мне был дан приказ доставить — он поперхнулся словами, подумал и продолжил, — доставить людей до станции. До состава. Передать их конвою и вернуться в часть.

Майор устало вздохнул, поскоблил покрытую недельной щетиной скулу, наверное, не успевает побриться, работы много, и достал папиросу.

— Не тяни му-му, лейтенант. Сегодня ты — ангелочек, а завтра — у котла с чертями и с вилами стоять будешь. И не пикнешь. До тебя доведён Приказ, а не просьба тёти Глаши. Прикинь лучше, что выцыганить сможешь в дорогу. А она далёкая. Их, скорее всего, в Сибирь, на Алтай погонят. В тьму – таракань.

— Товарищ майор! Скажите, ни как нельзя мне в свою часть?

— Ты дурак? Или слишком молод? Оставь свои вопросы для своих снов. Я — не слышал, ты — не говорил. И впредь, мой тебе отеческий совет — держи язык за зубами. Не дай ну, в общем, понимать должен, сразу без судов длинных в одной теплушке с ними отправишься. Всё внюхал, лейтенант?

Дудин понял, что от сопровождения состава ему не отвертеться. Он посмотрел на несчастных людей. Они молча, успокаивая хнычущих от холода ребятишек, лезли в вагоны.

— По сколько же их туда трамбуют? — потеряв счёт пропадавших в глубине теплушки, спросил лейтенант у майора.

— Предписано по сто двадцать. У нас их двести пятьдесят одна душа. Вот в две теплушки и упакуем.

— Но как они там — лейтенант не завершил свой вопрос, поняв его бессмысленность.

Это никого не волновало. Селёдками народ будет уложен в дорогу, или в отдельных купе отправят несчастных. Второе выглядело бы как издевательство.

— Да-а! — протянул майор и нервно растоптал пустой окурок.

— Пошли, лейтенант!

— Товарищ майор! Можно решить хотя бы печку им в вагон поставить? Ведь морозы ещё стоят, а в Сибири так и подавно. Да и покушать ничего не приготовишь.

Майор заворочал головой во все стороны. Не слышал ли кто?

— Ты вот что, лейтенант Я понимаю, тебе жалко людей, и всё в диковину, непривычно. Но... Это я — дебил незастукаченный. Скажи спасибо. Рот свой сердобольный зашей и сопи до самой Сибири, как тупица, который не соображает ничего, кроме значения нескольких слов: «Есть! Так точно!» Понял?

Дудин молча кивнул. Майор вновь огляделся вокруг и, взяв лейтенанта за отворот шинели, притянул его ухо поближе к своим, разящим чесноком, губам.

— Как стемняет, ты смотайся в депо. Я с мужиками договаривался. Они должны буржуйки изготовить. Дам тебе пару бойцов нетрепливых. Они в полу теплушек втихаря дырки наделают. Для отхожего места, — пояснил майор.

Дудин, в знак благодарности, молча схватил двумя руками пухлую ладонь майора и трижды потряс её.

— Спасибо!

— Рад, что остались ещё люди, — хлопнул ладонью по плечу лейтенанта майор и они зашагали в сторону вокзала.

— Товарищ майор, мне бы с зубом что-нибудь порешать. Болит, спасу нет.

— Решим, — не останавливаясь кинул через плечо майор...

Документы были уже оформлены, и Дудину оставалось только расписаться в приёмке спецконтингента. Измученный подагрой подполковник, чей возраст был далеко за пятьдесят, махнул рукой на папку, лежавшую на столе, и прокашлял:

— Забирайте, милок, и в путь! Желаю, чтобы в дороге Вам как можно меньше пришлось составлять акты списания. Пусть доедут, сердешные

Дудину стало как-то не по себе от этих слов. Смертей он повидал на фронте немало, но представить, что он будет списывать как естественные потери в пути мирных граждан, своих соотечественников, совсем не укладывалось в его неочерствевшем уме.

Посадка ещё продолжалась, когда офицер подошёл к составу. В толпе серой, однородной массы взгляд выхватил немолодую женщину, пытавшуюся укутать в пазухе своего куцего пальтишка свёрток с маленьким ребенком. Ветер порывисто кусал незащищённые части тела. Женщина отворачивалась от ветра, прижимаясь к стоявшему впереди мужчине, но непогода не жалела новорождённую жизнь.

— Не доедет до места, — услышал Дудин сзади грубый, густой голос.

Рядом стоял немолодой старшина.

— Не понял Вас, товарищ старшина? — обратился к незнакомцу лейтенант.

— Старшина Махонин, — козырнул мужчина и вновь посмотрел в сторону вагона.

— Не доедет, малец, говорю. Повидал я их, сердешных, товарищ командир. Не первый это мой состав. Наверняка говорю, дитё не довезут. Где-нибудь без холмика в пути останется.

Дудин внимательно посмотрел на старшину и задумался.

«Кто он, этот старшина? Подослали, или есть в нём что-то от человека, искреннее?»

— И что, неужели нельзя помочь женщине?

— Эх! Това-арищ лейтенант! Им всем помогать надо. Из каждой теплушки до расселения дотянут, хорошо если процентов семьдесят, а то и того меньше. Смотря какие граждане достались нам. Ежели трухлявые, то будем хоронить на каждом перегоне. Ей бы, бабёнке, дитя кому скинуть.

Дудин ещё раз проверил глаза старшины. Они были чистыми, открытыми.

— Вы, Махонин, вот что, сходите в депо. Там, не особо распространяясь, получите у рабочих «буржуйки». Найдите возможность доставить их неприметно в теплушки.

— Товарищ майор нам с Заварзиным ужеобъяснил, товарищ лейтенант. Не сомневайтесь, всё сделаем. И «нужник» справим с крышкой, чтоб закрывали и не задувало им на ходу. И печки доставим, установим, дров занесём.

Старшина махнул рукой стоявшему в стороне крепкому, рябому солдату и зашагал с ним в сторону депо. Дудин, оглядевшись вокруг, подошёл к женщине. Она испуганно накрыла полой пальто плачущий кулёк.

— Не бойтесь, мамаша. Не со злом я к Вам. Я хочу, чтобы Ваш ребёнок остался жив. Подумайте, а потом дадите ответ. Как поймёте, что больше уже не можете поддерживать ребёнка, сообщите солдатам. На одном из перегонов я подойду к Вам. Вы укутаете малыша во что сможете, как можно теплее, и отдадите его мне. Я положу его на железнодорожную насыпь. Обходчик узелок обязательно увидит и подберёт. Пусть Вы дальше поедете без Вашего ребенка, но зато он останется жить, а не будем его хоронить где-нибудь у дороги в Сибири. А там, как Бог положит. Глядишь и найдётесь со временем. Подумайте. Это для него хоть какой, но шанс. Я Вас не тороплю.

Дудин, не дожидаясь возражений потерявшей самообладание женщины, пошёл вдоль состава дальше.

Дощатые пол и стены теплушек впитывали запах пота и горя. Народ дышал этой болью и выдыхал своё несчастье...

* * *

Звук убегавшего в даль поезда всё глуше и всё менее отчётливо звенел в остывавших рельсах.

Кузьмич потёр шерстяной вязаной варежкой примороженную щёку, выцепил острым глазом едва заметную в снежной круговерти тусклую точку удалявшегося на последнем вагоне фонаря, проводил его ещё с минуту взглядом и пошёл в домик обходчика. Тонкий, едва различимый, словно мяуканье котёнка, писк ткнулся в ухо Кузьмича и пропал.

«До следующего поезда три часа. Надо дремануть, а то с устатку чёрти чё мерещится», — пробурчал себе под нос мужик, но звук вновь долетел со стороны дорожного полотна.

«От веть ё-тить! Мёрзко лазить по снегу!» — гудел недовольно себе под нос обходчик, между тем, основательно уминая валенками сыпучую армаду снежинок, двинулся туда, откуда доносилось что-то непонятное.

Апрель категорически не желал радовать весенним теплом. Зима боролась. Температуры крутились около двенадцати-шестнадцати градусов мороза, и колючие бураны нет-нет да накрывали округу Барабинска.

Позёмка тонкими струйками обтекала пищавший свёрток, старалась отдельными колючками снега заглянуть под тряпьё, потеребить розоватое тельце, порезвиться вдоволь.

— Свят, свят, свят! Эт чё ж такое? — оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть того, кто положил орущий кулёк, Кузьмич на минуту отступил в сторону.

— Никак дитё?! Твою, ё-тить! Чё ж делать-то? От ить, суки, ё-тить! С поезду кинули.

Свёрток пищал и требовал защиты от наглых снежных струй, которые дружно атаковали все дырки ветхой фуфайчонки, в которую он был укутан.

Кузьмич поднял ребёнка, сунул его под распахнутый тулуп, нежно прижал к груди.

«Ух, холодный», — и, бормоча что-то несвязное, зашагал к домику.

Мария уже забеспокоилась, влезла в шубейку и нехотя вышла навстречу кусачей непогоде.

— Нико-ола-а!

— Чё горло дёрешь? От он я! — вынырнув из снежной пелены, буркнул Кузьмич.

— Да уж поезд-то когда прошёл, а тебя всё нет и нет. Уж не случилось ли чего, думаю? — оправдываясь затрещала Мария, распахивая перед мужем дверь.

— Случилось, мать, случилось. Чё и делать, и как быть ума не приложу, — отозвался обходчик, окунувшись в долгожданное тепло.

— Ай?

— Ай, ай! Разайкалась. Вот, гляди! — Кузьмич распахнул пазуху у тулупа и достал маленький, мокрый свёрток.

— Чегой-то? — приблизилась к столу Мария.

— Дык, ребятёнок, знать! На скате сыскал. Иду, а он пишшит на всю округу. Думал, умом тронулся, старый, — Кузьмич хохотнул, расстегнул фуфайку, в которую был упакован ребёнок, и стал разбирать самодельные пелёнки.

— О, деваха! Ишь, схудала как. Исть, поди ты, хочет, а, мать? — старик запустил пятерню в поредевшие с годами кудри.

— Чем кормить-то её будем?

Муж с женой замерли над малышкой и молча её разглядывали. Девочка была ухоженной, светленькой, но сильно исхудавшей.

— Ну, помереть уж точно не дадим. Что-нибудь да придумаем! Отец, тут бумага какая-то, — ткнула пальцем в небольшой листок, лежавший в пелёнках, Мария.

Кузьмич осторожно расправил мокрую бумажку.

— Ма... Маса...ари Ленна, — обходчик опустил руку с запиской и уставился на свою находку. — Масаари, значит, ё-тить.

— Всё, что ли? Больше ничего? — заглядывала в писульку жена.

— О, цифири какие-то. Рожденье прописали.

— Та-ак! — не обращая внимания на Марию, скрёб бороду Егор.

— Знать, эстоны прогнались в поезде. О как, мать. Масаари. Видала?

— Скинули, что ли? — кусая концы платка, перекрестилась женщина.

— Решили, что так дитё спасут. На людей понадеялись, ё-тить! Делать-то чего будем, мать?

— Ой, я прям и не знаю, — хлопнула ладонями об подол Мария. — Не кинешь ить, дитё всё же. Пусть у нас живёт. Поднимем, отец.

Кузьмич, в который раз за последние полчаса, поскоблил пятернёй затылок, отошёл к печке, свернул цигарку, прикурил. Затянулся пару раз, разгоняя ладонью дым, сплюнул на бычок и подошёл опять к столу.

— Так-так! Вот как, мать. Слушай и запоминай. Будет она Масарина по фамилии. А по имени — Лена. Елена, стал быть. Людям говорить станем, что сестры твоей, Фени, ребёнок. Мол, мать преставилась, а мы и взяли дитя. Так тому и быть.

— Да как же-то, отец, метрики ить у девахи нет. А не то власти прознают?

— Цыц! Чё значит прознают? Мы её чё, прятать чё ли собираемся? В город поеду. До начальника милиции Попова дойду. Василич мужик правильный. Поймёт. Войдёт в ситуацию. Выправит метрику.

* * *

Василий видел, что Тихон сильно волнуется. Старец подошёл к печке и пошурудил кочергой потухшие угли.

— Чтобы ты понял правильно, я тебе объясню всё мирским языком. В семьдесят восьмом году Евсей с Елизаром на Чуйском тракте едва не попали под камнепад. Они видели, как обвал смёл с дороги горбатый «Запорожец». Машина перевернулась пару раз и застряла в каменных нагромождениях, докатившихся до реки. Задняя часть была в воде, а передок камни держали на берегу. Стёкла разбились и через салон бежала вода. Водитель и женщина-пассажир на переднем сиденье были уже мертвы, когда Евсей с Елизаром спустились. Больше в машине никого не было. А вот метрах в двух, на берегу, лежал небольшой кулёк и в нём кто-то пищал. Евсей в нём обнаружил дитя...

Тихон опять принялся шурудить кочергой золу.

— В сумочке у женщины нашли документы. По свидетельству о рождении Евсей понял, что погибшая была Масариной Еленой Николаевной. По мужу — Свиридова. Свидетельство малого чада Евсей забрал с собой. Ну и девочку, понятно, тоже забрали.

Старец вновь замолчал. Пауза длилась минут пять.

— Жены у меня не случилось по жизни. Нет, я не затворник какой в этом вопросе. Когда ещё молод был, появлялись в селении женщины. Но ни одна не осмелилась связать свою жизнь со мной. Они нашли своё счастье с другими мужчинами нашей общины. Так и остался я один. А тут... Эта девочка... Я сразу же решил, что она будет моей дочкой. Я не осуждал Евсея с Елизаром за то, что они не отдали властям ребёнка... Что бы её ждало? Детский дом?

Василий шевельнулся и тихонько кашлянул в кулак.

— Что? — уткнулся взглядом в Шилова Тихон.

— Возможно, у девочки были родственники, которые могли бы её удочерить.

— Может быть... Но здесь Анисья не обделена любовью, лаской и заботой... Этот грех я отмолил сполна... Хочу я, Василий, чтобы и впредь дочь моя не страдала.

Василий встал и оправил рубаху.

— Отче, я могу заверить Вас, что сделаю всё зависящее от меня, чтобы в жизни Анисьи были только светлые дни и ничто не печалило её сердце и лицо...

Устимка ждал у избы старца и, изнемогая от нетерпения, приплясывал рядом с ловейкой Василия.

— Ну айда, Устим Савватеич, —приобняв мальчишку, Василий закинул на плечо ремень карабина и они пошагали в сторону горы, за которой пряталось не глубокое, но чистое и зарыбленное озеро с удобными подходами к берегам.

-------------------------------------------------------------------------

[1]Цирик —охpанник, надзиpатель.