БЕСконечный город. «Украденное алиби»

Глава 1. Денег Нет, Алиби Тоже

Денег у меня не было.

Это не новость, а скорее постоянная погода в моей жизни. Иногда она переходила в ливень из счетов, иногда в легкую морось из напоминаний, но солнце финансового благополучия над моим бюро не вставало так давно, что я начал подозревать его в переезде в другой район. Возможно, в богатый. У солнца, в отличие от меня, хватало на дорогу.

Я сидел за столом, который когда-то был солидным. Потом он стал старым. Потом опытным. Сейчас он находился в той благородной стадии, когда мебель уже не ломается, а философски расходится по швам. На столе лежали три счета, два предупреждения, одна квитанция за магическое отопление и записка от домового инспектора, утверждавшая, что в моем помещении завелась задолженность.

Я перечитал записку еще раз.

Задолженность действительно завелась. Я даже знал, где она спала: в левом нижнем ящике, рядом с неоплаченными штрафами и маленьким мешочком медных кругляшей, который я берег на черный день. Черный день наступал каждое утро, поэтому мешочек давно похудел и теперь звякал так жалобно, будто хотел подать на меня в суд за ненадлежащее содержание.

На двери, отделявшей мое бюро от лестницы, висела табличка: «Не мое дело».

Это было название.

К сожалению, клиенты редко понимали юмор с первого раза. Некоторые понимали со второго, а некоторые только тогда, когда я называл цену. Большинство на этом месте решало, что дело действительно не мое, и уходило искать кого-нибудь дешевле, моложе или хотя бы с ковром. Ковра у меня не было. Молодость тоже ушла без предупреждения и не оставила адреса.

Мне было около сорока. В БЕСконечном городе это означало: достаточно стар, чтобы не верить объявлениям метро, и достаточно молод, чтобы иногда на них попадаться.

Я занимался частным сыском. Брался почти за все, кроме поиска смысла жизни, возвращения потерянной чести и семейных споров о наследстве, где одна из сторон уже прокляла другую через нотариуса. Последнее было не принципом, а вопросом здоровья. Нотариальные проклятия плохо снимались и хорошо держались на обуви, одежде и на всем остальном, к чему только могли прицепиться.

В тот день я пытался решить, какой счет оплатить первым: за свет, за отопление или за лицензию на вывеску. Вывеска, как утверждало уведомление, занимала «общественное внимание» и поэтому облагалась внимательным сбором. Я уже хотел написать жалобу, но вспомнил, что жалобы тоже облагались сбором, если были достаточно убедительны.

В дверь постучали.

Я посмотрел на счета. Счета посмотрели на меня. У них был вид документов, которые надеялись на чудо.

— Войдите, — сказал я.

Дверь открылась осторожно, как будто снаружи стоял человек, который не доверял не только мне, но и петлям. В комнату просунулся нос. За носом появился его владелец: худой, узкоплечий, с большим воротником, маленькой шляпой и выражением лица, какое бывает у людей, которые всю жизнь честно подписывали бумаги, а потом одна из бумаг подписала их в ответ.

Он оглядел бюро. Стол, два стула, шкаф с делами, окно с видом на стену соседнего дома и мою табличку на двери изнутри, где надпись выглядела еще более убедительно.

— Это сыскное бюро? — спросил он.

— Если вы пришли за коврами, то нет.

Он моргнул.

— Я пришел к Гарсу.

— Тогда вам повезло. Я сегодня почти он.

— Почти?

— До первого платежа все люди немного не те, кем кажутся.

Он снял шляпу, прижал ее к груди и шагнул внутрь. На вид он был из тех, кто извиняется перед стулом, если сел на него слишком резко. На манжете его пиджака поблескивала бронзовая булавка ломбарда: круглая, с крошечным замком и надписью «Временно ваше».

Ломбард «Временно ваше» я знал. Хорошее место, если вам срочно требовались деньги и вы готовы были оставить в залог что-нибудь менее важное, чем правая рука, но более ценное, чем достоинство. Там принимали часы, амулеты, родовые кольца, проклятые сервизы, говорящие зеркала с дурным характером и семейные тайны в запечатанных конвертах. Семейные тайны ценились плохо, потому что большинство из них оказывалось дешевыми и с пятнами.

— Садитесь, — сказал я.

Он сел на край стула, будто боялся, что тот предъявит счет.

— Как вас зовут?

— Пликс. Младший оценщик третьего стола ломбарда «Временно ваше».

— Третьего стола?

— Первый оценивает драгоценности, второй — проклятые предметы, третий — все, что спорит с оценщиком.

— Вы часто спорите с имуществом?

— Только по службе.

Я взял чистый лист. Это была роскошь, но клиент выглядел достаточно испуганным, чтобы заслужить официальный вид.

— Что у вас случилось, Пликс?

Он сглотнул.

— У меня украли алиби.

Я приготовился записывать, но не стал портить бумагу раньше времени. Иногда лучшая профессиональная реакция — дать глупости самой постоять в комнате. Если она не падает, значит, возможно, перед вами не глупость, а начало дела.

— Повторите, — попросил я.

— У меня украли алиби.

— Обычно люди приходят ко мне, чтобы его найти.

— Я тоже так думал. Но...

Он сказал это с таким несчастным достоинством, что я не стал улыбаться. Частный сыщик живет не только на деньги, но и на способность вовремя не испортить клиенту драму.

— Начнем с простого, — сказал я. — Вас в чем-то обвиняют?

Пликс кивнул.

— В краже сейфа.

— Содержимого сейфа?

— Нет.

— Тогда сейфа?

— Да.

— Целиком?

— Он самозапирающийся.

— Это не ответ.

— Для него ответ. Он всегда так говорил.

Я откинулся на спинку стула. Спинка скрипнула с таким укором, будто тоже хотела участвовать в беседе.

— Вы украли самозапирающийся сейф?

— Нет!

— Хорошо. Это была проверка. Люди, которые украли сейф, часто отвечают «какой именно».

Пликс побледнел.

— У нас их один.

— Тем хуже для статистики. Рассказывайте.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Руки у него дрожали, и лист шелестел, как мышь, которой объявили налог на сыр. Я взял бумагу. Это было уведомление о внутреннем расследовании ломбарда. Вверху стояла печать «Временно ваше», снизу — подпись старшего управляющего, а посередине сухим канцелярским языком сообщалось, что младший оценщик Пликс временно отстранен от работы в связи с исчезновением сейфа номер один, именуемого в документах «имущество постоянного хранения, самозапирающееся, самоуверенное».

— Самоуверенное? — спросил я.

— Он настоял.

— Сейф?

— Он вел собственную книгу жалоб.

Я дочитал. Время исчезновения: между девятью и десятью вечера. Место: зал хранения ломбарда. Доступ: три ключа, две печати, одно устное согласие сейфа, заверенное дежурным замком. Подозреваемый: Пликс, поскольку имел один из ключей, дежурил днем, спорил с сейфом накануне и был упомянут в последней записи книги жалоб.

— Что за запись?

Пликс зажмурился.

— «Если меня украдет Пликс, я предупреждал».

Я посмотрел на него.

— Вы часто доводите мебель до пророчеств?

— Это была не мебель, это был сейф.

— Простите. Не хотел оскорбить его социальное положение.

Пликс сжал шляпу так, что ее поля сложились внутрь.

— Я не крал его, господин Гарс.

— Просто Гарс.

— Да, господин просто Гарс.

— Нет. Просто Гарс.

— Простите.

Он был так искренне напуган, что с ним трудно было сердиться. Даже город, вероятно, стыдился бы. Хотя город редко упускал случай взять плату за стыд.

— Где вы были между девятью и десятью? — спросил я.

— На лекции.

— О чем?

— «Основы честной оценки проклятых предметов».

— Звучит как вечер, ради которого стоит украсть сейф, лишь бы не идти.

— Я был там! — Пликс подался вперед. — Я точно был. В третьем ряду, справа от прохода. Лектор читал про сосуды с остаточным злопамятством. Потом показывал чайник, который с каждым кипячением снижает залоговую стоимость кухни. Я задавал вопрос.

— Какой?

— Можно ли считать проклятие дефектом, если покупатель сам его просил.

— Хороший вопрос.

— И лектор сказал, что хороший. То есть... я помню, что он сказал. Но теперь он говорит, что такого вопроса не было.

Я сделал первую запись.

— Кто еще вас видел?

— Двенадцать человек. Должны были видеть. Старший оценщик второго стола, две ученицы с курсов, хранитель каталога, женщина в зеленом платке, мужчина с очень упрямой бородой...

— Борода была упрямее мужчины?

— Намного. Она занимала еще полместа рядом с ним.

— И все они теперь вас не помнят?

— Они помнят лекцию. Помнят третий ряд. Помнят, что справа от прохода кто-то кашлял.

— Вы кашляли?

— У меня аллергия на остаточное злопамятство.

— Удобно.

— Но они не помнят меня.

Он произнес последнее почти шепотом. Вот тут в комнате стало тише. Не потому, что история стала правдоподобной. Наоборот. Она стала слишком неправдоподобной, чтобы быть обычной ложью.

Обычная ложь любит простоту. «Я был дома». «Я спал». «Я не знал». Ложь экономна, потому что у нее маленький бюджет. Пликс принес мне историю с лекцией, бородой, чайником, двенадцатью свидетелями и самозапирающимся сейфом, который заранее подозревал оценщика в будущей краже. Это было либо безумие, либо БЕСконечный город в хорошем настроении.

Разница между ними обычно выяснялась после аванса.

— Документы посещения были? — спросил я.

— Да. На лекции ставили магическую отметку. Для учета повышения квалификации.

— И?

Пликс вытащил второй лист.

— Вот.

Ведомость посещения была аккуратной. Слишком аккуратной. В списке значились двадцать семь имен, каждое с маленькой светлой точкой подтверждения напротив. На месте, где должен был быть Пликс, стояла пустая строка. Не зачеркнутая, не стертая, не испорченная. Просто пустая, будто бумага никогда не слышала о нем и не собиралась начинать.

— Кто вел ведомость?

— Автописец.

— Старый?

— Новый.

— Тогда он должен был ошибаться чаще.

Пликс жалко улыбнулся. Юмор до него дошел, но сил отвечать не было.

— Я ходил к устроителям. Они сказали, что мест нет не только в списке, но и в памяти зала.

— Память зала?

— Лекционная аудитория сохраняет общий отпечаток слушателей. Чтобы спорные зачеты не подделывали.

— И отпечаток?

— Там есть третий ряд. Есть кашель. Есть свободное место справа от прохода.

— Свободное.

— Да.

Я положил ведомость рядом с уведомлением ломбарда. Две бумаги смотрели друг на друга как дальние родственники на похоронах: вроде связаны, но говорить не о чем.

— А вы уверены, что не перепутали день?

Он выпрямился.

— Я младший оценщик третьего стола, господин Гарс. Я могу перепутать цену, если предмет меня убеждает. Я могу перепутать проклятие с характером владельца. Это часто одно и то же. Но я не путаю лекции. За них доплачивают к жалованию.

Это был сильный довод. Люди забывают любовь, долги и собственные обещания, но редко забывают то, за что им доплачивают.

— Сколько вам доплатили бы?

— Три серебряных и право не дежурить в субботу.

— Ради субботы люди совершали и худшее.

— Я был на лекции.

Я кивнул.

— Допустим. Что пропало вместе с сейфом?

Пликс замялся.

— Это сложно.

— Если бы было просто, вы бы пришли к кому-нибудь с ковром.

— В сейфе хранились вещи, которые нельзя было хранить в обычных сейфах.

— Потому что они опасны?

— Потому что они обижаются.

— На что?

— На недоверие.

Я вздохнул. Вещи, которые обижаются на недоверие, обычно заслуживают его в первую очередь.

— Список есть?

— У управляющего.

— Вы его видели?

— Только общий: семь запечатанных ячеек, два зеркальных договора, один зуб неизвестного права собственности, браслет невозвращенного обещания и коробка без ярлыка.

— Коробка без ярлыка — это всегда плохо.

— Почему?

— Потому что, если на коробке нет ярлыка, значит, кто-то решил, что ярлык страшнее содержимого.

Пликс посмотрел на меня так, будто я подтвердил его худшие ожидания и добавил к ним проценты.

Я встал и подошел к окну. За стеклом виднелась стена соседнего дома. На стене висел рекламный плакат магического метро: «До любой станции — почти всегда туда». Мелким шрифтом внизу было добавлено: «Администрация не отвечает за прибытие пассажиров в смысловом, юридическом и семейном отношении».

Метро в БЕСконечном городе было удобным, если не задавать ему вопросов. Оно связывало районы, которые иначе пришлось бы обходить неделями, месяцами или по завещанию. Большинство горожан пользовалось им каждый день и относилось к этому как к погоде: ворчали, платили и надеялись не попасть на ветку, где контролеры проверяют не билет, а жизненные решения.

— Вы ехали на лекцию метро? — спросил я.

Пликс моргнул.

— Да.

— Какая линия?

— Центральная до Узловой, потом пересадка на Серую.

— Билет сохранился?

Он полез в карман и достал тонкую полоску плотной бумаги. Билеты метро любили выглядеть старомодно. Это внушало пассажирам мысль, что город хотя бы делает вид, будто понимает, куда их отправляет.

Я взял билет.

Отправление: станция Ломбардная.

Пересадка: Узловая.

Назначение: Лекторий Третьего Согласия.

Время входа: восемь двадцать две.

Время выхода: пусто.

Я поднял взгляд.

— Вы вышли?

— Конечно.

— Билет так не считает.

— Но я был на лекции!

— Билет считает, что вы вошли в метро и никуда не вышли.

Пликс побледнел еще сильнее. Я не знал, возможно ли это с медицинской точки зрения, но он старался.

— Значит, я все еще в метро?

— Нет. Вы сидите в моем бюро и портите стул волнением.

— Тогда почему...

— Потому что кто-то не стер ваш день целиком. Он вынул из него подтверждения. Свидетели помнят место без вас. Ведомость помнит строку без имени. А билет помнит вход без выхода.

Я сказал это и сам услышал, как фраза легла в воздух. Не объяснение, но форма объяснения. Иногда дело начинается именно так: не с ответа, а с контура пустоты.

Пликс смотрел на меня так, будто я уже спас его, хотя я всего лишь назвал яму ямой.

— То есть вы мне верите?

— Я верю бумагам, когда они врут одинаково.

— Они врут?

— Нет. Вот что неприятно.

Он снова сжал шляпу.

— Вы возьметесь?

Я посмотрел на счета. Потом на билет. Потом на Пликса. Потом снова на счета. Профессиональная этика подсказывала, что нельзя брать дело только потому, что клиент пришел в момент финансовой гибели. Личная практика подсказывала, что профессиональная этика редко платит за отопление.

— Аванс, — сказал я.

Пликс оживился и достал кошелек.

Кошелек был маленький, потертый и такой грустный, что мой мешочек медных кругляшей мог бы с ним подружиться. Пликс вытряхнул на стол четыре серебряных, девять медных и одну плоскую монету с дыркой посередине.

— Это не наша монета, — сказал я.

— Она сама пришла.

— К вам?

— В сдаче.

Я взял монету с дыркой и посмотрел на свет. Сквозь отверстие была видна моя дверь и табличка «Не мое дело». Табличка смотрелась как совет. Я же, как обычно, не собирался ему следовать.

— На первый день хватит, — сказал я.

Пликс выдохнул.

— Что мне делать?

— Ничего героического. Не бегите, не прячьтесь, не пытайтесь доказать невиновность людям, которым за сомнения не доплачивают. И не разговаривайте с сейфами, если они вдруг начнут с вами связываться.

— Но сейф украден.

— Тем более. Украденные сейфы часто становятся общительнее.

Он кивнул так серьезно, будто я сообщил важное профессиональное правило. В БЕСконечном городе проблема была не в том, что люди верили в странные вещи. Проблема была в том, что многие странные вещи верили в людей первыми.

Я спрятал аванс в ящик, где задолженность уже потирала руки, и взял плащ.

— Мы идем в ломбард? — спросил Пликс.

— Сначала на лекцию.

— Почему?

— Потому что украсть сейф трудно. Украсть лекцию из человека — интереснее.

— Но лекция уже закончилась.

— Зато последствия, как обычно, задержались.

Лекторий Третьего Согласия находился в среднем районе, который официально назывался Образовательным, а неофициально — местом, где люди платили за право узнать, насколько они были неправы до этого. Добраться туда пешком можно было за два часа, если не сворачивать, не останавливаться и не спорить с уличными указателями. Указатели в том районе имели педагогический уклон и любили задавать встречные вопросы.

Мы спустились по лестнице. На втором пролете соседка госпожа Мерва выглянула из двери. Она торговала сушеными предсказаниями и свежими слухами, причем слухи у нее сбывались чаще.

— Гарсик, — сказала она.

Я закрыл глаза на полсекунды.

— Гарс.

— Конечно, милый. Гарсик, к тебе опять клиент?

— Нет, это алиби пришло забрать сдачу.

Пликс дернулся.

Госпожа Мерва прищурилась.

— Алиби нынче беспокойные. У Тирры с третьего этажа вчера муж потерял алиби на карточный вечер.

— И где оно нашлось?

— У соседки.

— Это не алиби, это улика.

— Я ему так и сказала.

Она посмотрела на Пликса, на его шляпу, на меня, потом на мою дверь, которую я запирал на ключ, потому что замок без ключа начинал скучать и щелкать в неподходящие моменты.

— Ты за квартиру когда заплатишь?

— Как только расследую преступление против платежеспособности.

— То есть никогда?

— Вы недооцениваете мой оптимизм.

— Я его в прошлом месяце сушила. Плохо хранится.

Мы вышли на улицу под ее довольное фырканье. Пликс шагал рядом и старался не задавать вопросов. Это редкое качество у клиента, и я сразу начал подозревать, что надолго его не хватит.

— Почему она назвала вас Гарсиком? — спросил он через десять шагов.

Надолго не хватило.

— Потому что некоторые люди не ценят жизнь.

— Это ваше полное имя?

— Это ошибка прошлого.

— Но звучит...

— Пликс.

— Да?

— Вы хотите, чтобы я нашел ваше алиби?

— Очень.

— Тогда не ищите мое детство.

Он кивнул и замолчал. Умный клиент. Возможно, временно.

Мы свернули к метро. Ближайшая станция называлась Ломбардная, потому что в этом городе даже подземка любила напоминать людям об их финансовом положении.

Сама станция пряталась между лавкой потерянных ключей и конторой срочного составления оправданий. Над входом в метро висела светящаяся надпись: «Пассажиры без направления оплачивают двойной тариф». Ниже кто-то приписал мелом: «Пассажиры с направлением тоже». Это была одна из тех городских правд, за которые лицензию не выдавали, чтобы потом было проще штрафовать.

Мы спустились вниз.

Метро пахло озоном, мокрым камнем и чужой спешкой. На стенах шевелились схемы линий. Они перестраивались, пока на них смотрели, и делали вид, что так и было. Центральная линия сияла уверенной золотой полосой. Серая, как всегда, выглядела так, будто ее нарисовали после тяжелого разговора с бухгалтером.

У турникетов сидел контролер. Вернее, над турникетами висела его верхняя половина, потому что нижняя, по словам таблички, находилась на обеде. Контролер листал журнал нарушений и скучал.

— Билеты, — сказал он.

Я показал свой жетон разового проезда. Пликс показал тот самый билет.

Контролер взял билет двумя пальцами, поднес к глазам и нахмурился.

— Неполный выход.

— Я вышел, — сказал Пликс.

— Не ко мне претензии. Я не составлял вашу биографию.

— Нам нужно проверить запись прохода, — сказал я.

Контролер посмотрел на меня.

— Основание?

— Частное расследование.

— Справка?

— Клиент.

— Клиенты не являются справками.

— Смотря какие клиенты.

Пликс попытался выглядеть справочно. Получилось тревожно.

Контролер вздохнул и ткнул пальцем в маленькое окошко рядом с турникетом.

— Архив проходов. Три медных за запрос, пять — если хотите получить ответ, семь — если хотите получить ответ по своему вопросу.

— А за правду?

— Это не к нам. Район другой.

Я заплатил семь. Задолженность в моем ящике, наверное, почувствовала это на расстоянии и заплакала.

Окошко открылось. Внутри сидела женщина с серебряной линзой вместо левого глаза. Перед ней лежали карточки проходов, каждая тонкая, как чужое оправдание.

— Время? — спросила она.

— Восемь двадцать две, станция Ломбардная. Пассажир Пликс, младший оценщик.

— Документ?

Пликс протянул служебную карточку.

Женщина провела карточкой над стеклянной пластиной. Пластина вспыхнула, кашлянула и показала силуэт Пликса. Потом силуэт дернулся, распался и превратился в пустое место в форме человека.

— Любопытно, — сказала женщина.

Я не любил, когда служащие говорили «любопытно». Обычно это означало, что платить придется еще.

— Что там?

— Вход есть. Пассажир не определен.

— Но силуэт был.

— Было место, где должен быть силуэт.

— Это разные вещи?

Она подняла на меня линзу.

— Если вы видите дырку в стене, вы говорите, что это окно?

— В некоторых районах да.

— Не в моем.

Она вытащила карточку прохода и положила на стойку. На ней был отпечаток: пустой контур человека, рядом время входа и маршрут до Узловой. Дальше линия обрывалась так чисто, будто ее откусили.

— Выхода нет, — сказала она. — Пересадки нет. Нарушения нет.

— Почему нет нарушения?

— Чтобы было нарушение, должен быть нарушитель.

Пликс тихо пискнул.

Я взял карточку, не касаясь светящегося края.

— Можно копию?

— Уже сделали.

— Я не просил.

— Поэтому она честная.

Я заплатил еще два медных за честность, хотя всю жизнь подозревал, что она должна стоить дешевле.

Когда мы отошли от окошка, Пликс выглядел так, будто его постепенно вычеркивали из собственного лица.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс, что это значит?

Я посмотрел на карточку. На пустой контур. На чистый обрыв маршрута.

— Это значит, что у вас не просто украли алиби.

— А что?

— Кто-то взял все места, где мир должен был подтвердить: «Пликс был здесь», и заставил их сказать: «Здесь было место для Пликса».

— Зачем?

— Хороший вопрос.

— У вас есть ответ?

— Пока нет. Но у нас есть начало.

В этот момент над платформой щелкнуло объявление. Голос метро был вежливым, усталым и слегка влажным, как полотенце в дешевой бане.

— Уважаемые пассажиры. Поезд Центральной линии до станции Узловая прибывает через три минуты. Просьба не забывать личные вещи, детей, направления и подтвержденное присутствие.

Пликс медленно повернул ко мне голову.

— Оно всегда так говорит?

— Нет.

— Это плохо?

— Для начала дела — отлично.

Поезд вошел на станцию без звука. Двери открылись. Из вагона вышли люди, запах дождя и один раздраженный чемодан. На мгновение в стекле двери отразился я: плащ, усталое лицо, глаза человека, который только что продал спокойный день за четыре серебряных, девять медных и сомнительную монету с дыркой.

За моей спиной отражался Пликс.

А рядом с ним, там, где в стекле должно было быть пустое пространство платформы, стоял еще один контур. Человеческий. Прозрачный. Без лица.

Он поднял руку и приложил палец к месту, где должен был быть рот.

Потом двери мигнули, отражение дернулось, и контур исчез.

Пликс ничего не заметил. Он смотрел на поезд, как человек, который надеется, что транспорт хотя бы не станет свидетелем обвинения.

Я спрятал карточку прохода во внутренний карман.

— Пликс.

— Да?

— На лекции справа от вас было свободное место?

— Нет. То есть... теперь говорят, что да.

— А кто должен был сидеть слева?

— Женщина в зеленом платке.

— Хорошо. Сначала Лекторий, потом женщина в зеленом платке.

— А сейчас?

Я вошел в вагон.

— Сейчас проверим, помнит ли метро, кого оно потеряло.

Двери закрылись. Поезд тронулся. На схеме над выходом вспыхнула Центральная линия, потом Серая, потом на долю секунды между ними проступила тонкая бледная черта без названия.

Я успел прочитать только одну букву.

О.

Потом схема мигнула и снова стала обычной. Почти обычной. В БЕСконечном городе слово «почти» было тем крючком, на котором обычно висело все остальное.