- -
- 100%
- +
© Юрий Ямилов, 2026
ISBN 978-5-0070-7278-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Любить не плоть, а то, что потеряли»
Как дышать врозь одним воздухом?
Пролог
Страницы открываются. Вместе с ними открывается пространство, которого секунду назад не было. Воздух становится чуть плотнее, тени в углах — глубже, тишина перестаёт быть просто отсутствием звуков.
Тот, кто читает эти строки, ещё не знает, куда они ведут. Может быть, текст сам нашёл его — случайная ссылка, забытый файл, чужой голос в наушниках. Слова умеют находить своих читателей, и никто не знает как. Но если эти строки попались на глаза — значит, в этом есть необходимость.
В этом повествовании можно увидеть женщину, которая не может заставить себя вымыть тарелку. Мужчину, который смотрит в окно и думает о той, кого никогда не встречал. Адама и Еву — не в раю, а в чужой памяти. Предательство, которое было не предательством, а любовью. Смерть, которая была не концом, а началом.
Где-то между этими строчками можно увидеть и себя. Не обязательно сразу. И не обязательно смотреть в упор.
Настя уже зашла в квартиру. Она сбросила туфли у порога и, не зажигая света, прошла на кухню. Можно войти вместе с ней. Можно остаться на пороге. Никто не будет настаивать.
Если кто-то дочитает до конца, он, возможно, заметит: текст не закончился. Он просто перешёл в другое состояние — в мысли, в сны, в дыхание. И если вернуться к первой странице, она будет выглядеть иначе. Не потому, что изменились слова. А потому что изменился тот, кто их прочитал.
Часть первая. Кухня
Она сняла туфли у порога, не зажигая света, и прошла на кухню. Левая туфля была стоптана на каблуке — она это заметила, когда ставила их в ряд, и подумала, что надо отдать в ремонт, но теперь некому напомнить.
На кухне пахло остывшим жиром. Тарелка стояла на столе: гречка слиплась в ком, котлета была надкусана с одного бока, жир застыл белой матовой плёнкой, в которой размыто отражался жёлтый свет уличного фонаря. Настя села на табуретку, положила руки на колени и стала смотреть на эту плёнку.
Она вышла из здания суда около шести — сегодня рассматривали иск о разделе квартиры, и судья, уставшая и равнодушная, перенесла заседание на следующий месяц, потому что ответчик не явился. Из-за пробок добралась до дома только к восьми. Теперь было почти одиннадцать. Три часа она просидела на одном месте, не двигаясь, и за это время ни одна мысль не оформилась в слова. Только ощущение, что внутри что-то сломалось — не громко, не вдребезги, а так, как ломается пружина в старых часах: без звука, просто перестаёт держать.
Серёжа не доел утром. Сказал: «Я к папе хочу, у него нормальная еда», положил вилку и ушёл в школу. Она тогда не ответила. Стояла у плиты с лопаткой в руке и смотрела, как он застёгивает рюкзак, и думала: «Надо бы что-то сказать». Не сказала. Теперь он ночевал у отца, в чужой квартире, с чужой женщиной, которая, наверное, не забывает мыть тарелки вовремя.
Тишина в квартире была плотной. Холодильник включался с глухим рокотом — единственный звук, который нарушал покой, но не разрушал его, а только подчёркивал. За окном моросил дождь, мелкий, сибирский, бесконечный. Стекла запотели — она провела пальцем по одному из них, и на тёмном фоне осталась мокрая дорожка, которая через секунду снова затянулась.
Настя смотрела на тарелку и не могла заставить себя ни вымыть её, ни выбросить, ни просто убрать со стола. Раньше она всегда всё расставляла по местам: вилки — зубцами влево, книги — по алфавиту, жизнь — по расписанию. Теперь это умение исчезло. Она не знала, куда делось, но чувствовала, что оно покинуло её так же незаметно, как муж уходил из дома по утрам — не прощаясь, просто закрывая дверь.
Развод оформили неделю назад. Нет, не так: развод случился три года назад, в тот вечер, когда муж сказал: «Ты меня не слышишь, Насть. Ты вообще никого не слышишь». А неделю назад они просто поставили подписи. В ЗАГСе пахло хлоркой и чужими духами — сладкими, приторными, как сироп от кашля. Женщина в окошке сказала: «Поздравляю, вы свободны», — и улыбнулась профессионально, без тепла. Настя тогда хотела ответить: «Свобода — это когда есть к кому возвращаться», но промолчала. Молчание вообще стало её главным языком за последние годы.
Она взяла телефон. Экран был тёмным, в нём отражалось её лицо — бледное, с тёмными кругами. Она нажала на кнопку, и синий свет залил экран, растворив зеркальное изображение. Открыла приложение с аудиокнигами, ввела в поиск: «что послушать одинокой женщине». Выпали стандартные рекомендации — про счастье, про любовь к себе, про новые начинания. Всё мимо. Она пролистала дальше, и в самом низу заметила странное название:
«Светлый смех и горькая соль»
Она задержала палец. Ну, смех понятно. Соль понятно. Что тут непонятного? Название звучало так, будто автор очень старался сделать его глубоким, но перестарался. Детское какое-то, инфантильное. Ей даже стало немного жалко автора, который, судя по всему, захотел остаться неизвестным — ни имени, ни фотографии. Внизу мелким шрифтом: 2023. Никаких просмотров. Никаких отзывов. Три года книга висела в каталоге, и никто её не тронул.
Она уже хотела закрыть приложение, когда взгляд зацепился за подзаголовок — мелкий серый шрифт, почти незаметный на синем фоне:
«Как дышать врозь одним воздухом?»
Она сжала зубы. Просто от того, что вопрос вошёл слишком глубоко. В то самое место, которое ныло уже третий год. Которое она пломбировала, лечила, а оно всё равно болело. Сверху стояла пломба, ровная, белая, аккуратная — как будто всё было в порядке. Но под ней, у самого корня, зрела тихая, гнойная катастрофа.
От резкого сжатия она почувствовала зуб. Не воспоминание о боли, не метафору. Настоящий зуб в настоящей челюсти. Нарыв, который она не замечала — или делала вид — вдруг дал о себе знать. Пульсирующий, горячий, давящий. Как будто он ждал этого вопроса, чтобы отозваться. И отозвался — короткой, ослепляющей вспышкой, от которой мир качнулся.
Тело перехватило раньше сознания. Телефон выскользнул из внезапно вспотевшей ладони и глухо стукнулся о ковёр. Правая рука впилась в обивку дивана — ногти прорезали ткань и упёрлись в поролон. Левая, всё ещё сведённая судорогой, сжалась в кулак, и ногти вонзились в ладонь, оставив глубокие полумесяцы. Позвоночник выгнулся дугой, лопатки вдавились в спинку дивана. Из горла вырвался звук — не крик, не стон, а низкий, рвущийся рык, в котором не было ни слов, ни смысла, только чистая, животная реакция.
Мир схлопнулся до одной точки — у самого корня зуба, где воспалённый нерв бился в предсмертной агонии. И вдруг — одновременно и слишком поздно — что-то лопнуло. Гной вырвался наружу, и вместе с ним наступило облегчение. Густое, ледяное онемение поползло по дёснам, стекло по щеке, захватило язык, поднялось к скуле, растеклось по губам — и почти всё лицо стало чужим, ватным, нечувствительным. Вместе с болью ушло время. Вместе с болью исчезла и она сама — осталась только звенящая пустота, в которой, как эхо после удара, всё ещё дрожал вопрос:
«Как дышать врозь одним воздухом?»
Настя медленно разжала пальцы. На обивке дивана остались четыре глубоких следа — там, где ногти прорвали ткань. На левой ладони — четыре алых полумесяца, уже набухающих кровью. Она смотрела на них и не узнавала свои руки. Телефон валялся на ковре экраном вверх.
Она подняла его. Пальцы дрожали, но она нажала «скачать». Надела наушники, легла на диван.
Голос чтеца — женский, не молодой, с лёгкой хрипотцой и неправильным, почти домашним придыханием после «т» — произнёс:
«Они сидели на вершине холма. Не было ни холма, ни их самих — было только общее тепло, перетекающее из одного в другое, как дыхание…»
Настя закрыла глаза. И перестала чувствовать диван. Перестала слышать холодильник. Перестала помнить, что она — Настя, что ей тридцать, что она в разводе, что на столе стоит немытая тарелка. Вместо этого она ощутила мягкое, разлитое по телу ощущение — не физическое, а какое-то изначальное, как будто она лежит не в своей квартире, а внутри чего-то живого и большого, и рядом кто-то дышит в такт с ней.
Это было так странно и так правильно, что она не стала сопротивляться. Она просто отдалась этому чувству, как отдаются воде, когда учатся плавать. И провалилась.
Сначала ничего не было. А потом появился запах.
Запах был горьковатым и одновременно сладким — так пахнет полынь, если растереть её в ладонях в июльский полдень, когда солнце выжигает из травы все остальные оттенки. Настя не понимала, откуда она это знает — в Томске полынь почти не росла, только у бабушки в деревне, но бабушка умерла пятнадцать лет назад. И всё же запах был знакомым, как будто она помнила его ещё до своего рождения.
Потом пришёл звук. Не слова — музыка. Три ноты, одна за другой, и каждая значила: я-лю-блю. Музыка звучала не в ушах, а где-то глубоко в ней, и от неё расходилось то самое ощущение, из которого состоял этот мир.
Потом появился холм. Низкий, поросший травой, которую никогда не касалась коса. Небо над холмом было белым — не пасмурным, а именно белым, как будто ещё не решившим, каким ему быть. На холме сидели двое. У них не было имён, но Настя смотрела на них и чувствовала странное, необъяснимое узнавание. Девушка с тёмными волосами и родинкой над левой бровью — чужое лицо, чужое тело. И одновременно родное, близкое. А рядом с ней — мужчина. Он смотрел на девушку, и от его взгляда воздух становился теплее.
Они не говорили. Вместо слов между ними текли образы — яркие, как вспышки, и понятные без перевода. Девушка послала образ щекотки — и мужчина засмеялся, и смех его был льющимся сиянием, настоящим, струящимся из горла и падающим на траву, и трава там становилась зеленее.
«Ты глупый», — подумала девушка, и это прозвучало музыкой из тех самых трёх нот.
«А ты — сияние», — ответил он, и она ощутила это внутри, как живое тепло.
Настя во сне улыбнулась. Она не понимала, как это возможно — чувствовать чужую мысль, но сейчас это было так же естественно, как дышать. Ей казалось, что она всегда это умела и только забыла. Где-то далеко, на самом краю сознания, маячила мысль, что это просто сон, что сейчас она проснётся на диване, и будет тарелка, и будет дождь, и будет пустота. Но здесь, на холме, пустоты не было. Всё было заполнено — тихим сиянием, перетекающим из одного в другое, горьковатым запахом полыни и той самой музыкой из трёх нот.
А потом что-то изменилось.
Сначала это было почти незаметно — лёгкое марево, как воздух над раскалённым песком. Девушка послала мужчине образ воды — прозрачной, холодной, с привкусом железа, как из лесного родника, — но он пришёл к нему чуть искажённым: вода была мутной, тёплой, с горьким осадком. Он удивился, но не придал значения — мало ли, может, просто устал.
День за днём марево сгущалось. Мысли проходили уже не напрямую, а сквозь туман: очертания оставались знакомыми, но детали размывались. Он пытался угадать её настроение — и угадывал лишь наполовину. Она пыталась понять, что он чувствует, — и натыкалась на глухую стену.
А потом туман стал облаком. Плотным, серым. Теперь они не видели мыслей друг друга — только смутные тени за завесой. Девушка — Ева, вдруг всплыло имя, и Настя поняла, что так зовут эту женщину, хотя та сама ещё не знала своего имени, — потянулась к нему мыслью и наткнулась на холод. Не на враждебность — просто на холод. Так бывает, когда проводишь рукой по стеклу с той стороны, где зима.
А потом облако стало грозовой тучей. Тяжёлой, чёрной, полной грохота и молний. Каждая попытка пробиться мыслью натыкалась на разряд — обжигающий, ослепляющий. Ева отдёргивалась и плакала без слёз — внутри, где больше никто не мог услышать. Адам — это имя тоже пришло само, — метался по ту сторону тучи и бил в неё кулаками, но кулаки проходили сквозь, не оставляя следов.
И тогда — впервые за всю бесконечность — они потянулись друг к другу не мыслями, а телами. Адам протянул руки, Ева шагнула навстречу, и они обнялись — не как части одного целого, а как двое отдельных, испуганных, тёплых.
От этого первого объятия в ней вспыхнула искра. Плод.
И в тот самый миг мир начал входить в неё заново. Запах мокрой травы. Шершавость камня под босой ступнёй. Вкус ветра — горький и свежий. Всё это она ощущала теперь одна, отдельно от Адама. С каждым днём туча между ними становилась всё чернее — и одновременно крепла её связь с этим миром. Она слышала, как дышит земля после дождя, как прорастают корни, как осыпается пыльца с цветка. И в этом была боль — потому что Адам оставался где-то рядом, но уже не внутри. И в этом была радость — потому что каждый звук, каждый запах принадлежал только ей.
«Ты больше не слышишь меня?» — спросил Адам вслух. Это были первые слова, произнесённые голосом, и они прозвучали глухо, как будто через подушку.
«Нет», — ответила она одними губами. — «Но я слышу, как он растёт внутри. И я слышу запах воды».
Она опустилась на колени у лужи, зачерпнула горькой воды, выпила. И заплакала — впервые. Не от боли. От того, что была одна — но не одинока. Сквозь слёзы она вдохнула запах гниющих водорослей и вдруг улыбнулась — мокро, криво.
«Знаешь… я никогда не думала, что тление может пахнуть так сладко».
Он не понял. Но её улыбка оказалась заразной.
Ева плеснула ему в лицо горькой водой.
«Что ты…»
«Учу тебя смеяться. Без мыслей. Просто так».
Он засмеялся — грубо, гортанно. В смехе была соль — его собственная, отдельная, смертная жизнь.
Настя открыла глаза. Наушники сползли на подушку, из них всё ещё лился голос чтеца: «…и он засмеялся — грубо, гортанно, и в смехе была соль». Она лежала на диване, в своей квартире, в Томске, в апреле, и по щекам текли слёзы. Она не заметила, когда начала плакать. Телефон показывал 00:03.
Села. Плечи затекли. Тело было ватным, как после долгой болезни. Во рту всё ещё оставался странный привкус — горьковатый, с оттенком тины, тот самый из книги, из сна. Она провела языком по нёбу и наткнулась на зуб. У самого корня, где недавно пульсировала боль, теперь было пустое онемение. Но вкус гноя, перемешанный с кровью, очень сильно напоминал вкус из сна.
Настя сходила в ванную, прополоскала рот тёплой солёной водой, сплюнула. Сон ушёл, остался только привкус металла. Она подошла к окну.
За окном всё так же шёл дождь. Тарелка всё так же стояла на столе. Но что-то изменилось. Настя не могла сказать, что именно. Будто воздух в квартире стал плотнее — или, наоборот, прозрачнее, и сквозь привычные вещи проступило что-то ещё. Она посмотрела на свою ладонь — на сгибе большого пальца краснела свежая царапина. Откуда? Ведь она ничего не делала, только лежала и слушала.
Она прижалась лбом к холодному стеклу. Снаружи были те же девятиэтажки, те же машины у подъезда, та же лужа под фонарём, в которой дрожал жёлтый свет. Но ей вдруг показалось, что за этой картинкой есть что-то ещё — как будто реальность стала прозрачной и сквозь неё проступил тот самый холм, та самая полынь, та самая туча.
Она тряхнула головой. «Сон, — сказала она вслух. — Просто сон». Голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания.
Но на столе лежал телефон, и на экране всё ещё светилось название. «Светлый смех и горькая соль». Значок загрузки всё ещё крутился — как будто файл был бесконечным. Или как будто он продолжал писаться прямо сейчас, пока она слушала. Но звук не прерывался. Книга продолжала звучать. Она смотрела на крутящийся значок и вдруг поняла: она не хочет, чтобы это заканчивалось. Потому что, пока голос звучит, она не одна. Потому что эти образы — Адам, Ева, туча, горькая вода — они говорят с ней на языке, которого она не знала, но который понимала. Потому что там, в этом тексте, её боль обретала смысл.
Она снова легла на диван и закрыла глаза. Голос чтеца подхватил её, как подхватывает течение.
Ева рожала три дня.
Адам сидел у входа в жилище и слушал крики. Прежде он умел чувствовать её боль как свою — теперь он мог только догадываться. Каждый крик вонзался в него и не находил выхода. Он бил кулаками по земле, царапал ладони о камни, но это не помогало. Боль оставалась снаружи — страшная, неразделённая.
Повитуха, старая женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, выходила к нему и качала головой: «Жди». И он ждал — впервые в жизни. Прежде он не знал, что такое время, потому что время — это расстояние между желанием и исполнением, а прежде желание и исполнение были слиты в одно. Теперь между ними легла пропасть, и она называлась ожиданием.
На третьи сутки крики стихли. Адам ворвался внутрь и увидел Еву — бледную, мокрую от пота, но живую. В руках повитухи что-то скользкое и горячее — ребёнок. Только он не дышал.
«Нет», — сказала Ева. — «Нет, нет, нет».
Она прижала его к груди и стала баюкать, как будто это могло помочь. Адам упал на колени.
«Ты хотел, чтобы он был, — произнесла она без выражения. — Вот он. Мёртвый».
Адам ничего не ответил. Он просто обнял её — её и того, кто мог бы стать их сыном. Они просидели так до рассвета. Когда солнце поднялось, Ева отдала тельце повитухе и вышла наружу. Она села на камень и стала смотреть на восток. Слёз не было — они кончились.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.