Прощай, ХХ век!

Роман в конце тысячелетия

Нашему поколению, на долю которого выпали две эпохи перемен, посвящается.

Мы спешили, улетали в неустроенные дали

и бесстрашно проникали и в пространства, и в века,

всё что можно изучили, что нельзя - предугадали,

только сердце, наше сердце не постигли мы пока.

Век двадцатый нам зачтётся, третья тысяча начнется,

и в любви, и в огорченьях потекут опять года...

Книга старая прочтётся, с веком век пересечётся.

Наша юность в нашем веке остается навсегда...

Александр Дольский

Мы не можем так проститься с ним. Не только потому, что мы родились в этом веке, жили в нём, и путь каждого из нас, вся наша жизнь прошли через этот век. Многие из близких нам людей уже ушли. Скоро уйдём и мы. Но это не значит, что двадцатый век исчезнет не только из истории, но и из памяти тех, кто останется жить.

Игорь Золотусский

Август 1991

Утро началось с невообразимого. Женя, как всегда, немного проспала: выключив будильник хотела ещё пять минут понежиться в кровати, сладко потянулась, закрыла глаза и... уснула. Проснулась она через двадцать минут, с ужасом посмотрела на безмятежно тикающие часы и, легко вскочив с постели, метнулась к окну – нужно было разобраться с погодой, одеться и бежать на работу. Проходная закрытого НИИ, в просторечии именуемого «ящиком», намертво закрывалась через 10 минут после начала рабочего дня. А дальше – прогул со всеми вытекающими. Допустить вытекающие она не могла. Надо было быстро собираться и нестись сломя голову.

Женя отдернула штору и оцепенела. Под хмурым московским небом, там, где набережная Москвы-реки соединялась с Подгорской набережной Яузы, стоял большущий танк. Башня была развернута в сторону дома, а ствол пушки направлен в Женино окно. Она завороженно смотрела в это бесстрастное жерло, хладнокровно целившееся прямо в неё, такую прекрасную, такую юную… Что это?!!

Как только способность двигаться вернулась к ней, Женя натянула на себя платье и как была, в тапочках, выбежала из дома.

Боевая машина возвышалась громадной скалой. На вершине скалы сидел танкист: сосредоточенный парень в чёрном комбинезоне и шлемофоне. Женя попыталась справиться со сбившимся от беготни дыханием, но голос, всё равно, предательски сорвался.

– Эй, на танке!

Парень повернул голову и смотрел на неё, немного прищурившись.

– Вы почему целитесь в моё окно?!

Танкист молчал.

– Я спрашиваю, почему вы целитесь в моё окно? Что происходит?

– У нас приказ, – последовал равнодушный ответ.

– Какой приказ? Целиться в моё окно?! Не может быть такого приказа!!! – накатила жаркая волна гнева и Женя, сжав кулаки, ринулась в бой.

– Ты чего? – танкист испуганно поджал ноги. – Я говорю: у нас приказ!

– А я говорю, не может быть такого приказа! Разворачивай башню!

Парень еще некоторое время смотрел на пылающую гневом девушку, потом неохотно полез внутрь. Неожиданно легко огромная махина башни развернулась, а над люком появилась смеющаяся физиономия другого танкиста.

– Ну, что, красавица, довольна? – весело подмигнул он.

Но Женя уже бежала к дому.

На работу она безбожно опоздала. Однако проходная не была закрыта. Ко входу торопились хмурые сотрудники, так же, как и она, не успевшие вовремя – общественный транспорт, и так не отличавшийся точностью, в этот день работал с большими перебоями.

В лаборатории стояла зловещая тишина, коллеги сидели за столами и что-то старательно писали.

– Добрый день! – она вежливо поздоровалась, но ответа не последовало.

Женя прошла в закуток, где находились стол и иммерсионная ванна, в которой она снимала амплитудно-частотные характеристики испытуемых преобразователей. В лаборатории ультразвукового неразрушающего контроля она работала с января; впереди был финальный год учёбы, диплом, и писать его надо было на основе реальных потребностей отрасли. Авиация – это очень серьёзно. Поэтому она и устроилась в этот НИИ работать по специальности.

Через пару часов монотонных действий и снятия показаний, Женя услышала оживленный шум за перегородкой. Выглянув в зал, она увидела начальника сектора Сергея Петровича Заставу, который, энергично жестикулируя, что-то рассказывал сотрудникам лаборатории. Женя поспешила присоединиться к собравшимся.

– Я так никуда и не попал, – Сергей Петрович, напоминавший взъерошенного аиста, был сильно взволнован. – Да, пришлось моим «жигулям» встраиваться в колонну. Так с танками и проехал пол-Садового. Да только свернуть к министерству не смог, всё перекрыто. Гаишники прогнали.

Из кабинета вышел начальник лаборатории – Вадим Васильевич Сильванский.

– Что, Сергей Петрович, не удалось отчёт в министерство передать?

– Не удалось, Вадим Васильевич, – Застава нервно запустил руку в копну и без того всклокоченный волос. – Там всё перекрыто, ни подъехать, ни припарковаться.

– Сергей Петрович, отчёт об испытаниях должен сегодня быть на столе замминистра. Вы же знаете, как это важно! Что делать будем?

Начсектора снова озадаченно почесал затылок. Тут он увидел Женю.

– Во! Женечка, ну-ка иди сюда! У тебя сегодня местная командировка, – он взял увесистую папку со стола и бережно держал её в руках. – Допуск секретности у тебя подписан, отвечаешь за это головой! Отнесёшь в министерство. На проходной позвонишь по номеру, Вадим Васильевич сейчас напишет контактное лицо. Отдашь лично в руки, после того, как увидишь его пропуск и убедишься, что это – действительно, он. Всё поняла?

И лишь после того, как Женя кивнула, отдал папку.

– Положи в два пакета и держи крепко, – напутствовал Вадим Васильевич слегка растерявшуюся Женю.

На улицах было непривычно пусто. Довольно быстро она дошла до входа в длинный подземный туннель перехода под железнодорожными путями Курского направления. Несмотря на то, что рядом располагался Институт землеустройства и корпус студенческого общежития, в районе которых всегда наблюдалось броуновское движение молодежи, по дороге Женя никого не встретила. Гулкий абсолютно пустой подземный переход привел её на станцию метро Курская. Дальше нужно было добраться до Калининского проспекта, адрес она знала, и передать папку лично в руки некоему Михаилу Степановичу.

«Прям, как в фильме «Мёртвый сезон», – легкомысленно подумала Женька и поёжилась от непривычного гнетущего ощущения. Столица была на себя непохожа.

На Смоленке было многолюдно, но это было совсем не то многолюдье, к которому привыкли москвичи. Взбудораженные люди, преимущественно мужчины, сбивались в небольшие группы, о чем-то громко переговаривались, оживленно жестикулируя. Было тревожно и она неосознанно ускорила шаг. Через несколько минут Женя оказалась на широком тротуаре Калининского проспекта в толпе возбуждённых людей.

В клубах сизого дыма по проспекту шла колонна танков. Но двигалась она как-то странно: часть устрашающего вида машин стояла на месте, некоторые совершали какие-то странные манёвры. По обе стороны проезжей части стояли люди и наблюдали эту немыслимую для Москвы картину.

На другой стороне Калининского прямо напротив неё следил за движением танков молодой то ли офицер, то ли курсант. Ладная новая форма очень шла ему и Женя, на минуту забыв о происходящем, залюбовалась стройной фигурой и выправкой высокого блондина, но тут с ревом развернувшийся на месте танк, выпустив облако едкого дыма, вернул её к реальности. И, словно по команде, следовавшая за ним гусеничная махина с ещё большим грохотом и скрежетом развернулась, разворотив часть бордюра. Закашлявшись от непереносимого выхлопного смрада, Женя прикрыла лицо полой плаща и стала пробираться через толпу в сторону центра. Надо было спешить: пакет оттягивала секретная папка.

В тот же день

Он шёл к Калининскому проспекту со стороны Садового кольца. Под шевроном новенькой курсантской формы красовались заветные четыре полоски, символизирующие переход на последний, выпускной курс Львовского высшего военно-политического ордена Красной Звезды училища. До конца отпуска и возвращения в родные стены альма-матер оставалось меньше недели.

Тревожное состояние души не давало покоя. Минувшей ночью произошли трагические события. В родной Москве он с недоумением наблюдал баррикады из общественного транспорта, перекрывающие движение центральных улиц в районе Белого дома.

Впереди маячил борт танка Т-72 с гвардейской символикой. Развернувшись на месте, он обдал собравшихся зевак сизым облаком саляры, и медленно направился в сторону Садового кольца.

Повернув голову, и оглядев пёструю разноликую толпу, он вдруг задержался взглядом на паре выразительных карих глаз, которые с тревогой и интересом наблюдали за происходящим.

Вторая семьдесят двойка повторила манёвр командирского танка, и с рёвом и лязгом гусениц повредила часть бордюра и верхний слой асфальта при развороте. Народ от неожиданности шарахнулся в сторону. Мехвод с раскосыми монголоидными глазами широко улыбался через открытый люк, довольный произведённым эффектом. Обдав напоследок возбуждённую группу зевак облаком выхлопных газов танк медленно и лениво уползал, оставляя белые следы гусениц на влажном искорёженном московском асфальте. Все на долю секунды впали в оцепенение.

У Максима от увиденного внезапно засосало под ложечкой. Боевые машины он встречал не впервые, приходилось ими управлять на Яворовском полигоне в окрестностях Львова, но в центре Москвы это выглядело дико. Придя в себя, он начал всматриваться в оживлённо галдящую группу горожан, но выразительные миндалинки карих глаз он больше не находил...

Непонятно, что больше его расстроило. Размышляя об увиденном, ему очень хотелось, чтобы та незнакомка, которая была так хороша собой взяла бы его за руку, и заглянув в глаза попросила проводить до дома, или любого безопасного места. На улицах и впрямь было непривычно беспокойно, поэтому это выглядело бы вполне естественно. Но беда в том, что она даже не взглянула в его сторону, и уж точно вряд ли стала бы о чем-то просить незнакомца в военной форме.

Однажды во Львове две польки у Краковского вещевого рынка в буквальном смысле взяли его под руки с обеих сторон, и настойчиво просили проводить до гостиницы в центре города. Лукаво заглядывая в глаза и смешно коверкая русскую речь, они просили «пана офицера» быть их спутником. Вероятно, они надеялись, что в компании человека в форме им не будет грозить опасность и ограбление лихих людей.

Тем временем последние деньки короткого, но долгожданного курсантского отпуска подходили к концу. События, произошедшие в стране, заставляли задуматься о неизбежности перемен и смене эпох. Арест членов ГКЧП заложил фундамент новых надежд и демократических преобразований. Стали теплеть международные отношения, и мир вокруг начал потихоньку меняться.

Впереди был год учёбы и заветные лейтенантские погоны. На Киевском вокзале Максима традиционно провожала вся семья. Фирменный поезд «Верховина», сообщением Москва-Львов, подали ко второму пути. Вспомнилось, как три года назад, на этом же месте в день восемнадцатилетия его поздравляли с днём рождения и поступлением в училище мама с отцом. Они приехали за 15 минут до отправления поезда, отпросившись с работы. Эти минуты были самыми трогательными, щемящими душу радостью поступления и грустью предстоящей разлуки с самыми близкими людьми.

Десять счастливчиков из Московского округа поступили в ЛВВПУ сдав вступительные экзамены, и пройдя профотбор в городе Калинине на базе кадрированного полка Таманской дивизии, где были устроены сборы абитуриентов для всех военных училищ Советского Союза. Всего соискателей на Факультет культурно-просветительской работы и военной журналистики было около двухсот, но поступили только двенадцать. По разным причинам остальные были отсеяны и отправились продолжать службу в своих частях, или были приняты в другие военные ВУЗы, где был недобор.

Радости не было предела. Родителей переполняла гордость за сына. При поступлении особенностью профотбора являлись обязательные творческие навыки соискателя. Приветствовались музыкальные и хореографические школы, театральные студии и т.д. У Макса за плечами была «музыкалка» по классу ударных плюс три года службы в оркестре войсковой части 12672. С благодарностью вспоминалась Люберецкая музыкальная школа, которую заканчивал сам Александр Барыкин, солист популярной в те годы группы «Карнавал». Педагог Ирина Анатольевна, заставила полюбить ксилофон и основы сольфеджио, а также заложила неоценимые навыки техники игры на барабанах (при помощи кисти, не задействуя предплечья, для увеличения скорости тремоло). Будучи студенткой консерватории, она была единственной девушкой на курсе ударных, что, само по себе, было большой редкостью.

В 15 лет Максим окончил восьмилетку, и добровольно поступил на службу воспитанником в военный оркестр в подмосковной Загорянке. Поначалу его брать не хотели. Строгий дирижёр – майор Светличный смерил худосочного мальчишку беглым взглядом и досадливо буркнул: «Сбежит!» Однако ему понравилось, что паренёк только что закончил музыкальную школу по ударным, и решил устроить ему маленький экзамен. Оценив неплохую технику ритмического рисунка и прикинув, что вскоре ведущий барабанщик из срочников уйдёт на дембель, он снисходительно сообщил матери Макса: «Пусть попробует».

Оказавшись столь рано в воинском коллективе и надев солдатскую форму с петлицами арфы пришлось быстро повзрослеть и соприкоснуться с армейским бытом. Три раза в неделю было обязательным посещение вечерней школы.

Особенно запомнились уроки английского по средам, которые проходили в Ленинской комнате женского общежития одного из швейных комбинатов города Щёлково. В народе эту общагу звали – «Франция» из-за достаточно вольного поведения девушек-ткачих. Понятно, что местные обитательницы шутили, и частенько провоцировали молоденького солдатика слегка покраснеть, проходя мимо огромной кухни, где на верёвках сушились атрибуты интимного женского гардероба. Ни с чем не сравнимый запах жареной картошки дразнил ноздри, а глаз радовал непривычный интерьер, который ярко контрастировал с бытом казармы.

Максиму нравилась его внезапно повзрослевшая жизнь и военная форма, которая была ему очень к лицу. Иногда он ловил на себе заинтересованные взгляды девушек, которым было невдомёк, что голубоглазый паренёк в отутюженной «парадке» – всего лишь пятнадцатилетний подросток. Однажды зимой в увольнении, уплетая эскимо, ехал в тамбуре электрички. К нему подошёл покачивающийся работяга и похлопав по плечу, с весёлой пьяненькой улыбкой изрёк: ешь, ешь, наедай шею... Справедливости ради, действительно, тонкая подростковая шея, торчащая из-под ворота шинели, казалась несуразно жалкой и детской.

В армейском коллективе его старались опекать, как самого молодого, но и воспитывать в «лучших традициях» Советской армии. Прибывшие на службу с тяжёлым похмельем сверхсрочники посылали его по несколько раз в день «за чайником». Это была негласная традиция. Самый молодой должен шустрить. Нужно было бежать несколько лестничных пролетов до умывальника и со скоростью света возвращаться в расположение. Пузатый старшина по кличке «Чира» в позе горниста выпивал трёхлитровый чайник из носика в несколько присестов и, довольно крякая, вытирал намокшие усы и вспотевшую лысину. Выдававшийся зимой спирт для залива в духовые инструменты частенько использовался «сверчками» не по назначению.

Неплохую практику игры на ударной установке юный «воспитон» приобрёл, играя в ВИА «Магистраль». Репертуар складывался из популярных песен семидесятых-восьмидесятых. С песней «Обручальное кольцо» было отыграно много свадеб молодых офицеров и прапорщиков. Коллектив часто приглашали на всевозможные конкурсы и выступления в соседние части, а также в Звёздный городок, где готовили космонавтов. Некоторые ребята из срочников в ансамбле призывались на полтора года в армию с «верхним» образованием. Успевшие закончить Консерваторию или музыкальное училище, они мастерски владели несколькими инструментами и были прекрасными наставниками не только в музыке, но и в жизни. Так командир отделения воспитанников Сергей Прохорчук был призван в армию в 26 лет. Ему очень импонировал искренний, добродушный Максим, над которым он взял личное шефство и не давал никому в обиду.

Войска, в которых начиналась служба, были железнодорожные. Сержантская учебка готовила путейцев и мостовиков для строительства БАМа и других военных объектов.

Оркестр базировался в солдатском клубе, которым командовал капитан Семаш. Весьма интересная фигура, на которую Максу очень хотелось быть похожим. Однажды, набравшись храбрости, воспитанник обратился к нему по всем правилам Устава, и попросил рассказать о военном училище, которое готовит специалистов по культурно-просветительной работе в войсках, а именно начальников Солдатских клубов и Домов офицеров. Так родилась новая мечта о единственном на всю страну военном ВУЗе – ЛВВПУ.

Август 1991

Под убаюкивающий стук колёс и мелькание фонарей, Максим приподнялся на полке и открыл занавеску купе.

«Станция Конотоп», – прозвучало в громкоговорителе.

Вездесущие бабушки предлагали на остановке пирожки и прочую снедь. Приятный мелодичный украинский говор наперебой предлагал взять в дорогу еду и горилку.

В соседнем купе ехал земляк и сокурсник Тимоха. Услышав про горилку, он, не удосужившись даже обуться, рванул в одних носках по коридору к заветной цели, ведь стоянка была ровно 2 минуты. Возбужденный и радостный он вломился в купе с бутылкой самогона и бумажным кульком варёной картошки с укропом. Сосед с верхней полки, хмурый чернявый дядька, вдруг мигом подобрел и свесив со второй полки босые ноги, блаженно поглаживал щетинистый «гуляющий» кадык.

В стаканах забулькала драгоценная влага и завязался неспешный дорожный разговор. Максим, слегка охмелев, подбоченясь слушал неумолкающего Тимоху и ему вдруг опять вспомнились прекрасные карие выразительные глаза и чуть вздёрнутый носик незнакомки с Калининского проспекта. В животе вспорхнули бабочки, зарумянились щёки и порыв непонятно откуда взявшегося тепла и нежности к таинственной прелестнице заставили вновь погрузиться в негу воспоминаний.

В его жизни конечно же уже случались душещипательные лав сториз. На втором курсе училища в нечастые увольнительные он сдуру карабкался в тесной шинели по водосточной трубе общаги Львовского Политеха. Вредный дядька вахтёр грозился вызвать милицию или патруль из комендатуры. Но «подвиг» не остался без награды. Огромные зелёные глаза Леси утопили его в нежности и благодарности... Как-то она рассказала о журнале «Огонёк», где в номере за 1986 год красовался её портрет. Юная девушка в белой блузке была ослепительно хороша. Её пышная русая коса, струящаяся по плечу, пухлые губы и прекрасные лучистые, чуть насмешливые, глаза, сводили с ума и дурманили голову. Московские корреспонденты, снимавшие репортаж в её родном городе Херсоне, были сражены наповал, а редакторы настояли, чтобы снимок непременно украсил обложку. Когда она приходила на короткие свидания к Максиму на КПП училища, следовавшие мимо офицеры и курсанты сворачивали шеи и украдкой «семафорили респект».

Ему стоило неимоверных усилий заполучить этот заветный выпуск «Огонька». Строгая дама в роговых очках, раздражённо листавшая старые сшитые пачки в архиве, наткнувшись на обложку с портретом, благосклонно отвернулась, а потом «отлучилась на минуточку». В благодарность за это сокровище Макс, рискуя навлечь на себя гнев начальства, тайком нарвал ромашек на клумбе около штаба и преподнёс этот букет совершенно обалдевшей библиотекарше.

Но, увы! Счастье было недолгим. Однажды осенним дождливым днём, топчась у проходной общежития Политеха, он несколько минут безнадежно бросал мелкие камушки в заветное окно на втором этаже. Через полчаса, когда шинель уже начала промокать, а по козырьку фуражки били мелкие капли, в окне вдруг мелькнул до боли знакомый силуэт. Макс обрадованно замахал рукой, но ответа не последовало. Через пять минут, зябко кутаясь в плащ и отводя глаза в сторону, появилась подруга Леси. Стараясь не смотреть в глаза, она протянула ему сложенный вчетверо тетрадный листок. На бумаге ровным убористым почерком были написаны стихи:

Эта женщина умна

И лукава, как гадалка.

Ей чужой любви не жалко,

И в своей она вольна...

У Максима строчки поплыли перед глазами. Львовский осенний дождь промочил листок и буквы заплясали и запрыгали. Собравшись с духом, он продолжил читать, теребя руками непослушную бумагу.

Пауки ей платье ткут,

Но, увы, увяли розы

И почти живые слёзы

По щекам её текут...

Как он добрался до училища, прошагав полгорода пешком по дождю, Максим не помнил. Горло сдавливал колючий комок. Сердце готово было вырваться из груди, а ноги становились ватными. На проходе через КПП его встретил дежуривший там Тимоха, но взглянув на товарища, не решился задавать вопросы.

Поезд остановился на безымянном полустанке. Сосед сверху декламировал богатырский храп. В окне ярко светила огромная и, как показалось Максиму, зловещая луна. Со свистом промчался встречный поезд, слегка качнув дремавший вагон. Сон куда-то улетучился и вновь нахлынули яркие задушевные воспоминания.

Самым важным событием в училище, конечно же, является лейтенантский выпуск. Этот долгожданный день каждый задолго прокручивает в своей голове. И с трепетом ждёт заветного события. Макс старательно затирал лезвием в календарике текущую дату и смотрел, столько месяцев, недель и дней до обведенной красным фломастером цифры ещё оставалось.

Неизгладимое впечатление на него произвёл первый выпуск молодых офицеров, который он видел ещё первокурсником, только что приехавшим в родную альма-матер. На плацу был построен весь личный состав курсантов, преподавателей, батальон обеспечения и, конечно же, строй новоиспеченных молодых лейтенантов в форме абсолютно всех родов войск. Новые кадры для ВВС, Сухопутных войск, ВМФ, Морской пехоты, Ракетчиков и других уважаемых частей склонили колено для прощания со знаменем училища. Особо эффектно, конечно, смотрелись моряки в белоснежных кителях. Помимо погон и диплома, к великой зависти всех остальных, им вручались личные кортики.

На Максима увиденное произвело неизгладимое впечатление. Он даже отказывался верить, что и сам когда-то будет стоять так же среди своих товарищей. Раздалась команда и внезапно посыпался звенящий дождь. Оказалось, что есть негласная традиция класть железный рубль под колено каждого лейтенанта. Когда все триста выпускников одновременно встают, плац переливается перезвоном этих монет. Командиры строгого настрого запрещали это делать, но традиция ни разу не прерывалась, несмотря на угрозы отправить незадачливого лeтёху в Забайкалье – край чудес, где один песок, да хвойный лес.

Прозвучала команда в походную колонну и лейтенанты, проходя мимо трибуны с руководством училища и гостями, кричали хором: «Вот и всё!», бросая веером над головой железные рубли с изображением Ильича. Следом шёл батальон третьекурсников, они кричали: «А нам ещё»! Начальство хмурилось, но никого не наказывали, прекрасно помня, что они поступали так же в своё время. Традиции – вещь такая… Уже после мероприятия Макс с удивлением наблюдал, как дюжина выпускников яростно натирают щётками для обуви сапоги памятнику солдата Красной Армии, а летёхи из морской роты напяливают тельняшку на бюст Ленина.

Но самое забавное ждало его впереди. Привыкший к дисциплине Максим, увидев проходящего мимо офицера, приложил ладонь к козырьку фуражки. Тот остановил его и... вручил рубль. Это было железным правилом для каждого лейтенанта, которого впервые поприветствовал младший по званию. При попытке ещё раз повстречать на пути щедрого офицера, ему отвесили «сливу» и сказали: «Ты у меня не первый». Смекалистые парни уже окучивали свежеиспечённых летёх у казармы выпускников.

Старшина роты выловил Максима в расположении и направил на усиление наряда по КПП, поскольку на территории училища много приехавших на выпуск родственников и необходимо усилить контроль за пропускной системой. На центральной проходной было не так уж плохо. Там, кстати, повстречалось несколько лейтенантов, которых, о чудо, «поприветствовали» впервые.