После развода. Ничего личного, это просто бизнес

Глава 1

Точка невозврата

В пятницу утром я пришла на работу на двадцать минут раньше. Хотела допить кофе в тишине и пройтись по смете для жилого комплекса «Речной». Смета была кривая, цифры не сходились, и я уже вторую ночь засыпала с калькулятором на подушке. Кофе остыл, пока я меняла позицию по фасадному остеклению, и тут зазвонил внутренний.

— Юлия Захаровна, зайдите к Геннадию Павловичу.

Секретарша Люда говорила тем особым голосом, которым в нашем холдинге сообщают либо о повышении, либо о том, что кого-то пора хоронить заживо. Я, стараясь отогнать дурные мысли, отхлебнула холодный кофе, закрыла ноутбук и пошла.

Кабинет Геннадия Павловича располагался на седьмом этаже. Шикарное помещение из стекла, полированного дуба и вида на набережную. Поднимаясь в лифте, размышляла о смете. Это была моя ошибка. Надо было думать о том, почему Виктор Дроздов, мой партнёр по проекту, вчера не пришёл на планёрку и не ответил ни на одно сообщение.

У Геннадия Павловича сидели двое: наш штатный юрист Костин с папкой, которую он прижимал к животу, будто она могла убежать, и незнакомый мужчина лет пятидесяти в хорошем сером костюме.

— Садитесь, Юлия Захаровна, — сказал Геннадий Павлович. Он не предложил кофе, не предложил воды. Смотрел куда-то мимо меня, в район левого плеча. — Познакомьтесь, это Валерий Игоревич Тёмкин, представитель компании «Гранит-Инвест».

Тёмкин кивнул, не вставая. Я села.

Следующие сорок минут я слушала, как рушится моя жизнь, и при этом сидела очень прямо, на каком-то подсознательном уровне не позволяя себе ссутулиться, не позволяя себе выглядеть в их глазах жалко.

Суть была такая. Проект торгового центра «Панорама», который мы вели с Виктором последние полтора года, оказался не просто провальным. Под видом закупки строительных материалов через подрядчиков были выведены восемьдесят шесть миллионов рублей. Все платёжные поручения шли за двумя подписями: моей и Виктора. Только вот Дроздов исчез. А я сидела на жёстком стуле и смотрела на копии документов, где стояла моя электронная подпись под каждым переводом.

— Мы не обвиняем вас напрямую, — сказал Тёмкин, и в этой фразе слово «напрямую» звучало как приговор. — Но «Гранит-Инвест» понёс убытки. Мы будем вынуждены обратиться в правоохранительные органы.

Я открыла рот, чтобы сказать, что не подписывала половину этих документов, что подпись электронная и её мог использовать кто угодно с доступом, что Виктор последние два месяца единолично общался с подрядчиками. Но Костин положил передо мной ещё одну бумагу, внутренний приказ холдинга, по которому именно я была назначена ответственной за финансовые операции по проекту. Под этим приказом стояла моя подпись. Виктор, скорее всего, подсунул мне его в стопке каких-то документов, назойливо жужжа, что ему надо “вот прям щас”, когда я торопилась за детьми, потому и подмахнула не глядя.

Геннадий Павлович сидел молча. Он знал Виктора двадцать лет, он привёл его в холдинг. Сейчас босс смотрел мимо меня и молчал.

— Я свяжусь со своим адвокатом, — стараясь, чтобы голос не дрожал, спокойно сказала я, хотя всё внутри сжималось от страха и панического ужаса. — На время разбирательства я готова сотрудничать.

Тёмкин снова кивнул, Костин спрятал глаза. Я вышла из кабинета, дошла до женского туалета, заперлась в кабинке и просидела, наверное, с четверть часа, сжимая зубы так, что потом болела челюсть.

* * *

Олегу я позвонила из машины. Руки подрагивали, и я сначала набрала неправильный номер, попав в химчистку. Со второй попытки дозвонилась.

— Мне нужно, чтобы ты был дома вечером. Произошло кое-что серьёзное.

— Опять работа? — в его голосе прозвучало лёгкое раздражение, но такое домашнее, как жирное пятно на кухонном полотенце, которое давно перестал замечать.

— Мне грозит уголовное дело.

Пауза длилась бесконечные секунды.

— Буду после восьми, — отрывисто сказал он и повесил трубку.

Муж пришёл в половине девятого. Дети уже спали. Лёшке было семь, Соне четыре. Я сидела на кухне перед остывшим чаем и папкой с копиями документов, выданные мне Костиным. Олег, не сняв куртки, сел напротив. Я рассказывала подробно, по пунктам, как привыкла на совещаниях. Виктор, подрядчики, электронная подпись, Тёмкин, правоохранительные органы.

Олег перебил:

— Сколько?

— В смысле?

— Сколько с тебя хотят?

— Полную сумму. Плюс неустойка по договору. Итого может выйти за сто двадцать миллионов.

Он откинулся на спинку стула. Провёл ладонью по лицу снизу вверх, жест, знакомый мне уже четырнадцать лет. Так он делал, когда проигрывала его любимая команда, когда ломалась машина, или тёща звонила не вовремя. Вот только для нашего рухнувшего мира жест был мелковат.

— У тебя есть доказательства, что ты не при делах?

— Косвенные. Мне нужен хороший адвокат и время.

— Время, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Ладно, разберёмся.

Встал, наконец-то снял куртку, повесил на крючок в прихожей и ушёл в ванную. Я сидела и слушала, как льётся вода, про себя думая, что всё будет нормально. Муж сказал «разберёмся». «Мы» разберёмся. Надежда робким огонёчком вспыхнула внутри.

* * *

«Мы» продержалось одиннадцать дней.

За эти одиннадцать дней я нашла адвоката. Игорь Валентинович Марченко специализировался по экономическим преступлениям, первая консультация обошлась в сорок тысяч рублей. Он сказал, что дело плохое, но не безнадёжное. Нужно доказать, что электронной подписью пользовался Виктор. Нужно найти самого Виктора. Требуются деньги на экспертизы, запросы, работу детективов. Много денег.

На двенадцатый день, во вторник, Олег вернулся с работы сильно раньше обычного, в четыре часа. Я работала из дома, поскольку в офис ходить стало невыносимо, коллеги смотрели с тем особым состраданием, которое хуже открытой неприязни. Муж сел на диван в гостиной, положил на стол конверт и сказал:

— Мне нужно, чтобы ты это прочитала.

В конверте лежало заявление о расторжении брака. Я прочитала его дважды.

— Ты шутишь…

— Не шучу. Послушай, — он наклонился вперёд и сложил руки перед собой, как на деловых переговорах. Четырнадцать лет брака и вот он сидит передо мной, как заказчик на презентации. — У тебя уголовное дело. У меня контракты с двумя министерствами и мэрией. Мне каждый квартал проверки устраивают, комплаенс, аффилированность, репутационные риски. Если всплывёт, что моя жена проходит по делу о мошенничестве на восемьдесят шесть миллионов, мне закроют допуск к госзаказам. Я потеряю всё.

Он говорил ровно, без нажима, и от этого было ещё хуже. Будто объяснял подрядчику, почему сдвигаются сроки.

— И второе, — продолжил он. — Машина, техника, мебель — всё, что мы покупали в браке, это совместно нажитое. Когда по твоему делу начнут взыскание, приставы придут описывать имущество. И заберут половину того, что в квартире. Включая Лёшкин дорогущий компьютер, между прочим. Если мы разведёмся сейчас, я сохраню это для детей. Как же хорошо, что квартиру я купил до брака, - негромко добавил он, вонзив мне в сердце шип, пробив насквозь.

Логика. Муж подавал это как логику. Как благородный поступок ради детей. И знаете, что самое мерзкое? На секунду я ему поверила. На одно короткое мгновение его версия показалась мне разумной, потому что он говорил спокойно, с той интонацией надёжного мужчины, весь наш брак работавшая на мне безотказно.

Потом секунда прошла, у меня зазвенело в ушах. Не от слов, а от того, как аккуратно, как продуманно всё было выстроено. Заявление с точными формулировками уже напечатано. Он подготовился. Значит, решение было принято не сегодня. Может, на второй день. Может, на третий. Пока я рылась в документах и искала адвоката, он сидел рядом, говорил «разберёмся» и параллельно готовил мне конверт.

— А дети? — дрожащим голосом спросила я.

— Дети останутся со мной. Во всяком случае, пока ты не решишь свои вопросы. Потом, конечно, если всё наладишь, вернёшься за ними.

Пока я не решу СВОИ вопросы. Мои вопросы, уже не наши. И вернусь не "к нам", только лишь за детьми.

Я должна была закричать, швырнуть конверт ему в лицо. Или хотя бы заплакать. Но я сидела и смотрела на его руки, сложенные перед грудью, на обручальное кольцо, которое он пока не снял, и думала одну тупую мысль: надо забрать из химчистки его пальто, послезавтра обещали похолодание. Мозг отказывался перестраиваться. Четырнадцать лет - это инерция, которую не остановить за секунду.

— Я не подпишу, — выдохнула наконец.

— Юля, ты всё подпишешь, - и, резко встав, вышел из комнаты. А я осталась сидеть с конвертом в руках и дурацким пальто в голове.

* * *

Адвокат Марченко позвонил через неделю и сказал, что Виктора нашли. Вернее, нашли его жену, которая сообщила, что Виктор Дроздов три дня как вылетел в Черногорию на лечение и вернётся «когда поправится». Что именно у него болит, жена уточнять не стала.

— Это плохо? — спросила я.

— Это ожидаемо, — ответил Марченко. — Он не вернётся. У него там, насколько я выяснил, недвижимость, оформленная на тёщу. Мужик подготовился.

Все готовились: Дроздов к подставе и бегству, Олег к разводу. А я готовилась к совещанию по «Речному» и считала кривую смету.

«Гранит-Инвест» подал гражданский иск. Параллельно следователь возбудил уголовное дело по статье о мошенничестве. Марченко уверял, что до суда можно договориться о компенсации, и тогда уголовное, возможно, удастся закрыть. «Возможно» - ключевое слово, изрядно потрепавшее мне нервы, добавившее седых волос.

Сумма компенсации после переговоров составила шестьдесят два миллиона. Я произносила эту цифру вслух, стоя перед зеркалом в ванной, и она каждый раз звучала одинаково нереально.

Родительская квартира на Ленинском ушла за девятнадцать с половиной миллионов. Дачу в Малаховке, которую отец строил два года и где пахло сосновыми досками даже зимой, удалось продать за восемь. Машина ушла за два семьсот. Оформила потребительский кредит в размере семи миллионов, а остальные двадцать четыре миллиона восемьсот тысяч… Скрепя сердце, я поехала к единственному человеку, который мог мне дать подобную сумму. Это был Михаил Меньшиков, старый заклятый друг моего отца.

Михаил Аркадьевич был из тех людей, про которых папа говорил: «Обаятельный сукин сын». Когда-то они вместе начинали: проектное бюро в девяносто втором, два стола в арендованном подвале на Таганке. Через два года Меньшиков вывел все заказы на свою фирму, а отцу оставил долги и арендный договор. Потом они помирились. Не по-настоящему, конечно, просто перестали избегать друг друга на общих застольях. Отец мог выпить с ним, но мне сказал ровно один раз: «Мишка своих сдаёт. Запомни и никогда к нему не ходи». Отца уже нет пять лет, и я собиралась нарушить когда-то данное ему слово.

- Пап, прости меня, пожалуйста. Но я думаю не о себе, о Лёше и Соне. Нельзя, чтобы об их матери говорили плохо, и я не хочу, чтобы их воспитал Олег.

Меньшиков принял меня в квартире на Остоженке, невероятных размеров, с потолками под четыре метра и видом на Храм Христа Спасителя. Усадил в кожаное кресло, служанка налила мне чай в тонкую чашку, а после, когда нас оставили одних, внимательно меня выслушал. Лицо у него было круглое, добродушное, из тех лиц, которым хочется верить. Отец тоже когда-то поверил.

Когда я закончила, Михаил Аркадьевич помолчал, побарабанил пальцами по подлокотнику и назвал условия. Двадцать четыре восемьсот под пять процентов годовых сроком на пять лет. Просрочка и процент удваивается. И даже согласился всё оформить через нотариуса.

Пять процентов годовых не так уж и плохо. Я ждала худшего, ведь рыночные ростовщики берут по два-три в месяц. Меньшиков, видимо, прочитал это на моём лице, потому что усмехнулся и сказал:

— Не смотри так. Всё так, как должно быть. Ты дочь Захара и этим всё сказано.

На обратном пути в метро я стояла, вцепившись в поручень, и считала: банку восемьдесят пять тысяч; Меньшикову пятьсот шестнадцать, из них сто три проценты, остальное тело долга. Будущая аренда тысяч пятьдесят минимум. Еда, садик, продлёнка, одежда, лекарства. Выходило больше семисот тысяч в месяц, чтобы просто не утонуть.

В пятницу утром Олег прислал сообщение: «Забери вещи до воскресенья. Лёша и Соня будут у моей мамы на выходных, так что собирайся спокойно».

Собирайся спокойно. Какой ж ты, Олег, предатель и трус.

Мы с ним довольно быстро развелись, сейчас я была свободна, осталось лишь закрыть вопросы с "Гранит-Инвест", начать работать, чтобы снять квартиру побольше и забрать детей себе. Вариант вернуться к Олегу я даже не рассматривала, я не могу жить с таким человеком. Впрочем, он и не звал меня назад.

Первый месяц я провела у Наташи, своей лучшей подруги, которая без вопросов протянула мне руку помощи. Спала на раскладушке в её кабинете среди стопок бухгалтерских папок, вставала в шесть и до девяти обзванивала всех, кого знала по отрасли. Бывшие коллеги, подрядчики, заказчики, с которыми когда-то работала в холдинге. Большинство брали трубку, но вежливо сливались. «Юля, сейчас не лучшее время», «Перезвоню на неделе», «У нас всё закрыто до весны». Слух о деле с «Гранит-Инвест» разлетелся по рынку быстро, и моё имя стало неким "рэд флагом" для многих.

На двадцать третий день позвонил Лев Борисович Гинзбург, владелец небольшой строительной компании «Терра». Мы пересекались два года назад на объекте в Строгино, я тогда переделывала за другим архитектором фасадные решения, и Гинзбург запомнил, что я сдала работу на неделю раньше срока.

— Юлия Захаровна, у меня участок в Новой Москве. Четыре таунхауса, проект и авторский надзор. Бюджет скромный, зато предоплата тридцать процентов. Возьмётесь?

Бюджет был действительно скромный, всего два миллиона четыреста за весь проект. Для ведущего архитектора крупного холдинга это была бы оскорбительная сумма. Для женщины, спящей на раскладушке у подруги с долгом в тридцать два миллиона, это были деньги.

— Возьмусь, — без тени сомнений согласилась я.

Предоплата поступила через четыре дня. Я отдала сто три Меньшикову, восемьдесят пять банку и в тот же вечер поехала смотреть квартиру. Двушка на Дмитровской, первый этаж, окна во двор. Пятьдесят два метра, старые, выцветшие обои в цветочек, такая же старая газовая плита и батареи, которые едва-едва грели. Арендодатель хотел пятьдесят пять в месяц. Я сказала «сорок пять» и протянула деньги, он взял и согласился.

Последние две недели Олег начал навязчиво меня донимать, чаще писал в мессенджере, но разок даже позвонил. И каждый раз спрашивал одно и то же: «Ты же решила свою проблему, так когда заберёшь детей?», «Мне нужны конкретные сроки», «Соня капризничает, ей нужна мать». Даже в сообщениях я чувствовала, насколько ему не терпится поскорее сбыть малышей с рук.

"Юль, ну сколько можно? Я устал от этого детского сада и вечного: папа то, пап сё".

И вот я нашла подходящее жильё в приемлемом районе, и в тот же день написала бывшему мужу, что в субботу приеду за детьми.

— Можешь пораньше? Часов в девять?

— Могу. Но что за спешка?

— У меня планы.

Я ответила «хорошо» и повесила трубку, вернувшись к чертежам таунхаусов Гинзбурга.

В субботу я приехала к обусловленному часу. Поднялась на четвёртый этаж, позвонила в дверь своей бывшей квартиры.

Но открыл мне вовсе не Олег.

На пороге замерла девушка лет двадцати пяти. Высокая, светловолосая, в шёлковом халате, накинутом поверх пижамы. Незнакомка картинно прислонилась к дверному косяку и небрежно на меня уставилась.

— Вы Юля? Олег сказал, что вы заедете за вещами.

— За детьми, — резко поправила я. — Позови Олега.

— Он в душе. Проходите, подождите в прихожей, - и посторонилась, пропуская меня внутрь. В прихожей пахло чужими духами, на вешалке висела женская вырвиглазно-розовая куртка с меховым капюшоном в тон. На полке для обуви стояли кроссовки, туфли на шпильке, модные сабо.

Надо же, как быстро Олег нашёл мне замену. Впрочем, возможно, он начал изменять мне давным-давно.

Из детской выбежал Лёшка, уже одетый с рюкзаком в руках. Дочка следом за ним, в одном носке и майке, с нечёсаными волосами.

— Мама!

Я присела, обняла обоих, и Соня вцепилась мне в шею так, что я почувствовала, как у неё колотится сердце.

— Собирайтесь, мы едем домой.

— Я уже оделся, - гордо ответил сынок.

— Умничка. Соня, неси свои вещи, я тебе помогу.

— А мы поедем к нам домой? — спросила дочка.

— Да, в наш новый дом.

Вскоре из ванной вышел Олег. Увидел меня и на секунду на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения. Он был рад, что дети уезжают, теперь ему никто не помешает по полной насладиться обществом кукольной блондинки.

— Юль, там Сонины вещи в пакете на балконе. И Лёшкины учебники я в коробку сложил. Забери всё, чтобы лишний раз меня не тревожить.

— Снеси всё вниз, не сломаешься, — ледяным тоном отчеканила я и, взяв детей за руки, шагнула за порог. Пока спускались по лестнице, Лёшка тихо со мной поделился:

— Эта Жанна попросила папу, чтобы он нас выгнал, я слышал, как она ему это говорила. Жаловалась ему, что ей надоело спотыкаться об наши игрушки, и что она не нанималась быть няней. И что если он хочет быть с ней, пусть решает вопрос.

Я крепче сжала его ладонь и, взяв Соню на руки, поспешила вниз. На улице моросил дождь, такси уже ждало у подъезда. Через минуту к нам выскочил запыхавшийся Олег с коробкой зажатой в одной руке и пакетом в другой. Молча загрузил поклажу в багажник и, не попрощавшись с собственными детьми, был таков.

Вечером, когда дети уснули, я вышла на кухню, села за стол и открыла блокнот.

От предоплаты за первый проект почти ничего не осталось. Значит, нужна подработка, желательно даже две, я буду делать их параллельно. Спать по четыре часа, чертить по ночам, а днём торчать на объекте Гинзбурга.

Задумчиво постучав ручкой по столу, зачем-то на полях написала ещё одно слово.

«Феникс».

Я непременно выстою и именно так будет называться моё бюро. Я верну себе место под этим обжигающим солнцем. Другого вариант просто нет.

Глава 2

Пять лет в тени

Первые три месяца я помню урывками: отдельные кадры, между которыми провалы. Утро начиналось в пять, когда за окном ещё стояла чернильная темень и фонарь на углу мигал оранжевым, будто извиняясь, что светит так тускло. Я варила кофе в турке на убитой газовой плите, выпивала стоя, листая на телефоне вчерашнюю переписку с подрядчиками Гинзбурга. К семи будила Лёшку, он завтракал сам, по-взрослому намазывая масло на хлеб, а я в это время одевала сонную Соню, которая капризничала и не хотела натягивать колготки. Сначала отводила дочку в садик, по быстрому запихивая её в группу, целовала в макушку, после мы бежали в школу (пришлось сына перевести в другую, поближе к новому дому), и стрелой на маршрутку до объекта в Новой Москве.

Днём я торчала на стройплощадке Гинзбурга. Четыре таунхауса росли медленно, субподрядчики косячили с разбивкой осей, и мне приходилось перепроверять за ними каждый вынос. Лев Борисович ворчал на рабочих, хвалил меня и угощал термосным чаем, от которого потом слегка горчило во рту. Возвращалась к пяти, забирала Лёшку с продлёнки, затем Соню, кормила детей, давала им поиграть, посмотреть мультики, в девять укладывала спать. После чего начиналась моя вторая смена.

Фриланс я нашла через старого однокурсника Пашку Лурье, который держал визуализаторскую контору и вечно не успевал по срокам. Пашка скидывал мне рендеры интерьеров для застройщиков: «Юль, надо к утру, заплачу пятнашку». Пятнадцать тысяч за ночь без сна. Я соглашалась. Садилась за ноутбук на кухне, подключала старенькую мышку, которая то и дело теряла связь, и чертила до двух, до трёх, иногда до четырёх утра. Потом ставила будильник на пять и ложилась, зная, что через час опять турка, опять фонарь, опять колготки.

Стиралка сломалась через месяц, арендодатель сказал, что ничего чинить не будет, машинка была рабочая и вообще почти новая. Сил спорить с ним у меня не было, как и нервов, поэтому я начала стирать руками в ванной, по вечерам, пока грелся чайник, развешивала бельё на верёвке, протянутой от трубы до крючка на стене. Лёшкина школьная рубашка сохла до утра и пахла сыростью. Однажды он пришёл из школы и сказал, что одноклассник спросил, почему от него воняет подвалом. В тот вечер я нашла на Авито стиральную машинку за четыре тысячи, полуживую, с треснувшим лотком для порошка. Привезла на такси, затащила с помощью соседа. Машинка гудела при отжиме так, что вздрагивала посуда в шкафу, но рубашки после неё пахли порошком, а не подвалом. Лёшка больше не жаловался, и я выдохнула с облегчением.

Соня заболела в ноябре. Температура под сорок, кашель такой, что я слышала его из кухни через закрытую дверь. Врач из поликлиники выписал антибиотик и сказал: «Мамочка, ребёнку нужен покой и тёплое помещение». Батареи грели еле-еле, я купила масляный обогреватель и поставила его у Сониной кровати. Электричество за тот месяц вышло в одиннадцать тысяч, почти четверть аренды. Я чертила ночью с дочкой на коленях, потому что она просыпалась, плакала и засыпала только у меня на руках. Левой рукой держала ребёнка, правой двигала мышку.

И рендер я сдала в срок.

Алименты от Олега приходили исправно, но смотреть на эту сумму без горечи я так и не научилась. Девять тысяч рублей на двоих детей – треть от дохода самозанятого с декларацией в двадцать семь тысяч. А всё остальное шло мимо налоговой.

Девять тысяч.

Один ужин в «Белуге», куда он водил Жанну, стоил куда дороже. Его алименты не покрывали даже половины Сониного садика.

Наташа, узнав о сумме, вцепилась в меня мёртвой хваткой:

— Подай на алименты от реального дохода. Он же прячет деньги, это видно невооружённым глазом. Новая машина, рестораны.

— Наташ, для этого нужен адвокат. Экспертиза его доходов, запросы в налоговую, суды. Минимум полгода и десятки тысяч расходов. У меня таких денег банально нет.

— Займи.

— Я и так должна тридцать два миллиона. Мне больше не у кого занимать.

Наталья понуро замолчала. Она знала, что я права, и от этого злилась ещё сильнее. Я сохранила все скриншоты Олеговых переводов в отдельную папку в телефоне. Когда-нибудь эта папка мне пригодится. А ещё я не забыла и съездила за Лёшкиным компьютером. Бывший вонял, что у него он будет сохраннее, но на довод, что всё же комп был куплен на мои деньги, не нашёлся, что возразить и неохотно уступил.

Сын после выходных у отца возвращался молчаливый. Вещи складывал сам, рюкзак вешал на крючок, садился делать уроки и ни слова. Я не лезла, давала ему время. Потом, за ужином, он ронял по кусочку: папа купил новую машину, большую, чёрную; у тёти Жанны теперь красивая маленькая собака, но злая и лает на всех. Рассказал, что они съездили в Сочи на неделю, жили в отеле с бассейном. В папином офисе теперь пять комнат и секретарша.

Я слушала, резала хлеб и раскладывала по тарелкам гречку с котлетой, стараясь не сорваться и не начать бить, кидая на пол и в стену, эти чёртовы старые тарелки.

Официальный доход Олега составлял двадцать семь тысяч рублей. Самозанятый. Минимальные алименты. Всё законно, ни один суд не подкопается, пока не докажешь обратное. А чтобы доказать, нужны деньги, которых нет. Замкнутый круг какой-то…

Через полгода после Гинзбурга мне позвонил незнакомый человек и сказал, что видел таунхаусы в Новой Москве.

— Юлия Захаровна, мне дал ваш номер Лев Борисович. У меня ресторан на Покровке, хочу переделать фасад и интерьер. Бюджет обсудим.

Его звали Руслан Маратович, и бюджет у него оказался вчетверо больше, чем у Гинзбурга. Я приехала на встречу, одевшись поприличнее, посмотрела помещение, задала пару десятков вопросов и за вечер набросала три концепции. Руслан выбрал вторую, подписал договор и перевёл аванс в тот же день.

Именно в этом договоре, в шапке, впервые значилось: «ИП Юлия Захаровна Сомова, архитектурное бюро "Феникс"». Я зарегистрировала его за неделю до этого, сидя в очереди в налоговой между пенсионеркой, оформлявшей самозанятость на продажу варенья, и парнем в худи, открывавшим барбершоп. Название я выбрала давно. Оно ждало своего часа на полях блокнота и вот его время пришло…

Ресторан на Покровке я закончила за два месяца. Руслан Маратович остался доволен и рекомендовал меня двум знакомым. Один хотел перестроить загородный дом, другой открывал клинику в бывшем цехе на «Бауманской». Маленькие проекты, негромкие. Но они шли один за другим, и впервые за год платежи Меньшикову и банку перестали быть ежемесячным подвигом.

Глава 3