Её нота. Тишина после неё

Глава 3.

Лиам

Music on: James Blake — «Just A Little Higher»

Она продолжала содрогаться в мелком, лихорадочном ознобе, храня полное молчание в ответ на мою сбивчивую, отчаянную исповедь. В этой вязкой духоте спальни я впервые в жизни познал истинный первобытный страх — не тот рациональный трепет перед проигрышем дела или потерей влияния, который можно усмирить логикой, а леденящий, парализующий ужас перед её внезапной внутренней немотой. Я до боли всматривался в её лицо, пытаясь отыскать в нём хотя бы искру прежнего гнева, хотя бы тень той жизни, которую я так бездумно оставил, но видел лишь выжженное поле.

Я никогда прежде не видел её с такой яркой, хищной помадой — этот алый цвет, который она выбрала сегодня, казался мне безмолвным криком о помощи, замаскированным под дерзкий вызов. Сейчас он был небрежно смазан, оставляя на бледной, почти фарфоровой коже следы её лихорадочного вечера, а глаза, в которых я привык видеть теплый, живой янтарь, поблекли, подернувшись пеплом пережитой агонии.

Внутри меня всё еще клокотала ярость, смешанная с глухой, осязаемой тошнотой, стоило мне вспомнить того подонка, который смел касаться её на грязном танцполе. Это место было пропитано дешевым пороком и запахом чужого пота, оно было слишком низким, слишком ядовитым для моей Эстер. В тот момент, когда я метался по клубу, задыхаясь от неонового марева и показывая каждому встречному секьюрити её фото на телефоне, я чувствовал, как реальность крошится под моими ногами. Когда один из охранников наконец кивнул в сторону VIP-ложи, указывая на её так называемых подруг, я понял, в какую ловушку она попала.

Я видел этих девиц насквозь: их взгляды, полные приторной насмешки и ядовитого торжества, выдавали их с головой. Они сидели там, наверху, словно зрители в амфитеатре, с холодным любопытством наблюдая за тем, как Эстер тонет в этой грязи. Они были уверены, что если я увижу её такой — потерянной, сломленной, в объятиях того ничтожества — я возненавижу её. Что я брезгливо отвернусь и выберу одну из них, более понятную, предсказуемую и пустую. Глупые, тщеславные создания. Они не понимали, что ничто в этом мире не способно оттолкнуть меня от моей мисс Голдман.

Даже сейчас, когда она казалась болезненно истощенной, почти прозрачной под этим безжалостным светом лампы, она оставалась единственной точкой, в которой сходился мой горизонт. Я смотрел на её волосы и чувствовал, как в груди медленно поворачивается ржавый нож. Её роскошные золотистые локоны исчезли. Вместо них остались лишь неровные, рваные пряди, обрубленные так хаотично и грубо, что не оставалось сомнений: это не была рука мастера в дорогом салоне. Она сделала это сама, в порыве какого-то дикого, ослепляющего отчаяния, вонзая лезвия в собственную красоту, чтобы вытравить из себя саму возможность чувствовать. Этот неровный срез был живым свидетельством того, в какую пропасть она шагнула из-за моего ухода, и осознание этого лишало меня воздуха.

Я осторожно взял её за руку, поражаясь тому, какая она ледяная, почти безжизненная, и Эстер наконец подняла на меня взгляд. В этом жесте не было борьбы, только бесконечная, иссушающая усталость, которая бывает после долгой и проигранной битвы.

— Я замерзла... очень замерзла, Лиам. Мне так холодно.

Её голос прозвучал как надломленный стебель под порывом ледяного ветра. Она медленно опустилась на подушку, не выпуская моей ладони, и это безмолвное движение, полное какой-то обреченной покорности, увлекло меня за собой с силой, которой невозможно было противостоять. Я скинул ботинки, чувствуя себя неуклюжим и непростительно живым в этой хрупкой атмосфере её боли, и лег рядом, мгновенно укутывая её в тяжелый плед. Я пытался создать для неё кокон из тепла, защитить её мягкой шерстью от моих же собственных ошибок и того холода, который пробрался ей под самую кожу.

Когда я притянул её к себе, Эстер закрыла глаза и подалась вперед, приближая свое лицо к моему так близко, что наши дыхания смешались в единый, неровный ритм.

— Согрей меня, — прошептала она в самые мои губы.

Её нос коснулся моего, и я почувствовал этот едва уловимый аромат её кожи, теперь смешанный с запахом горечи и чужого, фальшивого вечера. Я сильнее сжал её в объятиях, пытаясь буквально вплавить её в себя, отдать всё свое тепло до последней капли, лишь бы только унять эту дрожь. В этот момент, когда её губы замерли в миллиметре от моих, я понимал, что готов замереть так на целую вечность. Она была здесь. В моих руках. И я скорее выжгу этот город дотла, чем позволю ей снова исчезнуть в этой темноте.

Это была не просто близость. Это было возвращение домой через пепелище, которое я сам же и устроил.

Эстер медленно высвободила руку из-под тяжелой ткани пледа. Я почувствовал прохладу её пальцев сначала на своей шее, а затем — на жесткой щетине. Её прикосновения были невесомыми, почти робкими, но в них было столько невысказанной, накопленной тоски, что я непроизвольно закрыл глаза, отдаваясь этому ощущению. Когда она легонько надавила мне на плечо, заставляя лечь на спину, я подчинился без единого слова, завороженный её инициативой. Она взобралась на меня, прижимаясь всем телом, и ткнулась лицом в мою шею, жадно вдыхая запах моей кожи, будто пыталась заново присвоить его себе.

Я обнял её так крепко, как только мог, прямо поверх пледа, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с моим — быстро, рвано, отчаянно.

— Ты мне нужен... сейчас, — прошептал её голос, обжигая мне кожу.

В ту же секунду я почувствовал влажный поцелуй у самого основания шеи. Я судорожно вдохнул, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела. Она всё еще хотела меня. После того, как я оставил её одну в этой ледяной пустоте, она всё еще чувствовала этот огонь, который я считал навсегда погасшим.

Я запустил пальцы в её рваные волосы, осторожно поворачивая её голову к себе, и накрыл её губы своими. Это был нежный, медленный поцелуй, в котором я пытался передать всё то, что не смог облечь в слова. Я ощущал их мягкость, их податливость, но Эстер не собиралась медлить. Когда её губы разомкнулись и она провела языком по моим, из моей груди вырвался глухой, непроизвольный стон.

Моя рука инстинктивно опустилась на её бедра, и наш поцелуй мгновенно превратился в неистовую, смелую схватку. Мы целовались со страстью людей, которые чудом спаслись и не могут поверить в собственную удачу. Я чувствовал её жар, она прижималась ко мне всё сильнее, и я ощущал, как мой член, уже напряженный и готовый, упирается в неё через ткань одежды. Эстер начала тереться об меня, и этот ритм выжигал остатки моего самообладания.

Одним движением я перевернул её на спину и навис сверху, забираясь под плед. Мои ладони сжали её талию и опустились ниже; платье задралось так высоко, что я чувствовал под пальцами всю её обнаженную кожу — уже теплую, живую. Она начала стягивать с меня свитер, её пальцы обжигали мой пресс, и я приподнялся, помогая ей, срывая с себя одежду. Затем, тяжело дыша, она расстегнула молнию, и я помог ей снять платье через голову.

В голове на мгновение вспыхнула ядовитая мысль: если бы я не успел? Если бы эти чертовы пилоты в аэропорту не согласились взлететь в этот бесконечный, ослепляющий снегопад за тройную цену? Возможно, сейчас её раздевал бы тот подонок, с которым она танцевала. Во мне проснулась дикая, первобытная ревность, от которой кровь закипала в жилах. Она была моей. Только моей. Каждая клетка её тела принадлежала мне по праву этого безумия.

Эстер стянула с себя белье и потянулась к моему ремню. Я быстро расправился с остатками одежды и захватил её грудь в поцелуи, лаская и засасывая нежную кожу, пока она извивалась подо мной. Она была такой горячей, такой невыносимо настоящей. Её ноги раскрылись, ища большего контакта, ища меня внутри себя.

— Лиам, пожалуйста... коснись меня, — выдохнула она, выгибаясь навстречу.

Я сам уже не мог больше этого терпеть. Я лег на бок, притягивая её к себе вплотную, покрывая её лицо быстрыми, собственническими поцелуями, словно клеймя её, оставляя на ней свои метки. Я приподнял её ногу и подставил головку к её жару; она была уже совсем мокрой, изнывающей. Я медленно размазывал свой член по всей её сокровенной глубине, дразня и её, и себя, ощущая каждый её трепет, а затем одним мощным, уверенным толчком вошел в неё.

Мы соединились воедино, и этот момент был настолько пронзительным, что мы оба одновременно застонали друг другу в губы. Я не прекращал целовать её, пока начинал двигаться внутри неё, вкладывая в каждое движение всю ту жажду и вину, что копились во мне долгие недели. Это было наше общее искупление, скрепленное стонами и жаром тел в полумраке этой комнаты.

Я продолжал вбиваться в неё, чувствуя, как она неистово сжимает меня внутри, пульсируя и обволакивая своим нестерпимым жаром. Мы задыхались от этой запредельной близости; наши тела были сплетены так тесно, что я ощущал каждый удар её сердца против своего. Её бедро, закинутое на мой бок, позволяло мне проникать в неё до самого предела, ощущая каждое содрогание её существа. Я до боли сжал её ягодицы, притягивая к себе, вжимаясь всем своим существом в её живот и грудь, стремясь заполнить её собой без остатка.

Эстер закинула голову, зажмурившись до белых пятен перед глазами, и начала стонать — громко, надрывно, выплескивая моё имя прямо мне в губы, словно в этом звуке была вся её боль и всё прощение. Её ногти впились в мои плечи, оставляя на коже глубокие борозды, но эта острая вспышка лишь подстегивала мой ритм, делая его жестче, неистовее, злее. Я смотрел на её лицо в тусклом свете лампы, на эти смазанные следы алой помады и разметавшиеся по подушке рваные пряди, и во мне закипало что-то первобытное, триумфальное.

Боже, что она со мной делала... Она опьяняла меня сильнее любого самого дорогого виски, заставляя забыть о годах, о статусе, о той ледяной броне, которую я так тщательно выстраивал десятилетиями. В эти секунды я чувствовал себя на самой вершине мира, коронованным её хриплыми стонами и этой невыносимой, греховной близостью. Моя. Моя и только моя — и это было единственной истиной в этой вселенной, которая имела значение.

Темп стал сумасшедшим. Воздуха в легких не хватало, спальня поплыла перед глазами, превращаясь в марево из её запаха и наших разгоряченных тел. Я чувствовал, как она достигает пика, как её тело под моим натиском выгибается тугой струной, вжимаясь в меня в последнем, отчаянном порыве, и это стало финальной точкой моего самообладания. Я сделал последний, сокрушительный рывок, входя в неё так глубоко, как только это было физически возможно, и сам кончил, изливаясь в неё мощным, обжигающим потоком.

В этот момент мир просто перестал существовать. Ноги мгновенно стали ватными, зрение затуманилось, а в ушах стоял лишь гул собственного пульса, бьющегося в висках тяжелым колоколом. Я так и остался лежать в кольце её рук, не разрывая нашей связи, всё еще содрогаясь от остаточных, затихающих толчков наслаждения. Мы тяжело, хрипло дышали друг другу в губы, пытаясь вернуться в реальность из того космоса, куда только что улетели.

Я медленно, почти неохотно вышел из нее, чувствуя, как каждая секунда разрыва этой физической связи отзывается во мне тупой, фантомной болью. Тело стало тяжелым, наполненным густой, свинцовой негой, но разум уже начал возвращаться в эту комнату. Я осторожно потянул за край упавшего пледа, накрывая её раскрасневшееся, вздрагивающее тело, возвращая ей то самое тепло, о котором она просила.

Эстер лежала неподвижно, с плотно закрытыми глазами, и я видел, как тяжело, с каким свистом воздух проходит через её ноздри — она всё еще пыталась усмирить рваный ритм своего сердца. Мои пальцы, всё еще хранящие её запах, коснулись её лица. Я бережно заправил влажные, рваные пряди волос за ухо, открывая её лоб, и замер.

В неверном свете ночника я увидел, как из-под её ресниц медленно выкатилась одинокая слеза. Она прочертила тонкую влажную дорожку по бледной коже, и этот вид ударил меня под дых сильнее, чем любое обвинение. Это была не слеза облегчения — в ней было слишком много накопленного отчаяния, которое наконец нашло выход. Я быстро, почти испуганно стер её большим пальцем, а затем припал губами к тому месту, где она только что была, переходя к её губам — теперь припухшим, искусанным, настоящим.

— Я больше никуда не уйду, Эстер, — прошептал я ей прямо в рот, делясь своим дыханием. — Слышишь? Я твой. Навсегда. До самого конца. И ты... ты моя. И ничья больше.

Эти слова были моей клятвой, моим окончательным капитулированием перед этой женщиной. Я больше не был адвокатом, не был холодным стратегом; я был мужчиной, который наконец-то признал свою одержимость.

Я дождался, пока её веки едва заметно дрогнут в знак того, что она услышала. Затем я дотянулся до выключателя, и комната мгновенно погрузилась в мягкий, бархатистый сумрак, в котором звуки стали острее. Я снова привлек её к себе, устраивая её голову у себя на плече и укрывая нас обоих общим одеялом. Мы лежали в темноте, и я заставил себя выровнять дыхание, подстраиваясь под её вдох и выдох, создавая для нас один общий ритм.

Через несколько минут я почувствовал, как её тело обмякло, теряя последнее напряжение, а дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула. Только тогда я позволил себе расслабить челюсти и прикрыл глаза. В этой тишине, защищенный стенами моей спальни и её присутствием, я почувствовал, как тьма наконец перестает быть враждебной. С этой мыслью я последовал за ней в забвение сна, зная, что когда наступит утро, она всё еще будет здесь.

#

Я проснулся от резкого, почти физического ощущения пустоты. Протянул руку к той стороне кровати, где еще несколько часов назад кожа Эстер горела под моими пальцами, но ладонь накрыла лишь остывшую простыню. Холод мгновенно прошиб спину. Я вскочил, и сердце забилось где-то в горле — в голове вспыхнула дикая мысль, что всё это было лишь галлюцинацией моего изголодавшегося сознания.

Но она была здесь. За панорамными окнами застыл январский Нью-Йорк, безмолвный и серый. В квартире стояла та вязкая, вакуумная тишина, в которой каждый шорох одежды звучит как приговор. Эстер сидела на самом краю кровати, спиной ко мне. Я видел острое напряжение в её лопатках; её пальцы лихорадочно сражались с молнией черного платья. Она делала это с какой-то пугающей, механической поспешностью, словно само пространство этой комнаты стало для неё токсичным.

— Куда ты, Эстер? — я наконец обрел голос, но он прозвучал чужим и ломким. — Что происходит?

Я подался вперед, пытаясь коснуться её плеча, но она вздрогнула, уклоняясь от моих пальцев так, будто я был носителем инфекции. Она замерла, опустив голову, и я видел, как тяжело вздымается её грудь. Пауза затягивалась, превращаясь в пропасть. Наконец, когда молния поддалась, она не пошевелилась, всё еще не поворачиваясь ко мне.

— Как ты меня нашел вчера, Лиам? — её вопрос был тихим, лишенным интонаций, и от этого он резал лучше скальпеля.

Я молчал. Ложь была бы бесполезна, истина — губительна. Эта тишина между нами стала осязаемой, удушающей. Когда она поняла, что я не отвечу, она продолжила, и в её голосе прорезался ледяной холод:

— Я никому не говорила, куда пойду. Мой круг общения за эти месяцы сузился до тех, кого ты принципиально не замечаешь. Я не веду никаких соцсетей, Лиам. Так откуда ты узнал, где я нахожусь?

— И еще... — она наконец встала и рывком развернулась ко мне. Её лицо было мертвенно-бледным, а взгляд — пугающе ясным. — Твое внезапное возвращение в мою жизнь... оно ведь имеет внешнего архитектора, верно? Чистая случайность, что вчера, после моей ссоры с отцом, ты материализовался рядом именно в тот момент, когда он окончательно разочаровался в моей «послушности».

Она сделала шаг вперед, и я увидел, как дрожат её пальцы. Это была не слабость, а предельное напряжение сорванной струны.

— Он позвонил тебе? Папочка решил, что его уязвленное самолюбие важнее, чем неприязнь к тебе, и выдал тебе карт-бланш? Это так? Ответь мне. Потому что вся твоя вчерашняя жертвенность и рассказы о «верном решении» для моего блага... Теперь это всё выглядит как хорошо отрепетированный сценарий. Ты просто ждал его сигнала? Ждал, когда он даст тебе «зеленый свет» на владение мной?

Я смотрел на неё, и внутри всё стягивалось в тугой узел. Я не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что Абрам потребовал, чтобы я вернулся и стал для неё чудовищем, лишь бы она перестала ненавидеть его. Он хотел купить прощение дочери ценой моей головы, а я... я просто хотел её спасти.

— Я говорил с твоим отцом вчера, — я встал, игнорируя холод. В этой сцене не было места стыду или скромности, только голые факты. — Но этот звонок не был приказом.

Она не дала мне закончить. На её губах мелькнула тень горькой улыбки.

— Я не вещь, Лиам, которую можно передать по акту приема-передачи, когда двое мужчин наконец договорились о цене. Ты ушел, повинуясь его воле, и теперь возвращаешься, наконец договорившись с ним. Если ты здесь только потому, что мой отец сменил гнев на милость и «разрешил» тебе снова присутствовать в моей жизни — это не любовь. Это инвентаризация имущества. И это унизительно.