Её нота. Тишина после неё

Глава 5.

Лиам

Music on: Ólafur Arnalds — «Verses»

Жизнь — это не более чем долгая, выматывающая гонка, финиш которой всегда один и тот же. Мы тратим годы на то, чтобы просто выжить, работая до изнеможения, копим не состояние, а обиды, которые с годами становятся тяжелее железа, и пытаемся скрыть свои шрамы, а в итоге всё сводится к шести футам промерзшей земли и дешевому гробу. Смерть не обладает величием; она обладает лишь абсолютной, ледяной деловитостью, превращая годы тяжкого труда и невысказанного гнева в запись в церковном реестре.

Акрон, штат Огайо, встретил меня именно так, как я ожидал: серым небом, которое, казалось, придавливало город к серым кварталам, и колючим январским ветром, пропитанным запахом гари и мокрой земли.

Я стоял у края могилы, чувствуя, как мороз забирается под тяжелое шерстяное пальто. Под ногами расстилался ковер из ярко-зеленой искусственной травы — нелепое, почти вызывающее пятно на фоне грязного снега и обледенелых надгробий. Мы помешаны на этом фальшивом лоске даже на кладбищах. Маскируем сырую почву пластиком, чтобы самим себе не напоминать, куда мы на самом деле пришли.

Джеймсу — для всех нас просто Джиму — было шестьдесят девять. Сердце. Иронично, что орган, который он всю жизнь использовал лишь как насос для перекачки желчи и амбиций, в итоге просто отказал, не выдержав собственного ритма.

Священник что-то читал, но его голос тонул в низком, раздражающем гуле пропанового обогревателя, стоящего под синим тентом. Слова превращались в белые облачка пара и тут же растворялись в холодном воздухе. «Прах к праху», — произнес он, и этот звук показался мне чересчур театральным.

Я перевел взгляд на мать. Она казалась крошечной и хрупкой в своем черном пальто. Она не сводила глаз с лакированной крышки гроба, методично прижимая кружевной платок к лицу. В её скорби была какая-то обреченная тишина, словно она знала об этом финале задолго до того, как Джим упал в своем кабинете.

Рядом с ней, поддерживая её под локоть, стояла Грейс.

Моя сестра. На год младше меня, но всегда на целую вечность старше в своем неприятии всего, что я собой представлял. Она не звонила мне двенадцать лет. Двенадцать лет тишины, которые были разрушены коротким, сухим звонком в самый неподходящий момент.

Грейс не смотрела на гроб. Она смотрела на меня.

В её глазах не было ни сочувствия к брату, ни общей печали. Там застыло всё то же холодное презрение, с которым мы расстались больше десятилетия назад. Для неё я был не сыном, вернувшимся домой, а чужаком, который привез с собой запах больших денег и чужих несчастий. Этот взгляд был как укол скальпеля — точный и лишенный эмоций. Она знала, кто я. И знала, что никакие похороны этого не изменят.

Я снял белые перчатки носильщика. Пальцы онемели от холода, и я едва чувствовал ткань. Медленно подошел к гробу и положил их сверху — жест завершенности, ритуал, который должен был поставить точку. Но точки не было.

Гроб остался над землей, на блестящих ремнях синхронизатора. Мы уйдем, и только тогда, без свидетелей, механические тросы медленно опустят Джима в «волт» — бетонный футляр, который не даст земле просесть. Идеальный порядок. Идеальная бесстрастность.

Всего несколько часов назад я был в Нью-Йорке. Я был готов вскрыть дверь квартиры Эстер, сорвать с неё эту маску неповиновения и заставить её замолчать. Я уже чувствовал этот триумф контроля. А потом — звонок. Голос Грейс, сухой, как треск ломающейся ветки. И я сорвался сюда, оставив всё на самотек.

Я стоял на этом фальшивом газоне до последней секунды, делая вид, что внимательно слушаю надгробные речи. Дин, младший брат отца, распинался о «чести и семейных ценностях» Джима, то и дело бросая на меня колючие взгляды. Он явно метил на роль нового патриарха, но в его голосе было слишком много елея, чтобы это звучало искренне. Друзья отца кивали, поджимали губы и шептались, бросая на меня косые взгляды — я для них был воплощением всего того, что они боялись и презирали в новом поколении.

Я слушал этот поток банальностей, чувствуя, как мороз пробирается под пальто, а внутри нарастает холодное онемение.

В какой-то момент я почувствовал тяжелую ладонь на своем плече. Резко обернувшись, я увидел Джулиана и Маркуса.

Я отослал Джулиану короткое сообщение о том, что лечу в Огайо на похороны, и он не задал ни одного лишнего вопроса. Он просто бросил все дела и прилетел следом. Они стояли вдвоем — две знакомые, монолитные фигуры в этом море враждебных лиц. Джулиан со своей благородной сединой и Маркус, который в свои сорок один всё еще сохранял черты того парня, с которым мы начинали этот путь, хотя взгляд его давно стал жестким. Оба в строгих черных пальто и темных свитерах, их присутствие здесь было единственным реальным фактом в этом спектакле теней.

Я коротко кивнул им в знак благодарности. Мне действительно не помешали бы сейчас союзники. Находиться здесь, среди людей, которые винили меня во всех смертных грехах, было пыткой, которую я был обязан вытерпеть.

Я достал телефон. Приложение по-прежнему показывало, что Эстер дома. Точка на карте была неподвижна, как и гроб моего отца под синим тентом.

Я не стал ничего ей отправлять. Последнее, что мне сейчас было нужно — это снова дергать поводок, напоминая о своем присутствии. Я и так слишком сильно затянул узлы в последнее время, и именно это болезненное давление, это осознание, что за каждым её шагом следят, стало одной из причин, толкнувших её на край. Пусть думает, что я занят, что я далеко. Пусть тишина в её квартире станет для неё самой оглушительной угрозой.

Мы не уехали сразу после кладбища. Традиции маленьких городов Огайо неумолимы, как и семейные обязанности, от которых нельзя просто откупиться. Нас ждали поминки в нашем старом доме — месте, которое я надеялся никогда больше не видеть.

Я стоял в гостиной, сжимая в руке стакан с виски, который на вкус напоминал жженый сахар и пыль. Вокруг роились люди: дальние родственники, коллеги отца по цеху, какие-то соседи, чьих имен я не помнил. Дин продолжал свою игру в гостеприимного хозяина, но его глаза то и дело возвращались к моему карману, где лежал чековая книжка.

Я прекрасно понимал правила этой игры. Грейс позвонила мне не из внезапно проснувшейся сестринской любви и даже не из желания разделить общее горе. Ей нужен был тот, кто оплатит этот пафосный гроб, этот синий тент, эти услуги кейтеринга и, скорее всего, внушительные долги, которые отец умудрился накопить перед смертью.

Я выждал момент, когда Грейс осталась одна у окна, и подошел к ней. Она не обернулась, продолжая смотреть на серые сумерки Акрона. Внутри, вопреки всему, еще теплилась глупая, почти детская надежда, что смерть отца станет тем обнулением, которое позволит нам просто... поговорить.

— Грейс, — позвал я негромко. На этот раз в моем голосе не было стали. — Как ты? Как мама?

Она не шелохнулась. Её профиль, такой похожий на отцовский, казался высеченным из холодного гранита. Она смотрела в окно на темнеющий Акрон, и я видел, как мелко дрожат её сцепленные пальцы.

— Теперь тебя это волнует? — её голос был едва слышным, но в нем было больше яда, чем в криках Дина. — Спустя столько лет ты решил спросить, как у нас дела?

Я не стал лгать ей, что звонил. Мы оба знали правду: все эти годы между нами стояла стена, которую я сам помогал возводить, кирпич за кирпичом. Я лишь молча слушал, как её голос дрожит от сдерживаемых рыданий, которые она так и не позволила мне увидеть.

— Ты виноват в том, что его не стало, — отрезала она, и её слова ударили под дых сильнее любого физического воздействия. — Отец умер, так и не дождавшись твоего раскаяния. Он каждый день терзал себя тем, что тебя нет рядом. Ты должен был извиниться. Должен был прийти к нему. Он до последнего вздоха верил, что вырастил человека, а не расчетливого ублюдка, который ставит лицензию фирмы выше родной крови.

Я молчал, глядя на её отражение в стекле. Внутри меня, за слоем профессионального выгорания, ворочалась старая, едкая обида.

— Извиниться за что, Грейс? — мой голос стал глубже, в нем зазвучали те интонации, которыми я заставлял свидетелей сомневаться в собственной памяти. — За то, что я не утонул вместе с ним? Элиас был в нашем доме с самого детства. Он был мне как брат, я любил его не меньше тебя. Но когда он решил переступить черту и попался, вы все решили, что я обязан сжечь свою жизнь и карьеру, чтобы прикрыть его глупость.

— Он делал это ради нас! — она резко обернулась, её глаза лихорадочно блестели.

— И это дает ему право требовать от меня стать соучастником? — я сократил расстояние между нами, заставляя её смотреть мне в глаза. — Я нанял ему лучшего адвоката, и тот предложил ему сделку. Три года. Он бы вышел через восемнадцать месяцев за хорошее поведение. Но он выбрал гордыню. Он выбрал врать и топить меня вместе с собой. И самое горькое, что вы — мои родители и ты — поверили ему, а не мне. Вы отказались от меня ради того, кто сам нажал на курок своей судьбы.

Грейс открыла рот, чтобы возразить, но я не дал ей вставить ни слова.

— Ты до сих пор таишь на меня эту идиотскую обиду, прикрываясь святым образом Элиаса. Ради чего? Ради того, кто даже не смог как следует принять последствия своего выбора и вернуться к тебе? Где он сейчас? Почему не стоит рядом и не держит тебя за руку в этот день?

Её взгляд, и до этого ледяной, стал совсем невыносимым. В глазах, лихорадочно блестевших, читалась не просто обида — глубокая, застарелая ненависть.

— А может, это ты мне скажешь? — её голос вибрировал от напряжения. — Я уверена, что это твоих рук дело.

— Что? — я в недоумении уставился на неё.

— Ты заставил его уехать и не возвращаться, — отрезала она. — Ты просто убрал его из нашей жизни, чтобы в твоей идеальной репутации успешного адвоката не было пятна в виде осужденного родственника. Ты ведь так заботишься о своем «лице» перед партнерами и клиентами, правда? Я не знаю, какими именно угрозами ты смог это сделать, но я была на связи с ним, Лиам. Мы переписывались последние месяцы его срока. Он обещал мне, что вернется, что мы начнем всё сначала, несмотря ни на что. Он клялся, что ждет не дождется момента, когда переступит порог этого дома.

От её слов меня едва не стошнило. Мне осточертело слушать этот бред, эту ложь, в которую она превратила свою жизнь, чтобы оправдать собственную боль.

Рядом, почти бесшумно, возник Джулиан. Он замер, оценивающе глядя на нас — его присутствие всегда ощущалось как холодная, отрезвляющая тень.

— Лиам, всё в порядке? — негромко спросил он, не сводя глаз с Грейс.

Я коротко кивнул, даже не глядя на него. Хватит. С меня довольно.

— Я знаю, почему ты позвонила сейчас, — сказал я уже тише, чувствуя, как запал уходит, оставляя только выжженную пустоту. — И дело не в прощении и не в том, чтобы я, вернувшись, признал всю эту ахинею и раскаялся в том, чего не совершал. Тебе нужен тот, кто решит проблемы, которые Джим оставил после себя. Твоя гордость позволяет тебе презирать меня, но она никогда не мешала тебе обналичивать мои чеки все эти годы.

Я выписал чек — сумма покрывала похороны и все долги по дому на год вперед — и молча оставил его на столе перед Грейс. Она, не взглянув на меня, уже отвернулась обратно к окну, застыв в привычной позе.

— Похоже, мне здесь больше нечего делать, — сказал я с безразличием, которое далось мне с таким трудом. — Я продолжу вас поддерживать, но не потому, что признаю вашу правоту. И не из чувства вины. Просто мне на вас не плевать. Но, Грейс… тебе пора наконец оставить эту роль жертвы и позволить себе жить чем-то, кроме ненависти ко мне.

Я отошел от сестры и направился к матери. Она сидела в глубоком кресле, и по её застывшему взгляду я понял: она слышала каждое слово нашего разговора с Грейс. Каждое моё обвинение и каждую ядовитую реплику дочери. Она не шелохнулась, не попыталась нас остановить — её молчание было самым красноречивым подтверждением того, что она полностью разделяет позицию сестры.

Я опустился перед ней на одно колено, чувствуя, как внутри натягивается последняя струна. Я взял её сухую, холодную ладонь в свои и едва ощутимо коснулся губами её щеки. Я не ждал от неё жалости — в этом доме её запасы для меня иссякли ещё двенадцать лет назад.

— Прости, что мы так и не научились говорить на одном языке. Мне очень жаль. За всё то, что мы потеряли.

Она не ответила, лишь на секунду прикрыла глаза, словно отгораживаясь от моего присутствия. Я понял, что на этом мой долг здесь официально исполнен.

Я выпрямился и подошел к Локвуду и Гейтсу. Они стояли чуть поодаль, наблюдая за этим театром теней с привычным спокойствием профессионалов.

— Всё, — я поправил манжеты. — Поехали в аэропорт. Нам нужно вернуться.

Я имел в виду Нью-Йорк, но им обоим нужно было возвращаться в Цинциннати. Джулиан Локвуд сделал шаг вперед, перехватывая мой взгляд.

— Не сегодня, Лиам, — отрезал он негромко, но властно.

Я нахмурился. — У меня дела. Я не могу...

— Лиам, — Джулиан прервал меня, положив тяжелую ладонь мне на плечо. — Я забронировал три номера в Blu-Tique. Это лучший отель здесь, в центре. Мы не летим сегодня. Тебе нужно попрощаться с отцом, а не срываться в самолет в таком состоянии. Тебе нужно выдохнуть. Поговорим, выпьем. Мы с тобой.

Я хотел возразить, сказать, что разговор с Эстер важнее любой выпивки, но тяжесть его руки и гудящая пустота в голове были сильнее. Я снова достал телефон и посмотрел на экран. Точка в Нью-Йорке всё ещё была на месте. Она никуда не делась.

Я коротко кивнул Джулиану, принимая его условия. Он был прав — мне нужно было смыть с себя этот город и этот дом, прежде чем возвращаться к ней. Я не мог позволить ей увидеть себя в таком виде: выпотрошенным, с этим удушливым шлейфом траура и поражения, который я притащил бы за собой прямо в её спальню. Как бы отчаянно мне ни была нужна её близость прямо сейчас, чтобы заглушить голос Грейс в голове, я не хотел, чтобы она видела мою слабость. Перед ней я должен был предстать тем же монолитом, к которому она привыкла, а не этим человеком, чьи слова только что проигнорировала собственная мать

Я захватил пальто, и мы втроем вышли навстречу ледяному вечернему воздуху. У ворот нас уже ждала черная машина, которую нанял Джулиан. Когда дверь захлопнулась, отрезая нас от прошлого, я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Я увижу Эстер утром. Теперь я был в этом уверен.

#

— Ты же знаешь, что ты не виноват, так ведь? — голос Джулиана прозвучал низко, с той хрипотцой, которая появляется у мужчин после долгого дня и пары порций крепкого спиртного.

Мы сидели в глубоких креслах бара отеля. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматом дорогого табака и озоном кондиционеров. Джулиан откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. Его свитер был небрежно задран до локтей, открывая предплечья и платиновый корпус часов, ловивший блики от барной стойки. Рядом Маркус медленно крутил бокал, наблюдая, как лед бьется о хрустальные стенки. На его переносице поблескивала тонкая оправа очков, за которой скрывался взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь.

— «Убирайся в свой Цинциннати, там тебе и место — среди таких же расчетливых ублюдков», — я повторил эти слова так, будто они были выжжены у меня на подкорке. — Последнее, что он мне сказал перед тем, как я захлопнул за собой дверь двенадцать лет назад.

Я сделал долгий глоток, позволяя виски согреть горло, но холод внутри никуда не делся. Обида, которую я годами упаковывал в аккуратные счета и чеки для семьи, сегодня вскрылась, как старая рана.

— Я ведь действительно верил, что деньги — это эквивалент заботы, — признал я, глядя в пустоту перед собой. — Что если я оплачу их счета, то смогу не смотреть им в глаза. А теперь я стою в этом чертовом городе и понимаю, что Грейс права: я просто трус, который предпочел откупиться, вместо того чтобы заставить отца признать, что он был неправ насчет Элиаса.

Маркус поправил очки, его голос был сухим и ровным: — Грейс до сих пор носит этот траур как щит. Она твердит о любви, но Элиас на свободе уже два года. Если это была «любовь века», то где он? Почему не вернулся в Акрон?

Я лишь горько усмехнулся. — Я искал его. По всем базам, через всех информаторов, которых мы нанимали для дел фирмы. Тишина. Он испарился, Маркус. Человек просто стер себя из реальности, оставив меня виноватым во всех грехах этой семьи.

Я в очередной раз потянулся к телефону, лежащему на столике, но замер, едва коснувшись холодного корпуса. Взгляд Джулиана, тяжелый и проницательный, заставил меня отдернуть руку.

— Лиам, хватит, — он кивнул на светящийся экран. — Ты весь вечер в него пялишься. Что ты там пытаешься высмотреть? Ты в Акроне, а не в зале суда. Оставь работу или кто там тебя так дергает.

Я посмотрел на него, затем на Маркуса. Глупо было скрывать что-то от людей, которые видели меня в самые худшие моменты.

— Я облажался, Джулс. По полной программе, — я швырнул аппарат на сиденье, словно это он был виноват во всех моих ошибках. — Я доигрался. Слишком привык просчитывать каждый чертов шаг, каждую деталь, и превратил жизнь Эстер в шахматную партию. Сейчас я сижу здесь и понимаю, что боюсь возвращаться не из-за неё, а из-за того, что мне придется смотреть на то, во что я превратил её взгляд. На эту пустоту. И я понятия не имею, как вычистить это дерьмо, потому что в правилах моей игры просто нет пункта о том, как не быть последним подонком.

Джулиан медленно поставил свой бокал на стол и внимательно посмотрел на меня. На его лице не было осуждения — только холодная мужская прямота.

— Я думал, ты решил отступить, Лиам. Разве не для этого ты три недели просидел в моем загородном доме? Читал, пил, изображал из себя затворника. Я был уверен, что ты наконец выдохнул и поставил на ней крест.

Я криво усмехнулся. Тот дом действительно должен был стать моей крепостью, местом, где я планировал выжечь её из своей памяти. И у меня почти получалось, пока вчерашний звонок Абрама не разнес эту крепость в щепки.

— Всё изменилось вчера. Голдман позвонил и буквально вывернул меня наизнанку. Сказал, что она медленно убивает себя, забросила скрипку и винит во всём его. Он потребовал, чтобы я вернулся и стал для неё громоотводом. Хотел, чтобы я принял на себя всю её ярость, лишь бы она снова начала дышать.

Я сделал большой глоток, чувствуя, как бурбон обжигает горло.

— Я сорвался в Нью-Йорк в ту же секунду, — глухо произнес я, глядя в свой стакан. — Нашел её в клубе, в состоянии полного распада. Я вынес её оттуда на руках, думал, что спасаю. Но утром... утром всё пошло к черту. Она заявила, что мой приезд — это просто сделка. Что я вернулся только потому, что «папочка» поманил пальцем и дал разрешение.

Маркус поправил очки, его голос прозвучал сухо:

— И ты не нашел способа доказать обратное? — спросил он.

— Я всё добил сам, — я горько усмехнулся. — Она спросила, как я нашел её в том клубе. И я, вместо того чтобы промолчать, вывалил ей правду. Сказал, что установил на её телефон слежку еще в тот день, когда ушел. Что видел каждый её шаг, пока сам прятался.

В баре повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Даже Джулиан на мгновение перестал вращать свой бокал.

— Она сказала, что ненавидит меня, и ушла, — я поднял взгляд на друзей, и в этом жесте было больше усталости, чем я мог себе позволить. — И теперь, сидя здесь, я понимаю: отец был прав насчет меня. Я — расчётливый ублюдок. Я бросил её, выставил из своей жизни, но при этом считал, что имею право держать её на привязи. Следил за перемещениями, контролировал каждый её шаг, как будто это моё право по умолчанию — знать, где она, пока она пытается дышать без меня. Она дома. Но я не уверен, что после того, как я перешел все границы, она вообще позволит мне подойти к своей двери.

Джулиан молча потянулся к бутылке и наполнил мой бокал до краев.

— Завтра ты вернешься, — отрезал он. — Но сегодня ты будешь пить. Тебе нужно вытравить из себя этот день и слова своего старика, прежде чем ты снова посмотришь ей в глаза. Пей.

Глава 6.

Эстер

Music on: Max Richter — «The Departure» (Lullaby · Home · Reflection)

Тот же день.

Мир за окном превратился в бесконечную серую ленту, размытую скоростью и наступающими сумерками. Райан вел машину уверенно, почти не глядя по сторонам, и, как и обещал, молчал. За все часы пути он спросил только мое имя — короткое, сухое «Эстер», которое я бросила ему, прежде чем окончательно отгородиться от него, уставившись в темнеющее окно. Без телефона, без музыки, без возможности проверить новости или чьи-то сообщения, я осталась один на один со своими мыслями, и эта тишина давила на уши сильнее любого шума.

Я понятия не имела, сколько нам еще ехать. Нью-Йорк остался где-то в другой жизни, а Портленд был для меня лишь названием на бумаге — далекой точкой, до которой, казалось, мы будем добираться вечность. Без связи я была полностью дезориентирована; я не могла проверить карту или посмотреть время прибытия, и это отсутствие контроля пугало меня не меньше, чем сам побег.

Когда индикатор топлива на приборной панели начал настойчиво мигать, вырывая меня из вязкого полузабытья, за окном уже вовсю хозяйничал вечер. Мы пересекали Массачусетс, и пейзаж за окном становился всё более суровым и неприветливым. Дорога, которая еще пару часов назад казалась просто мокрой, теперь покрывалась опасной белой коркой. Снег, сначала робкий и мелкий, повалил густыми, тяжелыми хлопьями, которые с глухим стуком разбивались о лобовое стекло. Старые дворники Райана работали на пределе, с надрывным скрипом отшвыривая налипшую массу, а скорость машины заметно упала — мы больше не летели, мы осторожно пробирались сквозь белую пелену.

Мы свернули к заправке в районе Стурбриджа. Как только мотор затих, я наконец подала голос:

— Я оплачу этот бак.

Мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо, сорвавшись на полутоне. Холодный, колючий воздух вперемешку со снегом ударил в лицо, едва я приоткрыла тяжелую дверь. Я непроизвольно втянула голову в плечи, пытаясь спрятаться в воротнике. Кости ныли так, будто по мне проехал тот самый огромный грузовик, на который я только что смотрела сквозь пелену снегопада. Ноги казались ватными, а каждый шаг по заснеженному асфальту к ярко освещенному павильону отдавался пульсирующей болью в висках.

Внутри пахло пережаренными кофейными зернами, старым пыльным воздухом и сыростью от тающего снега. Я замерла перед бесконечными стеллажами, пытаясь сфокусировать взгляд на пестрых этикетках лекарств, которые расплывались в цветные пятна. Мои руки мелко дрожали, и в отражении стеклянной дверцы холодильника на меня смотрела бледная, почти прозрачная тень той Эстер Голдман, которую когда-то называли «золотой скрипкой».

Я собрала свои покупки и с глухим стуком выложила их на стойку. К яркой упаковке средства от простуды и бутылке холодного изотоника добавились треугольный сэндвич в безжизненной обертке и большой стакан крепкого черного кофе, от которого исходил горький, бодрящий пар.