Разрушь меня нежно

Казалось, день прошел именно так, как я планировала: серо, тихо и абсолютно предсказуемо. Я почти убедила себя, что вчерашний разговор в машине был плодом моего воображения, навязчивым сном, вызванным усталостью. Но стоило мне свернуть на аллею, ведущую к жилым корпусам, как я увидела его.

Закари стоял у невысокой каменной ограды в компании нескольких парней. В своей неизменной кожаной куртке, с растрепанными ветром волосами, он выглядел так, словно сошёл с обложки журнала о плохих парнях. Он курил, лениво выпуская в морозный воздух густые клубы дыма, и внимательно слушал, что говорил ему один из друзей.

Мои ноги на мгновение стали ватными. Я замедлила шаг, не в силах просто пройти мимо. Расстояние между нами было метров двадцать, но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела. В какой-то момент он, словно почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову.

Наши глаза встретились. На долю секунды мир вокруг замер, шум толпы студентов смолк, и остались только эти тёмные, пронзительные глаза, смотрящие прямо в мою душу. В этом взгляде не было вчерашней неуверенности — только холодная, высеченная из гранита решимость.

И тут он сделал именно то, о чём я просила.

Закари так же медленно отвел взгляд, возвращаясь к разговору с друзьями, словно я была случайным прохожим, деревом или тенью на асфальте. Он даже не дрогнул. Просто стряхнул пепел и что-то ответил приятелю, больше не удостоив меня ни единой секундой внимания.

Я стояла посреди двора, обдуваемая ледяным ветром, и чувствовала, как внутри всё осыпается. Это было странно и почти больно. Я получила свой покой. Я получила свою безопасность. Никто не связывал нас взглядами, никто не тыкал пальцем. Но это внезапное чувство тотального одиночества оказалось куда тяжелее, чем я себе представляла.

Я заставила себя идти дальше, глядя под ноги. Скорлупа была восстановлена, но теперь в ней стало чертовски холодно. Я сама выстроила эту стену, и Закари Блэквелл, будучи человеком слова, просто отошёл в сторону, оставив меня наедине с моей драгоценной тишиной.

#

Шли дни. Каждое утро я входила в здание факультета, до боли в пальцах сжимая лямку сумки и готовясь к обороне, но обороняться было не от кого. Сплетни об Итане и профессоре Риде поутихли, перебитые свежими скандалами и новыми именами, которыми теперь захлебывался кампус. Алекс окончательно исчез с моего горизонта, словно его и не существовало вовсе.

Я снова стала той самой «занудной Вероникой» — фоном, тенью, человеком, чье имя забывали раньше, чем успевали договорить. Тишина, за которую я так отчаянно боролась, наконец наступила, но она оказалась не уютным коконом, а вязким болотом.

Я должна была радоваться этой свободе, но вместо этого ловила себя на том, что в каждом мужском силуэте в конце коридора, в каждом случайном повороте головы я подсознательно искала один единственный взгляд. Тот, который обещал стать моим проклятием, но почему-то стал единственным, что заставляло меня чувствовать себя живой.

Но он больше не попадался мне на глаза. Ни в коридорах, ни на выходе из университета, ни даже случайным силуэтом в окне внедорожника. Закари просто... стер себя из моей реальности с той же пугающей эффективностью, с которой в ней появился.

Все вернулось на круги своя: серая рутина, привычное одиночество, чужие спины в толпе. Стало точно так же, как было до нашей встречи — тихо и пусто. Если бы не странный, фантомный жар, который всё еще вспыхивал под кожей при одном воспоминании о его голосе, я бы решила, что он мне просто приснился. Что все его слова, его ярость и обещание быть моей тенью были лишь плодом моего измученного воображения.

Он действительно стал призраком. И от этой внезапной «нормальности» внутри было почему-то еще тревожнее, чем от его присутствия. Я получила тишину, о которой умоляла, но теперь эта тишина казалась мне ловушкой.

Спустя две недели я поймала себя на постыдном, почти болезненном занятии. Я специально выбирала путь через внутренний двор именно в то время, когда у его факультета заканчивались пары. Это было похоже на одержимость, которую я сама в себе презирала.

Я шла нарочито медленно, поправляя сумку и то и дело оглядываясь по сторонам — якобы в поисках знакомых или просто наслаждаясь воздухом. Но это была ложь. На самом деле мои глаза, вопреки воле, жадно выцепляли в толпе только один силуэт. Я искала его плечи, его походку, его манеру держать голову.

Сердце колотилось в горле, каждый раз обрываясь вниз, когда мне казалось, что вдалеке мелькнула знакомая кожаная куртка. Я сама выстроила эту стену между нами, я сама потребовала тишины, но теперь эта тишина оглушала меня. Я хотела увидеть его не для того, чтобы заговорить — я просто хотела убедиться, что он всё ещё «смотрит». Что я всё ещё не одна в этом сером, равнодушном мире.

И я увидела его. Он стоял на том же месте у ограды, резко выделяясь на фоне гудящей толпы студентов. Но он был не один. Рядом с ним, почти вплотную, стояла Камила Грин. По словам Софи, она была самой сногсшибательной девушкой в кампусе — воплощением власти, денег и безупречного стиля. На ней была дизайнерская одежда, которая идеально подчеркивала её точеную фигуру, а каждое движение источало уверенность хищницы.

Камила что-то увлеченно рассказывала, сияя ослепительной улыбкой, и то и дело собственнически касалась его руки. Закари курил, глядя куда-то вдаль поверх голов, и на его лице застыла маска ледяного, почти пугающего безразличия. Он выглядел так, словно всегда принадлежал этому кругу — миру дорогих машин, статусных девушек и недосягаемой уверенности. Миру, к которому я никогда не имела и не могла иметь отношения.

В какой-то момент он медленно, словно нехотя, скользнул взглядом по толпе и наткнулся на меня. Я замерла, глупо и отчаянно ожидая, что он хотя бы на секунду задержит на мне этот черный, тяжелый взгляд, от которого раньше плавились внутренности. Что он хотя бы сожмет челюсть или едва заметно кивнет.

Но Закари просто прошел по мне глазами, как по неодушевленному предмету — без тени узнавания, без единой искры интереса. Словно я была лишь случайным пятном в пространстве. Он тут же отвел взгляд и снова склонился к смеющейся Камиле, что-то отвечая ей.

Внутри меня, где-то в самом низу живота, разлилась горькая, раскаленная кислота. Это была ревность — уродливая, неуместная и совершенно дикая. Я была ошарашена её силой: как я могла ревновать человека, которого сама же прогнала? Как могла злиться на то, что он уважает мои границы?

Это было невыносимо. Скорлупа, которую я так бережно строила вокруг себя, чтобы выжить, внезапно превратилась в одиночную камеру. Я стояла посреди двора, окруженная сотнями людей, и чувствовала себя погребенной заживо.

Вечером я сидела над переводом, пытаясь сосредоточиться на тексте, но тишина в комнате стала почти физической — она буквально давила на барабанные перепонки. Я то и дело косилась на телефон, застывший на краю стола. По своей наивности я всё еще чего-то ждала. Где-то в глубине души, вопреки здравому смыслу, теплилась надежда, что он нарушит свое слово. Что его одержимость окажется сильнее моего запрета. Но я знала — этого не случится.

Закари не из тех, кто играет в кошки-мышки; если он решил исчезнуть из моей жизни, он сделает это беспощадно. Он не просто оставил меня в покое. Он забрал с собой весь воздух, которым я дышала последнее время.

Я получила свой покой. Я получила свою свободу от его «одержимости». Так почему же мне хотелось разбить этот чертов телефон об стену? Почему я чувствовала себя еще более сломленной, чем когда уходила с той вечеринки? Тогда я знала, что меня предали. А сейчас я чувствовала, что я сама себя лишила кислорода.

Гнев, обида и какая-то дикая, иррациональная тоска смешались в один тугой узел. Я больше не могла работать, не могла переводить эти фальшивые истории о любви, потому что моя собственная реальность превращалась в серый пепел.

Я резко закрыла ноутбук. В этом пустом пространстве, которое я целую неделю старательно превращала в свой личный склеп, этот звук стал единственным подтверждением того, что я всё еще существую.

Мне было тесно. Не в четырех стенах комнаты — мне стало тесно в собственном теле.

Я не понимала, что со мной происходит. Это не была просто тревога — это была странная, дезориентирующая смесь: лихорадочное предвкушение без причины и напряжение, у которого не было направления.

Кроме одного.

Закари. Его имя возникало в мыслях само, пульсируя где-то под коркой сознания. Оно всплывало так естественно, будто всегда было там, просто раньше я боялась признать его право на существование.

Я встала рывком, почти сорвавшись с места. Ноги сами нашли кроссовки, я даже не посмотрела, затянула ли шнурки. Сунула в уши наушники, и музыка ворвалась в голову мощным ритмом, вытесняя липкую тишину. Мне нужно было бежать. Не важно куда, главное — прочь от этой пустоты, которая начала меня пожирать.

Я выбежала из общежития. Не думая. Не планируя. Просто — прочь.

Зимняя ночь была влажной и прохладной. Воздух пах мокрым асфальтом, промерзшей землей и чем-то металлическим, напоминающим отдаленный дым. Ветер касался кожи почти физически, обжигая щеки. Я бежала быстро, агрессивно, надеясь, что скорость поможет оставить за спиной не только улицы, но и всё то, что клокотало внутри.

«Я хочу быть твоим до последнего вздоха».

Его слова из той ночи в машине не давали мне дышать. Я ускорялась, пока не поняла, что улицы стали незнакомыми. Фонари здесь горели редко, тусклым желтым светом, будто они тоже устали от этой бесконечной зимы. Тени стали длиннее и гуще, скрывая в себе то, что я не хотела видеть. Где-то вдалеке зашелся лаем пес, а из темного проулка донесся рваный, пьяный смех.

Я остановилась так резко, что чуть не упала. Сняла наушники. Тишина вокруг не была тишиной — она была наполнена шорохами, чужими шагами и тяжелым дыханием ночи. Я осознала, что не знаю, где нахожусь. И в этот момент страх перестал быть абстрактным. Он прошелся по позвоночнику ледяной волной.

Я достала телефон, пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по кнопкам. Экран слепил, мешая разглядеть карту.

— Заблудилась, малышка?

Голос. Мужской. Слишком близко. Я обернулась. Один стоял у стены, второй — чуть дальше в тени. Они смотрели на меня так, как никогда не смотрят на человека, которому хотят помочь. Я не ответила. Я просто развернулась и побежала.

Адреналин ударил в кровь мощным током. Ноги несли меня быстрее, чем я успевала осознавать движения. Я не знала куда, я знала только одно — нельзя останавливаться. Я свернула за угол, потом в какой-то узкий проулок и вдруг — со всего размаху врезалась в кого-то.

Резко. Больно. Тяжелые руки мгновенно перехватили мои плечи, удерживая на месте. Я закричала, начала бить кулаками, отталкивать, не разбирая, куда попадаю. Паника захлестнула меня, лишая рассудка.

— Тише, — раздался голос. Глубокий. Знакомый. — Тише, Вероника.

Я замерла, вглядываясь в темноту. Эти глаза. Темные, глубокие, полные скрытого огня. — Закари…

Это было не имя. Это был выдох всего того ужаса, который я накопила за вечер. Я не помнила, как сделала этот шаг, я просто оказалась в его руках, вцепившись в его кожаную куртку так, будто от этого зависела моя жизнь. Я прижалась к нему, пряча лицо на его груди, и чувствовала, как его сердце бьется ровно и сильно. Я дрожала всем телом — не от холода, а от осознания, что мир снова обрел опору.

Он обнял меня сразу. Не осторожничая, не спрашивая разрешения. Его руки легли на мою спину, фиксируя, не давая упасть. Мы стояли так долго, что время потеряло всякий смысл.

Наконец я немного отстранилась, чувствуя себя неловко. Закари был напряжен до предела.

— Рони, — сказал он хрипло, — тебе не следует бегать по этому району. Особенно одной. Особенно ночью. Он провел рукой по волосам, явно сдерживая бушующие внутри эмоции. — Ты вообще понимаешь, что могло случиться?

В его голосе была злость. Но не на меня — из-за меня. Из-за этого страха за меня, который он даже не пытался скрыть.

— У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, — добавил он и тяжело выдохнул. — Если бы я не поехал за тобой…

Это признание пробило мою последнюю защиту. Внутри всё горело: страх, облегчение, бешено колотящееся сердце и его запах — табака, холода и парфюма. Я не планировала этого. Я вообще ничего не планировала в этот вечер. Но я поднялась на носки и поцеловала его.

Он ответил мгновенно, будто только этого и ждал все эти бесконечные дни. Одна его рука жестко легла мне на талию, прижимая так плотно, что я почувствовала бешено бьющееся сердце в его груди, а вторая зарылась в волосы на затылке, заставляя меня запрокинуть голову.

Поцелуй был требовательным, почти сокрушительным. В нем не было нежности — только дикое напряжение, которое мы оба старательно подавляли. Его губы, сначала горячие и сухие, сминали мои с такой жадностью, будто он пытался выпить сам мой страх, лишить меня воли.

Мои пальцы судорожно вцепились в его плечи, сжимая плотную кожу куртки, а затем скользнули выше, путаясь в жестких волосах на его шее. Я отвечала ему с той же порывистостью, срываясь на сбивчивое дыхание, когда его язык коснулся моего — этот жест был собственническим, не оставляющим места для сомнений. В этом поцелуе было всё: и горечь двух недель тишины, и та уродливая ревность, что грызла меня во дворе, и внезапное, пугающее облегчение от того, что он снова здесь. Мы буквально вжимались друг в друга, пытаясь стереть любое расстояние, пока мир вокруг окончательно переставал существовать.

Когда он отстранился, его лоб всё еще касался моего, создавая хрупкий кокон из нашего общего дыхания. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, и чувствовала, как дрожат его пальцы, которыми он едва касался моих щек, словно я была сделана из тончайшего стекла.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, и его голос был пропитан такой честной, неприкрытой болью, — что ты со мной делаешь, Рони.

— Тогда скажи, — прошептала я в ответ, и мой голос, казалось, растворился в пространстве между нашими губами. Я искала в его глазах хоть каплю лжи, хоть малейший признак того, что всё это — лишь иллюзия. — Потому что я правда не понимаю, Закари. Я до смерти боюсь, что это какой-то абсурд, жестокая игра или просто мимолетное, больное влечение, которое сгорит так же быстро, как началось. Я не вынесу еще одного разочарования.

Он закрыл глаза на мгновение, и я увидела, как на его челюсти заиграли желваки. А когда он снова посмотрел на меня, в его глазах была такая глубина и такая темная, пугающая преданность, что у меня закружилась голова.

— Думаешь, я стал бы тратить столько сил ради чертового спортивного интереса? Рони, посмотри на меня. Для меня ты никогда не была «одной из». Ты — единственная. Черт возьми, ты — мой личный центр гравитации. Я не требую, чтобы ты стала моей собственностью. Я не прошу, чтобы ты принадлежала мне. Я прошу только об одном — чтобы ты позволила мне быть твоим. Целиком и полностью. Со всеми моими демонами.

— Что это значит? — я смотрела на него, чувствуя, как тепло его дыхания обжигает мои губы, заставляя сердце пропускать удары.

— Быть рядом, — просто ответил он, и в этой простоте было больше силы, чем в любых клятвах. — Не давить на тебя. Не вторгаться в те части твоей души, которые ты еще не готова открыть. Просто быть там, где ты позволишь мне стоять. Я видел, как тебя сломали, Рони. Я видел те тени, что оставил в твоих глазах Итан. И я не хочу быть тем, кто будет тебя лечить или навязчиво собирать по кусочкам, выдавая это за заботу. Я просто хочу быть рядом, пока ты сама снова учишься дышать.

— А если я не смогу? — спросила я, и мой голос окончательно дрогнул, обнажая всю мою неуверенность и страх перед будущим. — Если я так и останусь... сломанной?

— Тогда я все равно буду рядом, — сказал он так уверенно, что эта уверенность почти физически заполнила пустоту во мне. — Я не боюсь трудностей. Я не боюсь твоей боли или твоих слез. Я боюсь только одного — что ты развернешься и уйдешь сейчас, и я больше никогда не услышу твой голос так близко. Я боюсь снова остаться в той тишине, которая была.

Он наклонился еще ближе, почти касаясь своими губами моих, но не переходя черту, давая мне возможность самой сделать этот выбор.

— Просто не прогоняй меня, — выдохнул он. — Большего я не прошу.

Я смотрела на него, пытаясь найти хоть каплю лжи. Но он стоял напротив — честный, до боли настоящий.

— Дай мне время, — попросила я. — Не чтобы сбежать, а чтобы принять всё это.

— Я могу ждать, — кивнул он. — Но я больше не смогу притворяться, что тебя нет. Это было невыносимо. Просто скажи, где проходит граница, и я не переступлю её.

Мы стояли в тишине зимней ночи, и она больше не пугала.

— И позволь мне отвезти тебя домой, — сказал он, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Я не оставлю тебя здесь одну.

Я медленно кивнула, соглашаясь на это предложение. Мы вышли из тени проулка, и когда наши подошвы коснулись тротуара, Закари нашел мою руку. Его ладонь была горячей и надежной. Мы пересекли пустую дорогу, держась за руки, и этот простой жест в пустом ночном городе казался мне сейчас важнее любых слов.

Он подвел меня к машине, стоявшей на другой стороне, и открыл пассажирскую дверь. Я села в салон, и тепло мгновенно окутало меня, проникая под кожу. Закари обошел автомобиль и сел рядом. Пока он заводил двигатель, я чувствовала, как между нами медленно, по кирпичику, начинает строиться что-то совершенно новое, совсем не похожее на моё прошлое.

#

Лучи зимнего солнца пробивались сквозь морозный узор на окне, расчерчивая мою крошечную комнату в общежитии длинными, почти осязаемыми полосами света. В этом свете кружились пылинки, напоминая крошечные звезды, но всё моё внимание было сосредоточено на другом. Я лежала в постели, зарывшись лицом в подушку, и прижимала ладонь к щеке — именно туда, где вчера вечером коснулись губы Закари.

Тот поцелуй на прощание у тяжелых дверей общежития. Он был теплым, почти невесомым, пропитанным какой-то щемящей, болезненной нежностью, от которой внутри до сих пор всё замирало. Это было не просто прощание — это было обещание беречь меня. Обещание, которое пугало и восхищало одновременно, потому что раньше меня только ломали. Я закрыла глаза, пытаясь воскресить в памяти то ощущение защищенности, которое окутало меня в его руках, пока страх перед Итаном медленно отступал на задний план.

Позже днем в аудитории пахло старой бумагой, пылью и едким мелом. Этот запах всегда ассоциировался у меня с безопасностью, но сегодня он казался слишком пресным. Профессор Рид, как обычно, поправил свои очки в роговой оправе, облокотился на высокую кафедру и обвел нас своим проницательным, почти рентгеновским взглядом. Сегодняшняя лекция была посвящена Стендалю, и в воздухе буквально витала меланхолия французского романтизма девятнадцатого века.

— Regardez Julien Sorel, — начал Рид, монотонно постукивая указательным пальцем по корешку старой книги. (Посмотрите на Жюльена Сореля.) — Il construit une forteresse autour de son cœur. Pourquoi? Parce qu'il croit que l'émotion est une faiblesse. (Он строит крепость вокруг своего сердца. Почему? Потому что верит, что эмоции — это слабость.)

Я механически записывала тезисы в тетрадь, но мои мысли, словно непослушные птицы, постоянно соскальзывали к событиям вчерашней ночи. Я видела перед собой не строчки учебника, а темный переулок, чувствовала холодный ветер и то, как Закари держал меня, когда я дрожала от ужаса. Его руки были единственным, что удерживало меня в реальности.

— Mademoiselle Moore, — голос профессора, резкий и сухой, вырвал меня из забытья. Он повторил вопрос, чуть прищурившись: — Que pensez-vous du silence de Julien? Est-ce une protection ou une prison? (Мадемуазель Мур, что вы думаете о молчании Жюльена? Это защита или тюрьма?)

Я медленно подняла голову. В аудитории воцарилась та самая «ученическая» тишина, когда все ждут твоего провала. Взгляды студентов, привыкших к тому, что профессор Рид всегда превращал лекцию в мой личный интеллектуальный допрос, неприятно кололи кожу, словно десятки мелких ледяных игл. Я чувствовала их шепотки за спиной, их скрытую неприязнь, подогретую слухами, которые распускал Итан. Но в этот раз его пристальное внимание не вызвало во мне привычного паралича. Желание немедленно сжаться, исчезнуть, раствориться в воздухе просто не пришло. Внутри меня, где-то глубоко под ребрами, зажглось новое чувство — спокойная уверенность.

— Je pense que pour Julien, le silence est un mensonge qu'il se raconte à lui-même, — начала я, и мой голос, на удивление, прозвучал твердо, без единой нотки дрожи. (Я думаю, что для Жюльена молчание — это ложь, которую он внушает самому себе.) — Il croit qu'en cachant son âme, il devient invincible. Mais en réalité, il не делает ничего, кроме того, что стирает себя. La véritable tragédie n'est pas d'être blessé par les autres, c'est de mourir sans avoir jamais été découvert. (Он верит, что скрывая свою душу, становится непобедимым. Но на самом деле он просто стирает себя. Настоящая трагедия не в том, чтобы быть раненным другими, а в том, чтобы умереть, так и не соприкоснувшись ни с кем по-настоящему.)

Рид едва заметно наклонил голову, его глаза за стеклами очков блеснули интересом. Он безмолвно призывал меня продолжать, раскрыть эту мысль, которую я, очевидно, выстрадала сама.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.