Разрушь меня нежно

Январь окончательно сошел с ума, сменив колючие морозы сырой, промозглой мглой, которая пропитывала сами стены университета. Я старалась максимально загрузить себя учебой, чтобы не оставлять мыслям ни единого шанса вернуться к тому разговору и к тем карим глазам, которые, казалось, видели меня насквозь.

После занятий я решила пробежаться, надеясь, что холодный воздух выветрит тревогу из головы, но, сделав круг по парку, свернула к супермаркету. Холодильник в нашей с Софи комнате напоминал ледяную пустыню, а перспектива ужинать крекерами меня совсем не прельщала. Набрав полные пакеты — продукты на неделю, бытовую химию и всякие мелочи, которые Софи вечно забывала купить, — я подошла к кассе, уже чувствуя, как гудящая усталость от бега и тяжелых пакетов тяжестью оседает в плечах.

Мокрый снег начался внезапно, стоило мне переступить порог. Это была тяжелая, серая стена из воды и ледяной крошки, которая мгновенно превратила парковку в хаотичную мозаику из глубоких луж. Ветер швырял эту слякоть прямо в лицо. Я поглубже спрятала подбородок в воротник своего старого, поношенного худи.

Я замерла под узким навесом магазина, чувствуя, как ледяная сырость кроссовок уже начинает покусывать пальцы ног. Достала телефон, открыла приложение такси и тут же поморщилась. Из-за непогоды цены взлетели втрое, а время ожидания растянулось на добрых сорок минут. Я ненавидела такие непредвиденные траты — мой бюджет и так трещал по швам, а отдавать дневную норму на еду за десятиминутную поездку казалось верхом расточительства. Но перспектива тащить эти пакеты пешком под мокрым снегом пугала еще сильнее.

Я уже была готова сдаться и нажать кнопку заказа, когда к самому бордюру, почти бесшумно, подкатил знакомый черный внедорожник. Его фары на мгновение ослепили меня, разрезая пелену ледяной крупы.

Дверца распахнулась, и из салона вышел Закари. На нем была только черная кожаная куртка, расстегнутая, несмотря на пронизывающий ветер. Он двигался с той пугающей грацией, которая заставляла окружающий хаос казаться декорацией. Облегчение смешалось с острым уколом смущения — мой вид сейчас был максимально далек от того «сдержанного» образа, который я выстраивала в университете. Старые джоггеры, кроссовки в темных пятнах и волосы, собранные в растрепанный узел. Но Закари, казалось, даже не заметил этого. Он просто подошел и, не глядя на меня, уверенно забрал пакеты из моих рук.

— Эй… — начала я, но он уже шёл к машине.

Я осталась стоять под навесом, растерянно наблюдая, как он открывает заднюю дверь, аккуратно ставит пакеты на сиденье и оборачивается.

— Тебя тоже отнести, принцесса? — крикнул он сквозь шум ветра.

— Что? — я едва расслышала собственный голос.

Мокрый снег повалил сильнее, холод пробрался глубже, и голос предательски охрип.

— Садись в машину, Рони, — повторил он громче.

От этого сокращения стало неожиданно тепло. Я не знала почему. Он говорил так, будто мы знакомы уже много лет, будто между нами не было всей этой неловкой дистанции. Это было странно и непривычно.

Я опомнилась и побежала к машине, стараясь не поскользнуться на каше из снега и льда. Захлопнув дверь, я на секунду просто сидела, переводя дыхание и чувствуя, как мокрая одежда липнет к коже.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись.

— Привет, Закари, — ответила я. — Что ты здесь делаешь?

— Проезжал рядом и увидел, как ты стоишь там, — он кивнул в сторону входа. — Как маленький забытый щенок.

— О, ну спасибо, — сухо сказала я.

Я добавила, что собиралась вызвать такси, хотя это было неправдой. Он лишь хмыкнул, будто прекрасно это понял.

— Зачем тебе столько еды? — спросил он, бросив взгляд на пакеты за моей спиной.

— Для меня и Софи. Я обычно закупаюсь наперёд. Ненавижу ходить по магазинам, но питаться всё-таки приходится.

Он кивнул, словно это объяснение его устроило.

— Замёрзла?

Он дотронулся до моих рук — я действительно грела их, зажав между коленями. Прикосновение было неожиданным и слишком интимным для ситуации, но в его движении не было ни паузы, ни намёка, ни попытки задержаться дольше необходимого. Почти сразу он снял кожаную куртку и накинул мне на плечи, затем наклонился и начал переключать обогрев, направляя поток тёплого воздуха в мою сторону.

Я машинально запахнула куртку плотнее. От неё пахло приятно. Не резко и не навязчиво — чем-то тёплым, сухим, с едва уловимой горчинкой, как от дерева после дождя и дорогого мыла, которое не старается понравиться. Запах был удивительно спокойным, уверенным, и от этого хотелось закутаться сильнее, вдохнуть глубже, почти жадно, словно этот аромат мог защитить от холода и от мыслей одновременно.

Я смотрела на него, не отрываясь, и не знала, как всё это воспринимать. Всё происходило слишком естественно, слишком просто — словно для него подобные жесты были привычными.

Возможно, так оно и было.

Я сидела, укутанная в его куртку, слушала, как мокрый снег барабанит по крыше машины, и чувствовала, что эта случайная встреча нарушила куда больше, чем просто планы на дорогу домой. И мне совсем не хотелось это признавать.

Машина плавно разрезала темноту, застилая стекла тающим снегом. В салоне царила та самая тишина, в которой каждый вдох кажется слишком громким. Когда внедорожник замер у самого входа в общежитие, мягкий свет уличных фонарей очертил профиль Закари, делая его черты еще более резкими и волевыми.

Я потянулась к воротнику, собираясь снять куртку, но его рука легла поверх моей. Это не было грубым жестом, но в нем чувствовалась такая непререкаемая власть, что я замерла.

— Не снимай, — произнес он, и его голос в замкнутом пространстве машины прозвучал глубже, почти вибрируя у меня под кожей.

— Закари, я… — я попыталась высвободить руку, но он лишь слегка усилил нажим, не давая мне пошевелиться. — Ты же сам промокнешь. Посмотри, что там творится.

Он посмотрел на меня, и в полумраке салона его глаза блеснули чем-то, что заставило мое дыхание сбиться. На его губах заиграла едва заметная, уверенная улыбка.

— Со мной всё будет в порядке, Рони. Оставь её себе. Отдашь как-нибудь потом, сейчас она мне не нужна.

— Но…

— Иди, — пресек он любые возражения.

Он вышел из машины первым, обходя капот так стремительно, что мокрый снег не успел даже коснуться его плеч. Я вышла следом, утопая в его огромной куртке, которая всё еще хранила его жар.

Закари достал пакеты и шагнул к крыльцу. Козырек над входом был совсем крошечным, едва защищающим от ледяной крупы, и чтобы не стоять под ударами ветра, ему пришлось подойти ко мне вплотную. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я оказалась зажата между холодной стеной здания и его мощным, горячим телом.

Когда он протянул мне пакеты, он не спешил выпускать их из рук. Закари смотрел прямо на меня, не отрываясь, и этот взгляд был настолько тяжелым и откровенным, что внутри всё болезненно сжалось. В этом молчании было больше электричества, чем в грозовом небе. Я чувствовала, как по телу разливается странная, забытая истома — нечто пугающее и притягательное одновременно. Это пробуждало во мне те чувства, которые, как мне казалось, давно превратились в пепел.

Его близость дурманила. Я подняла глаза, встречая его взгляд, и на несколько секунд мир вокруг просто перестал существовать. Не было ни снега, ни университета, ни прошлого. Были только эти карие глаза, которые, казалось, забирали мою волю, по капле выпивая все мое сопротивление.

В его взгляде не было вопроса — там был вызов и какое-то темное, властное обещание. Это было то самое напряжение, от которого подкашиваются ноги, когда ты понимаешь, что стоишь на краю пропасти, но тебе невыносимо хочется сделать шаг вперед.

— Спасибо, — наконец выдохнула я. Голос подвел меня, прозвучав севшим, почти лишенным силы звуком.

Я забрала пакеты, коснувшись его пальцев. Закари ничего не ответил, лишь едва заметно склонил голову, продолжая изучать мое лицо так, словно читал мои самые сокровенные мысли.

Я развернулась и почти вбежала в двери общежития, не оглядываясь, чувствуя, как горит кожа там, где ее касался его взгляд. Я закрыла дверь комнаты и наконец позволила себе остановиться.

Тело догнало меня не сразу — сначала было только тепло, глухой шум мокрого снега за окном и тяжесть пакетов, которые я поставила на пол в прихожей, почти не чувствуя пальцев. Я прислонилась спиной к дереву двери, и прохладная, чуть шершавая поверхность едва ли могла остудить тот жар, который начал медленно, но неумолимо расползаться под кожей.

Я была возбуждена.

Это осознание ударило в голову неожиданно ясно, почти болезненно. Это не было легким девичьим волнением или приятным головокружением. Нет, это было настоящее, глубокое и пугающе взрослое желание, от которого до предела сжимается низ живота, а в собственной коже становится тесно. Я давно не чувствовала ничего подобного. Словно всё моё тело долгое время находилось в глубокой коме, в режиме выживания, а теперь вдруг резко, от одного лишь присутствия этого человека, вспомнило, зачем оно вообще существует.

В своей комнате Софи не было, и я выдохнула с облегчением. Мне совсем не хотелось сейчас подбирать слова и объяснять, почему на мне куртка Закари Блэквелла. Почему я не сняла ее сразу. Почему даже не попыталась возразить, когда его ладонь накрыла мою.

Я медленно прошла к себе, всё ещё не раздеваясь. Куртка пахла им — теперь, в тишине и тепле комнаты, этот аромат стал невыносимо плотным. Он окутывал меня со всех сторон, проникая в поры, будто я унесла с собой не просто вещь, а часть его самого. Запах холодного воздуха и чего-то острого, мужского, будоражил воображение, заставляя пульс частить. Я поймала себя на том, что хочу сохранить это ощущение как можно дольше, не хочу вылезать из этого кокона, пахнущего силой.

Мне не хотелось уходить от него. Эта мысль всплыла на поверхность так честно, что мне стало страшно. Я хотела остаться в той машине. Хотела, чтобы он не делал этот шаг назад на крыльце, разрывая пространство между нами. В ту секунду, когда он смотрел мне прямо в глаза под козырьком общежития, я каждой клеткой своего существа хотела, чтобы он взял меня за лицо и поцеловал — так, как он смотрел. В его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё плавилось, но я совершенно не знала, что он чувствует на самом деле. Я не видела его мыслей, не знала его намерений, и эта неизвестность только подстегивала мой собственный пожар.

Я действительно этого хотела. И именно это сбивало с толку. Я была так заворожена его присутствием, его пугающей уверенностью, что почти перестала соображать.

Я села на кровать, не снимая куртку, и закуталась в неё сильнее, вжимаясь лицом в кожаный воротник. Закрыла глаза и вдохнула так глубоко, что в легких закололо. Возбуждение никуда не делось. Оно стало тише, превратившись в тягучую, ноющую пульсацию где-то глубоко внутри. И впервые за долгое время мне не хотелось от него избавляться.

Когда я наконец заставила себя встать и повесить куртку в шкаф, тишина в комнате стала невыносимой. Она давила на уши, заставляя слышать каждый удар сердца, каждый вздох. Я разделась торопливо, почти лихорадочно. Одежда казалась колючей, лишней, она мешала дышать. Сбрасывая вещи в корзину, я накинула халат, но кожа под ним буквально горела. Тело было напряжено до предела; я всё еще чувствовала фантомный вес его присутствия и тот невысказанный поцелуй, который так и остался висеть в воздухе между нами.

В душе я открутила кран на максимум. Раскаленные струи ударили по коже, почти обжигая, но мне было плевать — внутренний жар требовал большего. Я уперлась ладонями в скользкий кафель, тяжело дыша и подставляя спину под обжигающий поток. Но вода не могла смыть то, что он оставил на мне своим взглядом.

Пальцы сами, ведомые постыдным, голодным инстинктом, скользнули вниз. Я раздвинула себя, ощущая, как плоть разбухла от желания, став болезненно чувствительной. Стоило подушечкам пальцев коснуться набухшего клитора, как горло сдавило спазмом. Я была мокрой не только от воды — я текла от одних лишь мыслей о нем.

Перед глазами стоял Закари. Его руки, уверенно сжимающие руль, его костяшки пальцев... Я представляла, как эти руки вместо пакетов сжимают мои бедра, впиваясь в кожу. Как он смотрит на меня в салоне авто, и в его глазах не просто интерес, а животный, голодный запрос на обладание. Я представила, как его губы — жесткие и требовательные — накрывают мои.

Я начала двигаться быстрее. Пальцы скользили внутри, имитируя его ритм. Дыхание превратилось в хриплый, рваный стон. Тело выгибалось навстречу воображаемым толчкам. Я хотела, чтобы это был он. Хотела чувствовать его вес, его грубость, его запах, смешанный с запахом дождя и дорогого парфюма.

Электрический разряд прошил позвоночник, когда оргазм начал накрывать меня — резкий, выламывающий кости. Я прижала лоб к холодной стене кабинки, и этот контраст льда и пламени выбил из меня последний воздух. Губы разомкнулись в надрывном, откровенном стоне, который утонул в шуме воды.

Я давно не чувствовала себя такой… содранной. Живой. Он не просто посмотрел на меня — он вскрыл меня, как консервную банку, обнажив всё то грязное и истинное, что я прятала за фасадом «правильной девочки». Оргазм оставил после себя ватную слабость и звенящую честность: я не хотела быть свободной. Я хотела принадлежать ему. Хотела, чтобы он смотрел на меня так каждый чертов день, напоминая, что я — девушка, чье тело пробуждается только от его присутствия.

Я вышла из душа, вытираясь полотенцем, и посмотрела на закрытый шкаф. Завтра мне придется вернуть ему вещь. Но сегодня… сегодня его запах и это томление, пробужденное им, принадлежало только мне..

Я спала удивительно хорошо. Глубоко, без снов, без резких пробуждений, без привычного ощущения, будто ночь прошла мимо меня. Сон был плотным и тёплым, как укрытие, в которое давно хотелось завернуться. Тело наконец отпустило напряжение — не сразу, но полностью, и это чувствовалось даже во сне.

Свет пробивался сквозь шторы мягко, ненавязчиво, ложился на пол и край кровати, будто осторожно проверяя, готова ли я к утру. Я потянулась медленно, лениво, прислушиваясь к себе — к дыханию, к мышцам, к тишине.

Мне было хорошо. Не восторженно, не на подъёме — спокойно и ровно. В теле оставалась приятная усталость и что-то ещё — тянущееся, едва уловимое, словно след от вчерашнего вечера. Не воспоминание, а ощущение.

Я не чувствовала стыда. И не чувствовала тревоги. Только странную ясность — редкое состояние, когда не нужно ничего объяснять ни себе, ни миру. Как будто что-то внутри наконец встало на место, не требуя немедленных решений.

Я встала, накинула халат и подошла к окну. Кампус уже жил своей утренней жизнью: кто-то спешил на пары, кто-то бегал, кто-то стоял с кофе, сонный и сосредоточенный. Всё выглядело привычно — и в этом было что-то успокаивающее.

#

Аудитория заполнялась медленно, без спешки — типичное утро начала семестра. Я выбрала место сбоку, не в самом конце, но и не на виду. Так было проще сосредоточиться и не чувствовать на себе лишнего внимания.

Рид вошел ровно в назначенное время. Он всегда делал это одинаково — спокойно, без лишних жестов, будто считал, что дисциплина начинается не с интонации, а со структуры. Он положил папку на стол, открыл ноутбук и почти сразу начал говорить на изысканном французском.

— Le style n’est pas seulement une parure, c’est l’architecture même de la pensée, — начал Рид, обводя класс взглядом. (Стиль — это не просто украшение, это сама архитектура мысли.)

Тема лекции была сложной: стилистика и точность выражения. Мы работали с аналитическими текстами, разбирая, как грамматика формирует позицию говорящего.

— Regardez cette phrase, — он вывел текст на экран. (Посмотрите на эту фразу.) — Le choix du subjonctif ici n'est pas accidentel. Il introduit un doute, une nuance de subjectivité. (Выбор сослагательного наклонения здесь не случаен. Он вносит сомнение, оттенок субъективности.)

Я делала пометки почти автоматически. Такие лекции мне нравились: в них не было механики, только работа с ощущением языка.

— Dans la langue française, l’erreur est rarement bruyante, — продолжал он, и его голос звучал гипнотически. (Во французском языке ошибка редко бывает громкой.) — Elle sonne simplement "faux". Votre tâche est d'apprendre à l'entendre. (Она просто звучит "не так". Ваша задача — научиться это слышать.)

Я подняла взгляд — и поймала его. Рид смотрел в зал, но задержался на мне чуть дольше, чем на остальных. Это не был жест, скорее мимолетное касание взглядом, но достаточное, чтобы я ощутила укол напряжения.

— Извини… — раздался рядом тихий голос.

Я повернулась. Парень с соседнего ряда — Алекс, новый на курсе.

— Ты ведь Вероника? Мне сказали, ты сильная по французскому… Я немного теряюсь в subjonctif. Ты не могла бы потом помочь?

Он произнес это почти шепотом, но Рид всё равно услышал.

— Si vous avez des difficultés avec la grammaire, — произнес он вслух, чеканя слова, — il vaut mieux venir me voir après le cours. Les consultations sont faites pour ça. (Если у вас возникают сложности с грамматикой, лучше подойти ко мне после пары. Консультации существуют именно для этого.)

Алекс смутился. Рид сделал это намеренно. Лекция продолжилась, но ощущение нейтральности исчезло. Когда пара закончилась, я поспешила в кофетерий, мечтая о кофе.

Звон посуды, обрывки смеха и гул сотен голосов сливались в один раздражающий фон. Я нашла свободный стол в самом углу у окна, надеясь на короткую передышку и уединение, но знакомый, излишне бодрый голос мгновенно разрушил тишину:

— Можно?

Алекс опустился на стул напротив, не дожидаясь моего ответа. Его движения были подчеркнуто развязными, а взгляд — слишком изучающим.

— Этот профессор… Рид. Он всегда так себя ведёт? — Алекс прищурился, помешивая свой кофе. — Будто контролирует каждый вдох в аудитории. Особенно когда речь идёт о тебе, Вероника. Кажется, старик неровно к тебе дышит.

Слова Алекса звучали грязно, пачкая то уважение, которое я испытывала к профессору.

— Он просто делает свою работу. Профессор Рид строг ко всем, — отрезала я, надеясь, что он поймет намек и уйдет.

— Может быть, — Алекс пожал плечами, на его губах заиграла двусмысленная усмешка. — Но ты не можешь не замечать, что он тебя выделяет. Твои работы, твои ответы... Это похоже на какую-то особую связь.

В его тоне сквозил неприятный, липкий намек. Я уже собиралась встать и уйти, когда он вдруг подался вперед, понизив голос до вкрадчивого шепота:

— Знаешь, я долго наблюдал за тобой. Ты производишь впечатление человека, который любит... подчиняться. Который любит слушаться тех, кто сильнее. И, кажется, тебе это чертовски нравится.

От этой неприкрытой, вульгарной дерзости у меня перехватило дыхание. Я замерла, не зная, как реагировать на такой поток наглости. И тут он сделал то, что окончательно перешло все мыслимые границы. Алекс протянул руку через стол и коснулся моих волос. Его пальцы, пахнущие табаком, лениво накрутили мой локон, заставляя меня невольно вздрогнуть. Это было слишком уверенно. Слишком нагло. Слишком интимно для человека, которого я едва знала.

— Убери руки, пожалуйста, — выдохнула я. Голос предательски дрогнул, и я почувствовала, как холодный страх, сковавший мышцы, борется с нарастающим возмущением.

Я не слышала шагов, не слышала звука сдвигаемого стула, но вдруг каждой клеткой кожи поняла — кто-то стоит за моей спиной. Слишком близко. Я медленно подняла голову.

Блэквелл.

Он не вмешивался и не делал резких движений. Но его присутствие буквально вытеснило весь остальной зал. Его взгляд был направлен на Алекса — спокойный, абсолютно ледяной, с таким убийственным, немигающим вниманием, что у меня внутри всё сжалось от предчувствия катастрофы.

Алекс заметил его мгновенно. Я увидела, как расширились его зрачки. Его рука дрогнула и сразу отпустила мой локон. Улыбка сползла с его лица, открывая мелкий, суетливый страх. Он весь как-то уменьшился в размерах, побледнел, и его самоуверенность лопнула, как мыльный пузырь.

— Ладно… — пробормотал он, отводя взгляд. — Я, пожалуй, пойду.

Он почти выбежал из-за стола, растворившись в толпе. Я осталась сидеть, глядя в чашку. Внутри было странное чувство: кто-то только что провел за меня границу, которую я не успела обозначить сама.

Я снова посмотрела туда, где стоял Закари. Он развернулся и ушёл так же молчаливо и внезапно, как появился, не оставив после себя ничего, кроме тяжелого ощущения незавершенности.

Глава 7.

Закари

Я не знал, кто он. И мне было плевать.

Он не принадлежал к моему кругу, его имя не значило ровным счетом ничего. Просто еще одно никчемное лицо в толпе, еще один выскочка, решивший, что его похотливый шепот и самоуверенный жест останутся безнаказанными. Еще одна рука, позволившая себе коснуться того, на что у него не было права даже смотреть.

Этого оказалось достаточно, чтобы внутри меня сорвало предохранители.

Я вышел за ним не сразу. Хладнокровно выждал, давая ему пройти по коридору, свернуть за угол, расслабиться. Пусть думает, что всё закончилось. Пусть наслаждается иллюзией безопасности.

Он не услышал моих шагов. Он услышал только, как пространство вокруг него вдруг сжалось, становясь невыносимо тесным.

Я впечатал его в нишу между стенами — в тусклый, душный закуток, где шум студенческой жизни глох, отсекая нас от реальности. Он не успел даже вскрикнуть. Мои пальцы сомкнулись на его горле мертвой хваткой. Не в слепой ярости, а осознанно, с каким-то жутким, ледяным удовлетворением.

— Ты коснулся того, что тебе не принадлежит, — произнес я негромко. — Это была плохая идея. И теперь придется убедиться, что ты это запомнишь.

Он захрипел, его глаза расширились от первобытного ужаса, пальцы судорожно вцепились в мою руку, пытаясь разжать захват. Бесполезно. Я не дал ему времени на осознание.

Первый удар пришелся ему прямо в скулу — я вложил в него всю тяжесть своего бешенства. Сухой хруст кости эхом отозвался в тесном пространстве. Он пошатнулся, ударяясь затылком о стену, и начал оседать на пол. Я не дал ему упасть просто так. Перехватив за воротник, я вздернул его выше и нанес второй удар — в челюсть, снизу вверх, заставляя его голову мотнуться назад. Губа лопнула мгновенно, и первая струйка крови потекла по его подбородку, капая на воротник. Третий удар, в переносицу, окончательно выбил из него волю к сопротивлению. Раздался отчетливый хруст перебитого хряща, и багровая юшка брызнула мне на пальцы, заливая его рот и щеки.

Только теперь я позволил ему рухнуть. Он осел на пол бесформенной кучей, хватая ртом воздух и захлебываясь собственной кровью. Унизительный, жалкий вид.

— Я… я не знал… — выдавил он сквозь кашель, размазывая кровь по лицу дрожащими руками. — Я думал, она свободна… мне жаль…

Эти слова подействовали на меня как бензин на угли. «Думал, она свободна»? Он посмел рассуждать о ней как о товаре на полке? Контроль, который я выстраивал, просто испарился. Моя нога врезалась в его ребра. Без сдержанности. Без жалости. Раз за разом. Он вскрикнул и свернулся калачиком, пытаясь защитить голову, но это выглядело просто жалко.

Я наклонился к нему, хватая за волосы и заставляя посмотреть мне в глаза. Моя ладонь, уже испачканная в его крови после тех ударов, оставила на его лбу липкий, грязный след.

— Больше ты к ней не подойдешь.— прошептал я прямо в его дрожащее лицо. — Не посмотришь в ее сторону. Даже, блять, в мыслях не посмеешь произнести ее имя. Если я узнаю, что ты хотя бы на гребанную секунду оказался в ее поле зрения — ты пожалеешь, что вообще дышишь.

Он только судорожно закивал, давясь слезами и слюной. Я отшвырнул его голову, как мусор, и ушел, не оборачиваясь.

Злость не отпускала. Она гудела в венах, пульсировала в висках тяжёлым свинцовым ритмом. До этого момента мне удавалось оставаться в тени, направлять события так, чтобы никто не видел моей руки. Я привык действовать тонко, расставлять капканы чужими руками, оставаясь для всех лишь сторонним наблюдателем. Но этот сопляк… он заставил меня выйти из образа. Его грязные пальцы на её волосах разрушили мою выдержку за долю секунды.