Сними с меня чужое имя

Глава 1. Буквы на стекле

Вера подцепила ногтем край серебряной буквы и поняла, что без ножа не справится. На холодном стекле остался обрывок клея. Фамилия, которую она носила девять лет, по-прежнему занимала почти всю дверь.

«Архитектурная мастерская Антона Горского».

Ниже, мельче: «Реконструкция кинотеатра „Луч“».

В сумке лежал макетный нож, но доставать его при мужчине с ключами не хотелось. Он остановился за ее спиной достаточно давно, чтобы увидеть и букву, и потемневшее пятно на рукаве пальто: Вера несла кофе, споткнулась о выступ порога и облила себя еще до начала рабочего дня.

— Вы это специально? — спросил он.

— Буквы — да. Кофе — нет.

— Дверь на замену. Можно не мучиться.

Она повернулась. Мужчине было около сорока; на воротнике темной куртки серая пыль, под мышкой красная папка. Он выглядел усталым. Недовольства, которого Вера ждала, на его лице не было.

— Лев Арсентьев?

Он кивнул.

— Вера Сорокина. Раньше Горская.

Она произнесла это сразу, не дожидаясь, пока он откроет папку и спросит.

— Знаю. Мне Римма о вас рассказала. Только я вас к десяти ждал.

— Девять сорок восемь.

— Вот именно. Я еще не успел отпереть.

Он положил папку на подоконник и потянул дверь на себя. Вере пришлось отступить. Серебряная пленка прилипла к ее указательному пальцу; отлепить ее незаметно не получилось.

Внутри пахло мокрой штукатуркой и старым бархатом. Слева, над заколоченной кассой, сохранилась половина расписания: «Начало в 17…» Написанные от руки цифры пережили смену владельца и два несостоявшихся ремонта. На полу лежали свернутые чертежи бюро Горского.

— Их договор закрыт в мае, — сказал Лев. — Не сошлись по смете.

Вера знала, по какой. Антон продавал заказчикам большой зал с подвесным потолком, ресторан в бывшей аппаратной и стеклянную лестницу, которую на визуализациях рисовали без опор. В марте, уже после развода, он прислал ей картинку с вопросом: «Ты бы куда свет поставила?» Она ответила схемой. Денег за это не попросила. Следующие три дня объясняла себе, что двадцать минут работы не считаются возвращением.

— Мне нужен зал на восемьдесят человек, — продолжал Лев. — Комната занятий. Вход без этих трех ступеней. Чтобы зимой не греть улицу. И чтобы хотя бы часть здания начала жить до того, как я состарюсь.

— Для чего комната занятий?

— Для театральной студии. Они пока в библиотеке репетируют, но их попросили освободить вторник и четверг.

— А днем?

— Еще не придумали.

— Тогда не будем рисовать комнату раньше, чем узнаем, кто туда придет.

Он посмотрел на нее внимательнее. Вера ждала привычного: «Это вы с Антоном обсудите». Но Лев уже повел ее дальше.

Они прошли по фойе. Вера отодвинула концом ботинка осколок плитки и присела у нижнего края стены. На уровне плинтуса выступила белая соль. За окном, в глубине двора, виднелся одноэтажный флигель, отделенный от кинотеатра узким проездом.

— Сначала вода, — сказала она. — Потом восемьдесят человек.

— Дренаж в смете есть.

— Я не про строчку. Можно посмотреть подвал?

Лев помолчал, затем достал другой ключ.

На лестнице он пошел первым и включил фонарь. Вера держалась за перила, покрытые липкой пылью. Внизу на полу поблескивала вода. Не лужа, как она надеялась: целый темный прямоугольник до дальней стены.

— Весной было сухо, — сказал Лев.

— Сегодня октябрь.

Он не ответил. Свет фонаря прошел по мокрым кирпичам, задержался на трубе.

— Подрядчик начнет в понедельник, — произнес он наконец. — Договор почти готов. Мне нужно ваше решение к вечеру.

Вера выпрямилась. Тридцать семь тысяч на счете, комната у Оли, зимние сапоги, которые надо отнести в ремонт. Эта работа могла дать ей отдельную квартиру и следующие заказы. Римма поручилась за нее перед незнакомым заказчиком. Еще не начав, Вера уже предлагала отложить ремонт.

— Тогда я напишу, что до обследования причины подтопления чистовые работы начинать нельзя.

— Вы еще договора не подписали.

— Да.

Наверху он поставил фонарь на кассовый прилавок и потер ладонью лоб. Вера ждала. Можно делать осторожно, можно параллельно, можно потом переоформить — прежде она сама заполнила бы паузу этими предложениями. Она засунула руку в сумку, нащупала нож и промолчала.

— Напишите, — сказал Лев. — И сколько это сдвигает работы.

— Пока не знаю.

— Не люблю этот ответ.

— Я тоже.

На улице она все-таки достала нож и сняла с двери остатки слова «Горского». Полное название мастерской разбирать было бы долго. Лев стоял рядом, отвечая кому-то по телефону: «Нет, на понедельник отделочников не выводим. Я сказал — не выводим».

Когда он закончил, Вера показала ему изогнутый серебряный лоскут.

— Можно выбросить?

Он открыл крышку мусорного контейнера.

До трамвайной остановки она дошла пешком. В отражении витрины кофейное пятно оказалось еще заметнее. Вера застегнула пальто до подбородка. Лев пока не обещал ей работу, но подрядчикам уже позвонил. Она улыбнулась и прибавила шагу: трамвай подходил к остановке.

Глава 2. Право остановить

Ирина Малкова приехала на встречу с маленькой весовой гирей. Положила ее на край стола, прижав распечатанную смету, и перехватила Верин взгляд.

— У нас в кондитерском цехе такие были. Это чтобы документы не улетали, когда Лев открывает окна от неудобных вопросов.

— Очень смешно, — отозвался он и закрыл форточку.

Для переговоров в кинотеатр принесли садовый стол и три разных стула. У Веры под столом стоял электрический обогреватель; он грел только правую щиколотку. Она переложила ногу и открыла подготовленный список.

— Мне нужен отдельный договор на планировку и интерьеры. Технические заключения — у Риммы Марковой и специалистов по ее заданию. Я не буду подписывать за них.

— Это естественно, — сказала Ирина.

Вера провела пальцем по строчке.

— Еще согласование замен материалов. Письменно. Если меняют то, что влияет на безопасность или доступность, у меня должно быть право приостановить именно эти работы до решения ответственного специалиста.

— Вы хотите сами останавливать стройку? — спросил Лев.

— Только эти работы. Иначе с меня спросят за замену, о которой я даже не знала.

Он откинулся на скрипнувшем стуле. Ирина взяла ручку.

— Формулировку посмотрит наш юрист. Что еще?

Вера положила на стол вторую страницу. Бумага немного дрожала, и она прижала ее блокнотом.

— В публикациях по моему проекту указывается мое имя. Вера Сорокина. И я получаю право показывать свою часть работы в портфолио после открытия. С фотографиями, которые мы согласуем, без вашей финансовой информации.

— У нас еще ремонт не начался, а вы уже обложку журнала делите, — заметил Лев.

— Я хочу сразу договориться. Мне это важно.

На этот раз он не улыбнулся.

Ирина прочитала страницу целиком и поставила внизу маленькую галочку.

— С этим у меня вопросов нет.

Они проговорили два часа. Лев хотел открыть зал к середине декабря, в день рождения отца. Ирина несколько раз сказала «желательно», когда он говорил «надо». Денег хватало на осушение, инженерные работы и скромное переустройство фойе с малым залом. Большой зал требовал другой суммы. Флигель во дворе сдавался под склад; его можно было продать, но Лев всякий раз переводил разговор на поиск партнера.

— Отец его под мастерские оставлял, — объяснил он.

— Отец оставлял все это закрытым четырнадцать лет, — сказала Ирина без злости. — Я вложила сорок процентов не в памятник его намерениям.

Вера уткнулась в обмеры. При их ссоре она чувствовала себя лишней, хотя речь шла о ее будущей работе.

Когда они сделали перерыв, Вера вышла в бывшую аппаратную. Здесь было холоднее, чем в фойе. На кирпичной стене сохранились два черных прямоугольника, от которых некогда проецировали фильмы. Она положила блокнот на подоконник, проверила телефон. Хозяйка квартиры, которую она смотрела неделю назад, написала, что больше ждать не может. Желающие на квартиру нашлись другие.

Вера ответила, что понимает. Объяснять еще раз, почему не может внести первый платеж, было незачем. Тридцать пять лет, двенадцать лет работы, шесть крупных реализованных интерьеров — и ни одной ссылки, по которой незнакомый человек мог бы увидеть ее имя. На собеседовании в сентябре руководитель небольшой студии пролистал папку и сказал: «Извините, но вы показываете чужое портфолио». Вера пыталась объяснить. Он слушал вежливо, и от этой вежливости ей едва не стало хуже, чем от отказа.

Здесь она принесла те же фотографии ресторана и гостиницы. Только Римма могла подтвердить, что именно делала Вера. Без ее рекомендации до встречи могло и не дойти.

Лев вошел с удлинителем.

— Замерзли? Там обогреватель уже нагрелся. Можно поближе сесть.

Он оглядел комнату, поднял блокнот, чтобы освободить край подоконника для провода. Передал ей, не заглянув.

— Ирина предлагает музейное оборудование сюда, — сказал он. — Пленочные аппараты, если найдем. Отец их куда-то отдал.

— А кто будет это содержать?

Он помедлил. Вера уже пожалела, что не дала ему хотя бы договорить об аппаратах.

— Не все можно заранее просчитать.

— Это можно. Человек, деньги на обслуживание, режим доступа. Я не против аппаратов.

— Вы все время начинаете с того, что помешает.

Вера открыла блокнот. Можно было отступить, объяснить, что она только хотела помочь. Она посмотрела на Льва.

— Тогда скажите, зачем вы меня позвали.

Лев посмотрел на нее.

— Мне Римма сказала, что вы умеете делать помещения для жизни.

— Мне надо знать, кто будет за ними смотреть. А если помещение понадобится под склад? Мы поставим аппарат, потом придется стену разбирать, чтобы вытащить. Давайте сначала это выясним.

Она замолчала. За дверью Ирина кому-то объясняла, что подписывать смету без резерва на скрытые работы не будет. Лев размотал удлинитель, воткнул в розетку и подождал, пока загорится индикатор.

— Когда мне было семь, отец меня сюда привел. У него киномеханик знакомый был. Мне разрешили кнопку нажать. Фильма не помню, а кнопку до сих пор.

Вера посмотрела на пустые прямоугольники в стене.

— Можно расширить один из проемов. Оставить вид на экран. Без тяжелых аппаратов, пока не найдется, кому ими заниматься. Стол, два стула. Чтобы кто-то тоже мог посмотреть отсюда.

Он провел ладонью по кирпичу, не касаясь копоти.

— Это нарисуете?

— Сначала проверю, можно ли здесь находиться посетителям. Потом нарисую.

— Все-таки вы начинаете со скучного.

— Да.

На этот раз он улыбнулся. Вернувшись к столу, Вера переставила стул к обогревателю и на полях блокнота нарисовала окно из аппаратной в зал. Рядом оставила вопросительный знак.

Когда Ирина уехала, Лев собрал пустые стаканчики и спросил:

— Вы всегда так торгуетесь?

— Плохо?

— Долго.

— Я учусь.

Он потянулся за ее стаканчиком, заглянул внутрь и поставил обратно: кофе еще оставался. Вера взяла его обеими руками и сделала глоток.

К вечеру пришла предоплата. Вера смотрела на сообщение банка в Олиной кухне, пока Ася объясняла, почему ей требуется настоящий костюм вороны, а черная футболка — издевательство над театром.

— С перьями нельзя, — сказала Оля, вынимая из духовки противень. — У Марьи Семеновны аллергия.

— У вороны тоже может быть трудная жизнь.

— Тогда сыграй ее без перьев.

Вера засмеялась. Ася обиженно посмотрела на нее, и Вера предложила сделать крылья из подкладочной ткани. Девочка немедленно притащила ножницы.

Они работали за кухонным столом. Оля раскладывала остывшие булочки по коробкам для утренних заказов. Из телефона Веры три раза прозвучал сигнал; Антон прислал сообщение, фотографию и снова сообщение.

«Слышал, ты в „Луче“. Будь осторожна с Арсентьевым».

«Это наши наработки, Вер».

«Надеюсь, ты понимаешь, где границы».

На фотографии был старый план фойе. Ее план. В правом нижнем углу стоял логотип мастерской.

— Он? — спросила Оля.

Вера перевернула телефон экраном вниз.

— Я думала, после развода мне станет все равно.

— Ты после развода перестала покупать ему рубашки. Для первого года нормально.

Вера отмерила ткань. Когда они с Антоном начинали, он приносил кофе к ее столу и рассказывал заказчикам, что они команда. Ей было двадцать шесть. Фамилия в углу листа казалась мелочью: работа-то общая. А восемь лет спустя ей нечего было показать на собеседовании без долгих объяснений.

Она отдала Асе выкройку и написала: «Я создаю новый проект по отдельному договору. Ваши листы не использую».

Потом открыла чистую папку и назвала ее «Луч_Сорокина». Удалять оттуда было еще нечего.

Глава 3. Вход со двора

Женщина с ходунками остановилась перед кинотеатром и осмотрела ступени так, словно Вера сама положила их ночью.

— Я говорила, что приду к одиннадцати, — сказала она.

— Вход пока со двора. Я вас проведу.

— Со двора я и дома нагляделась.

Ее звали Зоя Андреевна. Она вела кружок краеведения и согласилась прийти, потому что Ирина была ее бывшей ученицей. Позади стояли руководитель театральной студии, преподавательница керамики и молодой отец с пятилетней дочкой. Тот нес складной детский стул и прижимал локтем пакет со сменной обувью.

Вера пригласила их не для утверждения картинок. Она хотела посмотреть, где люди остановятся, что не найдут и какие ее вопросы окажутся глупыми. Лев обещал не вмешиваться и продержался одиннадцать минут.

— Здесь будет широкая дверь, — сказал он Зое Андреевне.

— А перед дверью?

— Пандус.

— А снег кто чистит?

Он замолчал.

Вера записала: «Уборка до первого занятия. Согласовать ответственного». Потом спросила, удобно ли Зое Андреевне сидеть, и та ответила, что было бы удобнее, если бы ей позволили самой выбрать стул.

К полудню большой лист на стене заполнился замечаниями. Керамистке требовались вода и запирающийся шкаф, театральной студии — место сушить ботинки после занятий на улице, отцу — туалет, к которому не надо идти с ребенком через занятый зал. Зоя Андреевна потребовала часы с крупным циферблатом и попросила не называть будущую комнату «пространством серебряного возраста».

— За возраст я сама отвечу, — сказала она. — Вы за отопление.

Когда все разошлись, Лев сел на принесенный детский стул. Тот оказался неожиданно крепким.

— Я полгода думал, как здесь все будет, — сказал он. — Про ботинки ни разу.

— Я тоже не думала.

— Удобная профессия. Сначала спросить, потом выдать за проект.

— Хотите, я вам не буду задавать вопросов?

— Нет, — ответил он после короткой паузы. — Не хочу.

Они поехали в столярную мастерскую смотреть сохранившиеся кресла. Лев предложил подвезти; Вера села сзади, потому что на переднем сиденье лежал инструмент. Он начал было перекладывать его и остановился, когда она уже пристегнулась.

В мастерской Саша, долговязый реставратор с сережкой, разложил на верстаке три подлокотника.

— Из сорока кресел живых двадцать два. Если очень любить, двадцать четыре.

Вера взяла самый темный подлокотник. Под лаком виднелись вмятины от чьих-то ногтей. Лев уточнил цену восстановления одного кресла и назвал общую сумму.

— Новые дешевле.

— И удобнее, — согласилась она. — В зале поставим новые. Эти можно оставить в фойе. Четыре, не двадцать четыре.

Он с удивлением посмотрел на нее.

— Я думал, вы будете спасать все старое.

— Зачем?

Саша фыркнул и отвернулся к окну, пряча улыбку.

Пока он искал образцы ткани, Вера безуспешно пыталась снять тугой браслет часов: под него набилась древесная пыль. Лев спросил разрешения, получил кивок и расстегнул застежку. Руки у него были теплые, ноготь большого пальца потемнел от старого ушиба. Он не задержал ее запястье, сразу положил часы на верстак.

Между стеллажами вдруг стало тесно. Вера отступила к окну, подняла подлокотник поближе к свету, хотя цвет уже выбрала.

Обратно они ехали с двумя подлокотниками и рулоном коричневой обивки. Лев убрал инструмент в багажник, не спрашивая, где она сядет. Она села вперед.

— В пятницу придет мой брат, — сказал он на светофоре. — Посмотрит, что можно сделать со звуком. У него оборудование свое, арендуем на первые мероприятия.

— Он работает в театре?

— Работал на монтаже. Теперь звук. Илья.

На светофоре Лев пропустил опоздавшего пешехода и снова посмотрел на дорогу. Вера задержала взгляд на его профиле, на темной щетине под скулой. Когда он повернулся, торопливо спросила, во сколько придет брат.

У Олиного дома она вышла, прижав к груди рулон ткани. Уже на лестнице сообразила, что подлокотники остались в багажнике, и вместо рабочего сообщения написала Льву: «У вас в машине два лишних локтя».

Он ответил: «Надеюсь, это в пределах сметы».

Она перечитала ответ два раза, прежде чем убрать телефон.

Глава 4. Карманный свет

В четверг на объекте отключили электричество. Официально на сорок минут, фактически до темноты. Вера приехала с раскладкой выключателей и обнаружила Льва на полу, рядом с распахнутым щитом.

— Не трогайте, — сказала она раньше, чем поздоровалась.

— Я и не трогаю. Электрик отошел за прибором.

Она опустила глаза. Он действительно сидел в метре от щита и переписывал показания с фотографии.

— Извините.

— На вас часто что-нибудь падало?

Вера поставила сумку на стол.

— Достаточно.

Он не стал уточнять. Взял у нее листы и вышел из коридора. Электрик вернулся, ворча, что взрослые люди опять ведут себя как дети у открытого холодильника, и закрыл перед ними дверь.

Они прикладывали к стенам бумажные прямоугольники. Лев держал фонарь, Вера отмечала высоту. Он всякий раз тянулся выше, чем она просила, и ей приходилось переставлять лист. На шестом выключателе он засмеялся.

— Вы могли бы сразу сказать, что я слишком высокий.

— Вы могли бы поверить рулетке.

В фойе через высокое окно падал узкий свет. Вера встала на стремянку, чтобы измерить простенок. Вторую ступень повело; она успела сойти. Лев убрал стремянку в сторону, перевязал верх красной лентой и позвонил прорабу.

— Нет, не «еще походит». Замени сегодня.

Вера смотрела на красный узел. Лев говорил с прорабом, но от резкого «сегодня» она все равно напряглась. Пришлось расправить плечи, прежде чем вернуться к разметке.

— Мне нужно домой к шести, — сказала она после звонка.

— У вас кто-то ждет?

Вопрос был обычный, но она услышала в нем лишнее.

— У меня жизнь вне этого здания.

Он поднял фонарь, освещая ее лицо.

— Я хотел понять, успеем ли разметить туалет. К шести так к шести.

Позже ей стало неловко. Она сама предложила приехать утром и закончить разметку.

Дома ее ждала мать с сумкой готовой еды. Тамара Петровна стояла у плиты, которой обычно распоряжалась Оля, и объясняла, почему суп надо немедленно перелить в другую кастрюлю.

— Мама, мы тут не одни живем.

— Я вижу. Поэтому и перелить. На четверых ведь.

Оля, уже в дверях, скорчила Вере такую физиономию, что та едва удержала смех. Вечерний заказ требовал ее присутствия в пекарне, и спасать подругу она не собиралась.

Мать подошла к полке с Вериными вещами. Взяла лежавшее сверху новое рабочее удостоверение, прочитала вслух: «Сорокина Вера Павловна».

— Все-таки поменяла.

— Я говорила.

— Говорила. Я думала, передумаешь. Столько лет люди знали.

— Какие люди?

Тамара Петровна положила удостоверение ровно по краю полки.

— Хорошо. Не будем опять.

К этому разговору они еще вернутся. Мать всю жизнь шила на дому. На пакетах с готовыми платьями писала фамилии заказчиц, собственной не указывала. Для нее «Горская» означало хорошее бюро, выставки, заказы. Как объяснить, почему Вере больше не хотелось открывать этим именем двери?

Они поужинали. Ася ушла делать уроки, мать стала штопать край кухонного полотенца.

Из комнаты вскоре донеслось возмущенное сопение. Ася появилась с тетрадью и попросила Веру помочь. Тамара Петровна подняла голову: «Пусть ребенок сам думает». Вера уже отодвигала чашку.

Задача оказалась о двух поездах. Девочка нарисовала их на полях, почти столкнув носами. Вера спросила, сколько времени каждый был в пути. Ася посмотрела в условие, потом на рисунок.

— Первый дольше. Он раньше выехал.

— На сколько?

Ася пожала плечами. Вера указала на нужную строчку. Девочка прочитала, начала складывать вместо вычитания. Вера остановила ее, перечеркнула карандашом действие. Ася отдернула тетрадь.

— Не надо у меня рисовать.

— Я не рисую. Показываю, что здесь ошибка.

— Я знаю.

— Если знаешь, зачем делаешь?

Вера услышала себя и замолчала. Ася смотрела в стол, поджав губы. Тамара Петровна принялась искать ножницы и больше не вмешивалась.

— Покажи, как ты думаешь, — попросила Вера тише.

Ася повернула тетрадь к себе.

— Уже не хочу.

Карандаш остался у Веры в руке. Ася закрывала ладонью зачеркнутое действие. Хотелось сказать, что тут обижаться не на что: Вера всего лишь показала ошибку. Она положила карандаш.

— Прости. Я сейчас на тебя накинулась. Поезд никуда не убежит, давай передохнем.

— Он уже уехал по условию.

Вера засмеялась. Ася еще секунду сердито смотрела, потом рассмеялась тоже, против воли. Они положили на стол две ложки вместо поездов, кружкой обозначили станцию и двадцать минут двигали их мимо сахарницы. Мать ни разу не подсказала. В конце сказала, что физически устала от этой железной дороги, и пошла мыть посуду.

Позднее, когда Ася ушла заканчивать остальные задания, Тамара Петровна вернулась к полотенцу.

— С тобой я так не умела, — сказала она.

Вера поняла не сразу.

— Что?

— Останавливаться. Как начну объяснять, уже надо было, чтобы ты поняла. Я после заказов сидела, у меня глаза слипались. Все казалось, ты нарочно.

Вере вспомнилась таблица умножения, маленький кухонный стол в прежней квартире, отцовская ладонь между ней и раскрытой тетрадью. Он иногда говорил матери: «Том, завтра». Но чаще уходил курить, оставляя их вдвоем.

— Я боялась этих вечеров, — призналась она.

Мать провела иголку сквозь ткань. Вера подождала. Сказать привычное «ничего страшного» не получилось.

— Я не знала, — сказала Тамара Петровна. — Думала, сердишься. С тобой и разозлиться было трудно: сидишь, губы белые, ничего не отвечаешь.

Они посмотрели друг на друга. Вера заметила припухшие суставы на материных пальцах. Иголка медленно прошла через сложенный край полотенца.

— Тебе машинку надо обслужить? — спросила она.

Мать улыбнулась чуть устало.

— Надо. Но я сама мастеру позвоню. Ты лучше чайник поставь.

Вера поднялась, налила воды. Пока чайник закипал, заглянула в телефон. Лев прислал фотографию: новая стремянка, еще в пленке. Подпись: «Эта точно до пятницы доживет».

Она улыбнулась и ощутила на себе материн взгляд.

— Есть кто-то?

— Есть работа.

— Я спрашиваю не про работу.

Вера погасила экран. Ей хотелось еще немного побыть с этой улыбкой одной, не отвечая на следующие вопросы.