Пробуждённое Оружие
- -
- 100%
- +
Он осторожно поднял край футболки. След всё ещё был там. Уже не рана - почти шрам. Тёмная неровная линия под кожей, вокруг которой расходились тонкие красноватые прожилки. Они стали бледнее, чем в ванной, но не исчезли. Казалось, тело зашило себя неправильно и теперь само не понимало, что с этим делать.
Кайн опустил футболку. Потом посмотрел на правую руку. Метка скрывалась под рукавом. Он не хотел её видеть и всё равно медленно стянул ткань выше.
Знак выглядел как ожог. Неровный, точно вырезанный грубой рукой. Линии сходились у запястья, расходились к костяшкам и терялись на коже, как следы от тонких раскалённых нитей. Он не был похож ни на татуировку, ни на шрам. Скорее на что-то, что кожа пыталась отвергнуть, но не могла. Кайн коснулся метки пальцем. Боли почти не было - только слабое тепло.
- Что ты со мной сделал?.. - прошептал он.
Тишина. Кайн не знал, радоваться этому или бояться. После душа голос больше не говорил: не спорил, не шептал, не называл факты. Просто исчез, но отсутствие голоса не делало его свободным. Наоборот. Теперь Кайн ждал его, и от этого ненавидел себя ещё сильнее.
Телефон снова завибрировал. Он вздрогнул. Секунду смотрел на тёмный корпус, потом всё-таки взял. Сообщение от Макса.
Макс: я у Лены. она дома. жива.
Макс: ты точно в порядке?
Макс: просто ответь нормально.
Кайн смотрел на экран так долго, что тот начал гаснуть. Пальцы сами набрали:
Кайн: да. просто плохо. завтра поговорим.
Он удалил. Написал снова:
Кайн: я в порядке. прости за сегодня.
Удалил и это. Потом набрал третье:
Кайн: живой. не могу сейчас говорить.
Отправил. Ответ пришёл через несколько секунд.
Макс: я не понимаю, что происходит.
Макс: но я рядом, если ты не будешь делать вид, что я идиот.
Кайн закрыл глаза. На горле встал ком. Он хотел написать правду: «Я убил человека». «Меня ударили ножом, но рана закрылась». «Старый нож говорит со мной». «Я не знаю, где заканчиваюсь я». «Мне страшно, Макс». Пальцы не двигались. Потом пришло сообщение от Лены.
Лена: мне страшно за тебя. пожалуйста, завтра ответь нормально. не исчезай.
Кайн сжал телефон так сильно, что костяшки побелели.
- Я не исчезну, - сказал он в темноту.
Слова прозвучали жалко. Потому что часть его уже понимала: он исчез ещё тогда, на улице. Просто тело вернулось в комнату. Он положил телефон обратно, и только тогда боль в руке дала о себе знать. Сначала слабая - будто метку прижали к горячей батарее. Кайн нахмурился и сел. Боль усилилась. Тепло стало жаром.
- Нет
Он отдёрнул рукав. Метка светилась не ярко - не как в кино. Под кожей тлел алый свет, пульсирующий в ритме сердца. Линии знака медленно наливались цветом, точно просыпались одна за другой. Кайн вскочил с кровати. Комната качнулась.
- Нет, нет, нет
Он бросился к раковине в углу, включил холодную воду и сунул руку под струю.
Не помогло.
Жар шёл изнутри. Метка вспыхнула сильнее. Кайн сжал зубы, чтобы не закричать.
Двигайся.
Голос вернулся так спокойно, точно не исчезал. Кайн замер. Вода била по руке. Капли разбивались о кожу и летели на край раковины.
- Что?.. - выдохнул он.
Двигайся.
Теперь слово было яснее. Тише обычной речи, но твёрже любой мысли. Кайн отступил от раковины.
- Нет.
Боль тут же усилилась. Он согнулся, хватаясь за запястье. Казалось, под кожей поворачивают раскалённый крюк.
- А-а тварь
Не спорь.
- Пошёл ты.
Он сделал шаг к двери. Не потому что хотел выйти, а потому что боль на секунду ослабла. Кайн остановился. Боль вернулась. Метка вспыхнула, и ответ сам встал на место.
- Ты ведёшь меня?
Ответа не было. Только пульс, жар и очень простое ощущение направления: вниз - на улицу - в ночь.
- Нет.
Кайн резко отступил от двери и схватил ремень от сумки. Обмотал его вокруг запястья, потом вокруг металлической стойки кровати. Потянул, проверяя узел. Глупо, слабо, но хоть что-то.
- Я никуда не пойду.
Метка вспыхнула так, что он закусил рукав, чтобы не заорать. Боль стала белой. Она вытолкнула из головы всё: Макса, Лену, новости, тело на асфальте. Остались только рука, жар и необходимость сделать шаг. Кайн упал на колено. Стойка кровати скрипнула. Ремень натянулся.
Двигайся.
- Нет
Двигайся.
- Я сказал нет
Ремень лопнул не сразу. Сначала кожа треснула у пряжки. Потом ткань с сухим щелчком разошлась пополам. Кайн посмотрел на оборванный конец в руке. Он не рвал. Он даже не помнил, как тянул.
Секунду спустя он уже стоял у двери. Ключ повернулся в замке. Рука делала всё сама. Кайн смотрел на собственные пальцы и чувствовал, как страх снова становится холоднее.
- Не надо, - прошептал он.
Но дверь открылась. Коридор встретил его тусклым светом и запахом лапши. Где-то на нижнем этаже хлопнула дверь. Из соседней комнаты доносился смех и звук видео с телефона.
Нормальные люди не знали, что он выходит. Нормальные люди спали, жили и не двигались к нему.
Не двигайся к ним, подумал Кайн. Пожалуйста.
Тело пошло к лестнице. Он сжал рукав на правой руке, пытаясь скрыть свет метки. Хорошо ещё, что в коридоре было полутемно. Пара студентов прошла навстречу.
Один зевнул. Другой что-то рассказывал про завтрашний зачёт. Кайн опустил голову. Они прошли мимо, и он вдруг услышал их сердца. Не ушами - это был не звук. Скорее ритм рядом: живой, тёплый, близкий. Он остановился. Желудок свело странным голодом - не таким, как когда хочешь есть, а глубже и грязнее. Кайн резко прижался плечом к стене и зажмурился.
- Нет.
Не сейчас.
Голос прозвучал почти равнодушно. От этого стало ещё страшнее.
Не сейчас.
То есть потом?
Кайн открыл глаза. Студенты уже ушли. Он спустился вниз. У выхода сидел вахтёр и смотрел старый сериал на телефоне. Кайн прошёл мимо, задержав дыхание. Вахтёр поднял глаза, но только на секунду.
- Поздно гулять собрался?
Кайн заставил себя ответить:
- В аптеку. Голова болит.
- У всех она болит, - проворчал вахтёр. - Учиться меньше надо.
Дверь открылась. Холодный воздух ударил в лицо. Метка сразу стала тише. Кайн вышел на улицу и понял, что совершил ошибку.
У общежития стояла полицейская машина. Без сирены и мигалок. Просто стояла у тротуара, слишком спокойно для случайности. Двое полицейских разговаривали у входа с комендантом. Ещё один курил чуть в стороне, поглядывая на окна здания.
Кайн остановился в тени возле двери. Сердце ударило в горло.
Они уже здесь.
Не из-за него? Из-за убийства рядом с баром? Из-за видео? Из-за того, что Макс что-то сказал? Нет. Макс бы не стал. Наверное.
Курящий полицейский повернул голову. Кайн шагнул назад.
Слишком поздно.
- Молодой человек.
Голос был обычный - рабочий, но для Кайна он прозвучал как выстрел.
- Подойдите на минуту.
Кайн не двинулся. Полицейский прищурился и сделал шаг в его сторону.
- Эй. Вы из этого общежития?
Метка вспыхнула не болью - предупреждением.
Беги.
Кайн сжал кулаки.
- Я ничего не сделал.
Он не хотел говорить это вслух. Слова сами сорвались. Полицейский остановился. Выражение лица изменилось. Совсем чуть-чуть, но хватило.
- Я задал другой вопрос.
У входа повернулись остальные. Пространство вокруг сжалось: дверь за спиной, полицейский впереди, двое слева, машина справа, камера над входом, окна общежития. Слишком много света, и где-то в сумке - нож. Он не помнил, как взял сумку. Она была на плече. Конечно была. Всегда была.
Полицейский заметил его взгляд.
- Что в сумке?
Кайн сделал шаг назад.
- Учебники.
- Откройте.
Нет.
Слово ударило изнутри. Кайн вздрогнул. Полицейский положил руку на кобуру.
- Молодой человек, спокойно. Сумку на землю.
Кайн не мог, не хотел и не понимал, где его «не могу», а где чужое. Второй полицейский уже подходил сбоку.
- Это он? - тихо спросил кто-то.
Кайн услышал. Слишком хорошо.
Это он.
Фраза разошлась по телу ледяной волной. Метка вспыхнула алым. На этот раз её увидели. Полицейский резко изменился в лице.
- Руки вверх!
Кайн поднял правую руку, и свет метки проступил из-под рукава. Секунда - очень короткая, но все её увидели. Комендант отшатнулся. Один из полицейских выругался. Первый выхватил оружие.
- На землю!
Мир сузился до ствола, пальца на спуске и собственного дыхания. Кайн хотел упасть. Хотел объяснить. Хотел сделать хоть что-нибудь человеческое, но голос сказал:
Скажи.
Кайн застыл.
- Что?.. - прошептал он.
Скажи.
Слово пришло вместе с болью. Не как приказ - как воспоминание. Он знал его. Не мог знать, но знал. Полицейский шагнул ближе.
- Последнее предупреждение!
Кайн сжал ремень сумки. Слова всплыли сами - тёмные, чужие и почему-то правильные.
- Танец тени.
На долю секунды ничего не произошло. Потом мир провалился в тишину. Не погас и не исчез - просто стал плоским, как фотография. Фонарь застыл в воздухе белым пятном. Полицейский перед ним двигался медленнее, чем должен. Дождевые капли, оставшиеся на козырьке, падали почти неподвижно. Звуки ушли под воду.
Кайн сделал шаг, и тень под ногами развернулась. Не как дым и не как портал - просто темнота стала глубже ровно там, где должна была быть обычная тень от фонаря.
Тело стало лёгким. Слишком лёгким. Нет - не лёгким, точным. Кайн шагнул в сторону и оказался у стены общежития - сразу, будто расстояния между ним и стеной не было. Он не понял, как. Полицейский крикнул что-то, но звук пришёл с опозданием.
Кайн сделал второй шаг. Тень от дерева легла поперёк тротуара. Он наступил на неё. Мир рванул. Город смазался в серые полосы. Кайн оказался за углом здания. Сердце колотилось, но тело двигалось само, цепляясь за тени: подъезд, припаркованная машина, мусорные баки, низкая арка между домами.
Каждый шаг срывал его с места и бросал дальше, туда, где свет был слабее. За спиной кричали.
- Стой!
- Куда он делся?!
- Видели это?!
Кайн не оборачивался. Он боялся, что, если обернётся, ноги откажут. Или наоборот - побежит быстрее.
Третий шаг через тень дался больнее. Рука вспыхнула жаром. Рана под рёбрами снова открылась. Кровь текла по боку, пропитывая футболку.
Цена.
Голос произнёс это почти спокойно. Кайн задыхался.
- Какая ещё цена
Танец требует тела.
Он не хотел понимать. Понял сразу. Каждый шаг через тень забирал силы: не магию, не абстрактную энергию - мышцы, кровь, дыхание, сердце. Его собственное тело платило за то, чтобы не быть там, где его должны были схватить.
Кайн вылетел в узкий двор и врезался плечом в кирпичную стену. Мир снова стал обычным - слишком громким и тяжёлым. Он согнулся, хватая воздух ртом. Метку точно залили кипятком. Рука дрожала.
Ноги не держали, но он был далеко: достаточно далеко, чтобы не видеть общежитие, и недостаточно, чтобы чувствовать себя спасённым. Кайн медленно сполз по стене вниз.
- Что это было
Танец тени.
Теперь голос звучал ближе - довольнее.
Первый шаг.
- Я не хотел.
Хотел.
- Нет.
Ты хотел уйти.
Кайн закрыл глаза. Спорить было нечем. Он действительно хотел уйти. Не попасться. Спрятаться. Выжить, и нож снова дал ему ровно то, что он хотел. Только своим способом.
Вдалеке взвыла сирена. Потом ещё одна. Кайн поднял голову. Телефон в кармане снова вибрировал. Он достал его дрожащими пальцами. Сообщение от Макса.
Макс: к тебе в общагу приехали менты. где ты?
Кайн смотрел на экран. Потом на свою руку. Метка под кожей медленно гасла, но не исчезала. Он хотел написать: «я не знаю», и впервые это было бы почти правдой.
Сверху, с крыши соседнего дома, что-то тихо скрипнуло. Кайн резко поднял взгляд. На краю крыши никого не было. Только мокрый бетон, антенны и чёрная полоса ночного неба, но ощущение взгляда осталось. Чёткое. Холодное. Не полицейское.
Кайн медленно поднялся, держась за стену. Он не знал, куда идти. Домой нельзя, в общагу нельзя. К деду - возможно, к людям - опасно. Нож в сумке стал тяжёлым. Метка на руке ещё раз коротко пульснула, и вместе с ней в голове всплыло слово, которого он не хотел знать.
Не голос и не приказ - направление.
Дальше.
Кайн стиснул зубы и пошёл в темноту между домами. За спиной оставались общежитие, полиция и жизнь, в которую он уже не знал, как вернуться, а впереди тени ложились так, точно ждали его.
Глава 7 - Дед знал больше
К дому деда Кайн пришёл под утро. Он не помнил весь путь - только отдельные места: пустую остановку, где электронное табло мигало сломанными цифрами; двор, в котором спала дворняга и даже не подняла голову; закрытый магазин с решётками на окнах; собственное отражение в витрине, которое двигалось рядом с ним, но каждый раз казалось чуть более чужим.
Несколько раз телефон вибрировал в кармане. Кайн не отвечал. Один раз достал, увидел имя Макса и сразу убрал обратно.
Не потому что не хотел говорить - хотел. Именно поэтому и убрал. Если услышит голос Макса - сорвётся. Если Макс спросит правду - соврёт. Если не спросит - станет ещё хуже. Рана под рёбрами снова открылась после «Танца тени». Кровь уже не текла ручьём, но ткань футболки неприятно липла к коже. Каждый шаг отдавался тупой болью внутри, тело нарочно напоминало: ты должен был умереть ещё ночью, не привыкай. Метка на руке почти погасла.
Почти - под кожей иногда проходил слабый алый пульс. Как уголь под золой.
Кайн остановился у знакомой калитки. Дом деда стоял в конце узкой улицы, старый и упрямый, как сам хозяин. В одном окне горел свет. Не яркий - кухонный, жёлтый, усталый. Дед не спал. Это стало ясно ещё до того, как за занавеской появился силуэт.
Он толкнул калитку. Петли скрипнули. Внутри дома что-то сразу замерло.
Через несколько секунд дверь открылась. Дед стоял на пороге в старом свитере, с тростью в руке. Не опирался на неё - держал как оружие. Лицо было серым от бессонной ночи.
- Кайн?
Одного слова хватило. В нём были и страх, и облегчение, и то тяжёлое «я знал», которое дед не произнёс. Кайн хотел сказать что-нибудь нормальное. «Привет». «Можно войти?» «Я всё испортил». Вместо этого он выдохнул:
- Что это за нож?
Дед несколько секунд смотрел на него: на мокрые волосы, порванный рукав, руку, которую Кайн пытался держать в кармане, и пятно крови под курткой. Потом молча отступил в сторону.
- Заходи.
Дом пах чаем, старым деревом и лекарствами. Тепло ударило в лицо так резко, что Кайна повело. Он ухватился за стену.
- Сядь, - сказал дед.
- Не надо.
- Сядь.
Тон был таким, что спорить не получилось. Кайн сел на кухонный стул. Сумку положил рядом, но не отпустил ремень. Пальцы сами держались за него, как за последнюю понятную вещь.
Дед закрыл дверь на замок. Потом поставил чайник. Кайн почти рассмеялся.
- Серьёзно?
- Да.
- Я пришёл в крови, а ты ставишь чайник.
- Если человек пришёл в крови, ему тем более нужен чай.
- Это медицинский факт?
- Это стариковский.
Шутка должна была разрядить воздух. Не разрядила. Дед повернулся к нему.
- Покажи руку.
Кайн не двинулся.
- Кайн.
Он медленно вытащил правую руку из кармана и закатал рукав. Метка проступала на коже тёмно-красным ожогом. В обычном кухонном свете она выглядела ещё хуже: не мистически, не красиво, а больно и грязно, как след от чужой воли.
Дед снова побледнел - так же, как в первый вечер, когда увидел нож на столе.
- Значит, началось, - тихо сказал он.
Кайн резко поднял голову.
- Ты знал.
Дед молчал.
- Ты знал, что это может случиться.
- Нет.
- Не ври мне.
Голос Кайна стал жёстче. Он сам услышал это и испугался, но не остановился.
- Ты видел нож и побледнел. Ты сказал: «если он начнёт». Ты не хотел, чтобы я шёл к антиквару. Ты всё знал.
- Я знал, что эта вещь неправильная.
- Это не ответ.
- Другого у меня тогда не было.
- А сейчас есть?
Дед медленно сел напротив. Чайник начал шуметь за его спиной.
- Сейчас ты уже вляпался достаточно глубоко, чтобы услышать то, что я сам пытался забыть шестьдесят лет.
Кайн застыл.
Шестьдесят лет.
До этого момента нож был ужасом последних суток. Вдруг он стал чем-то гораздо старше. Дед смотрел на стол, а не на него.
- На войне были вещи, о которых потом не писали в отчётах. Не потому что их засекретили красиво, с печатями и подписями. Проще - их не хотели понимать.
- Какие вещи?
- Люди, которые не умирали, когда должны были.
Пальцы на ремне сумки сжались сильнее.
- Носители?
Слово вырвалось само. Он не знал, откуда взял его. Дед посмотрел на него.
- Что?
Кайн замолчал. Слово осело между ними тяжёлым камнем. Носитель. Он впервые произнёс его вслух и понял: оно подходит слишком хорошо.
- Не знаю, - сказал он. - Просто пришло в голову.
Дед долго смотрел на него, потом отвёл взгляд.
- Тогда слушай.
Чайник закипел. Никто не встал его выключить.
- Это было уже под конец войны, - начал дед. - Все были измотаны. Свои, чужие - никто уже не выглядел людьми. Грязь, дым, кровь, холод. Усталость такая, что ты перестаёшь бояться смерти. Не потому что храбрый - просто сил бояться нет.
Кайн молчал.
- Мы услышали стрельбу с левого фланга. Много - слишком много для обычной перестрелки. Потом крики. Не команды, не «вперёд» и не «назад» - просто крики.
Дед сжал пальцы. Костяшки побелели.
- Один из наших прибежал в окоп и упал прямо в грязь. Кричал, что там человек, которого нельзя убить. Мы решили, что он ранен и несёт бред.
- А потом?
- Потом увидели сами.
Кухня стала тише. Даже чайник точно шумел где-то далеко.
- Мужик шёл через поле. Высокий, весь в крови. Форма на нём была чужая, но уже не поймёшь чья - всё порвано, всё залито. По нему стреляли. Он падал, потом вставал, снова шёл - и убивал всех, кто оказывался рядом.
Кайн видел перед собой не кухню, а поле, грязь и фигуру, которая должна лежать, но идёт.
- У него был нож? - спросил он.
- Нет.
Дед ответил сразу.
- У него было другое оружие. Длинное - то ли клинок, то ли кусок металла. Я так и не понял. Оно двигалось неправильно.
- Неправильно как?
Старик медленно поднял глаза.
- Будто не он держал оружие. А оружие держало его.
В груди поднялся холод. Слишком знакомая формулировка.
- Он говорил? - спросил Кайн.
Дед нахмурился.
- Кто?
- Тот человек.
- Нет. Кажется, нет. Он только дышал, хрипел и смотрел так, будто вообще не видел нас. Как зверь, который чувствует движение, но не различает лиц.
Кайн опустил взгляд. Вчера у бара он тоже не видел лиц - только движение, угол удара и страх.
- Чем всё закончилось?
Дед долго молчал.
- Его остановили.
- Кто?
- Не наши - и не те, с кем мы тогда воевали.
Кайн поднял голову.
- Что значит?
- После боя пришли люди. В форме, но не армейской. Спокойные, чистые - это было самое мерзкое. Вокруг мёртвые, грязь, дым, а они идут так, будто уже видели подобное сотни раз.
- Сколько их было?
- Трое, может, четверо. Я плохо помню лица. Одного запомнил лучше.
- Почему?
Дед провёл ладонью по лицу.
- У него на руке был знак.
Кайн медленно посмотрел на свою метку.
- Такой же?
- Нет. Другой. Но я тогда ещё не знал, что знаки бывают разными.
Слова прозвучали тихо, и после них дед точно сам понял, что сказал лишнее. Кайн подался вперёд.
- Бывают разными?
- Я не знаю.
- Дед.
- Я не знаю, Кайн!
Старик ударил ладонью по столу. Чашка рядом дрогнула. Кайн замолчал. Дед тяжело дышал. Не от злости. От страха, который слишком долго держали под крышкой.
- Я видел один знак. Один раз. Потом видел твой нож. Потом пытался убедить себя, что это не связано. Что я старый, что память врёт, что война ломает голову. Ты думаешь, я всё это время сидел с тайной книгой и ждал, пока ты придёшь? Я ничего не знал. Я просто боялся.
Эти слова ударили Кайна сильнее, чем он ожидал. Потому что звучали правдой.
Дед не был хранителем всей правды. Не был наставником, который сейчас вытащит схему мира, объяснит стадии, названия, правила и скажет, что делать дальше. Он был стариком, который однажды увидел невозможное и всю жизнь делал вид, что это была война.
- Тогда почему нож был у тебя? - спросил Кайн.
Голос стал тише.
- Если ты боялся - почему не избавился?
Дед снова сел. Сразу стал старше.
- Я пытался.
Кайн замер.
- Что?
- После войны. Не сразу - через несколько месяцев. Когда понял, что не могу спать, если он в доме. Закопал его за сараем.
- И?
- Через неделю нашёл в ящике стола.
Тишина. По спине пробежал холод.
- Ты сам принёс?
- Не помню.
- Это значит да?
- Это значит, что однажды утром я открыл ящик и увидел его там.
Дед смотрел прямо на него. Без попытки смягчить.
- Потом бросал в реку. Через месяц он лежал на чердаке.
Кайн медленно повернул голову к сумке. Нож был внутри. Молчал, и теперь это молчание казалось почти насмешкой.
- Почему ты отдал его мне? - спросил Кайн.
Дед закрыл глаза. Вот теперь в кухне стало по-настоящему тихо.
- Потому что за шестьдесят лет ничего не случилось.
- До меня.
- Да.
Ответ был коротким и честным, и от этого не легче.
- Я думал, старик боится собственной памяти, - сказал дед. - Думал, если он уйдёт из дома, я наконец перестану видеть его в каждом углу. Думал, ты отнесёшь его куда-нибудь, продашь, выбросишь. Думал
Он не договорил. Кайн усмехнулся. Глухо.
- То есть ты просто хотел, чтобы он был не у тебя.
Дед не стал оправдываться.
- Да.
Это «да» было хуже любых объяснений. Кайн смотрел на него и вдруг понял: злость есть, но она пустая. Ему хотелось кричать, ударить по столу, обвинить деда во всём, но это ничего не исправило бы. Потому что дед не передавал ему судьбу. Дед сбрасывал страх. Как человек, который держал раскалённый уголь слишком долго и наконец не выдержал. Только уголь упал в руки Кайна.
Чайник давно кипел. Дед наконец выключил его.
- Сними куртку, - сказал он.
- Зачем?
- Рану посмотрю.
- Она почти закрылась.
Дед застыл с чайником в руке.
- Покажи.
Кайн помедлил, потом поднял край футболки. Старик увидел след под рёбрами и медленно поставил чайник обратно на плиту.
- Господи.
- Я должен был умереть.
- Да.
- Но не умер.
Дед посмотрел на нож в сумке.
- Он не дал.
Кайн резко опустил футболку.
- Не говори так, будто это хорошо.
- Я не говорю.
Несколько секунд они молчали. Потом Кайн тихо произнёс:
- Он говорит со мной.
Дед не удивился. Не так, как должен был. Он просто сел обратно, медленно, точно колени внезапно перестали держать.
- Что говорит?
- Что я выжил. Что я хотел уйти. Что я держал нож.
Кайн сглотнул.
- Он не врёт - в этом самое мерзкое. Он выбирает такие слова, против которых трудно спорить.
Дед смотрел на него с болью.
- Кайн
- И я сегодня использовал что-то.
- Что?
- Не знаю. Сказал слова. «Танец тени». И оказался в другом месте. Несколько раз. Через тени.
Дед побледнел сильнее.
- Ты откуда знал эти слова?
Кайн посмотрел на него.
- Вот именно.
Тишина. Где-то за окном проехала машина. Свет фар скользнул по стене и исчез.
Дед поднялся и подошёл к старому шкафу у стены. Долго копался внутри, пока не вытащил небольшую сумку - потрёпанную, спортивную, с выцветшей надписью. Положил на стол.
- Здесь деньги. Немного. Документы старые, мои, тебе не помогут. Еда. Аптечка. Возьми.
Кайн смотрел на сумку.