Лунные цепи

Глава

ПРОЛОГ: Последний бой короля Элендура

Капит-Орис пылал. Не так, как горят поленья в очаге — покорно и уютно. Город горел яростно, отчаянно, как живое существо, пытающееся выжечь из себя чужеродную, смертельную заразу. Пламя не просто лизало, а пожираломноговековое наследие: мрамор колоннад древних храмов, добытый в каменоломнях далёкого Севера, трескался со звуком, похожим на рыдания; резные деревянные балки домов, помнившие руки мастеров десяти поколений, вспыхивали золотистыми факелами и рушились, осыпая улицы дождём искр. Сам воздух гудел от жара, дрожал, искажая очертания рушащихся башен. А над всем этим — чёрно-багровое небо, сотканное из дыма, который пах не просто гарью. Он впивался в гортань едкой смесью сожжённых манускриптов Великой Библиотеки, расплавленного серебра с куполов, сладковато-приторным смрадом горящей плоти. Это был запах конца эпохи.

По улицам, что ещё вчера звенели переливами лютен менестрелей и смехом детей, бежавших к фонтанам, теперь текла тьма. Толпы приверженцев Тёмного Повелителя двигались не строем, а мрачным, густым паводком — безликой массой кожаных доспехов, ржавого железа и пустых, послушных глаз. Среди них, словно стервятники на поле боя, сновали углуки. Их приземистые, жилистые фигуры, с кожей цвета запёкшейся глины, метались в дыму. Их хриплые, лающие крики, лишённые смысла, но полные чистой ненависти, разрывали воздух, сливаясь со скрежетом стали о камень и тяжёлым, словно у кузнечных мехов, дыханием орды.

Но в самом сердце агонии, на площади Коронования перед мраморным фасадом королевского дворца, ещё теплился свет. Последний островок в бушующем океане тьмы. И на этом острове, неподвижный и величавый, как монумент, возвышался король Элендур.

Его латы, искусная работа лучших оружейников Дрескании, сиявшие когда-то лунным серебром и тёплым золотом инкрустаций, теперь были похожи на полотно, по которому прошёлся безумный художник. Копоть, бурые подтёки высохшей крови, глубокие царапины от когтей и зубов. Плащ из королевского пурпура, символ власти, теперь болтался с одного плеча изорванным, бессильным клоком, трепеща на ветру, как предсмертный стяг. Но в осанке короля не дрогнула ни одна струна. Прямой, как древко знамени, хребет. Подбородок, высоко поднятый, словно бросая вызов самому дымному небу. А взгляд… Взгляд был ясен и холоден, как воды горного озера у истоков Великой Реки. В нём не было ни бешенства, ни отчаяния, лишь ледяная, отточенная решимость. И она же отражалась в клинке его длинного меча, который он держал почти небрежно, но с такой готовностью, будто он был продолжением его руки.

— Эльгель! — Голос короля рассёк грохот падающих колонн и отдалённые вопли. Не крик, не зов — точный, как удар клинка, приказ. Звук власти, привыкшей быть услышанной.

Из полуразрушенных резных ворот дворца, из-под обломков каменного герба с северным орлом, чья голова теперь лежала у порога, вышел капитан гвардии. Эльгель. Его доспехи, попроще королевских, тоже несли на себе все шрамы этого дня. Он шёл медленно, отдавая дань уважения месту и моменту, и каждый его шаг отдавался глухим стуком по расколотому плитняку. Лицо, которое король знал спокойным и насмешливым за чашей вина на Совете, теперь было маской из сажи, усталости и немой боли. Но страх не коснулся его. Никогда.

— Я здесь, Ваше Величество.

Король повернулся к нему. В его глазах, цвета зимнего неба перед бураном, плясали крошечные отражения далёких пожаров, словно звёзды, зажигающиеся в сумерках.

— Королева? Сын?

— На Пороговом Мосту, — голос Эльгеля был груб от дыма, но слова отчеканивались чётко. — Маги держат врата. Сила их дрожит… как паутина на ветру. Но она цела. Они могут уйти. Сейчас.

Король кивнул. Едва заметное движение. Казалось, не мышцы шеи дрогнули, а сама тяжесть короны, незримой теперь, но всё ещё давящей, на миг сместилась с его висков.

— Коллос вывел людей через руины южных ворот? По тропе Предков?

— Да, государь. — Эльгель сделал паузу, и в ней повисло всё несказанное. Весь ужас, вся горечь. — Остались… только мы.

Король Элендур улыбнулся. Уголки его глаз, изборождённые морщинами не столько от лет, сколько от забот, дрогнули. Улыбка была подобна последнему лучу солнца на краю обрыва — печальной, прощальной, но ослепительной в своей подлинности.

— Нет, старый друг, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до Эльгеля сквозь гул катастрофы. — Яостаюсь. Здесь. На этой земле.

Он сделал шаг вперёд, и его рука в потёртой перчатке легла на наплечник капитана. Не жест монарха, а прикосновение брата по оружию, человека к человеку. Сталь под пальцами была ледяной, но сквозь неё он почти чувствовал жар жизни, стук верного сердца, бившегося в такт его собственному столько лет.

— Но, Ваше Величество, долг… — начал было Эльгель, и в его голосе впервые прозвучала трещина.

— Долг? — Король перебил его, и голос его окреп, зазвенел сталью. — Мой долг сейчас — быть плотиной. Щитом. Чтобы тень моего падения дала им время скрыться в свете. Династия должна пустить корни в новой почве. Трон можно переплавить, штандарты — сжечь. Но пока жив хоть один, в чьих жилах течёт кровь Дрескании, жива и её душа. Жив феникс, что однажды воспрянет из этого пепла. Взлетит к солнцу, как орёл на нашем гербе. Высоко. Выше, чем когда-либо.

Он отнял руку и обернулся к оставшимся гвардейцам. Их строй был жидок — чуть больше десятка человек, стоящих плечом к плечу на ступенях дворца. Горстка против легиона. Искра против потопа. Но в их глазах, уставших, воспалённых от дыма, он увидел непотухающий огонь. Тот же огонь, что горел в нём самом. Огонь не надежды на спасение, а решимости значить.

И тогда Эльгель выпрямился во весь свой немалый рост. Его ладонь со стуком легла на эфес меча, и этот звук, короткий и ясный, прозвучал громче любой речи.

— В таком случае, — голос его пророкотал над площадью, сметая шёпот отчаяния, — ваша плотина будет из стали и костей! Мы с вами, государь! До конца!

И случилось чудо. Не магическое, а человеческое. Горстка воинов, этих последних хранителей, синхронно, будто на параде, сдвинулась, выстроившись в одну нерушимую линию. Их изорванные плащи взметнулись на внезапном порыве горячего ветра. Скудный свет пожаров выхватил из тьмы их шлемы, их сбитые щиты, клинки, поднятые в едином порыве.

— За Дресканию! — выкрикнул седой ветеран с перевязанным боком.

— За дом наш! — подхватил молодой, почти мальчик, чьё лицо ещё не знало бритья.

— ЗА КОРОЛЯ! — обрушилось на площадь единым рёвом, сотрясающим камни. Рёвом, в котором была ярость, скорбь и безмерная гордость. Он перекрыл на миг все звуки гибели мира.

Король Элендур смотрел на них. И в глубине его ледяного взгляда что-то дрогнуло, растопилось. В нём зародилась инаянадежда. Не для себя. Он знал — знал каждой уставшей мышцей, каждым рубцом на сердце, — что эти люди обречены. Что скоро их клинки затупятся, их тела падут, а их имена, возможно, сотрутся из памяти, как стираются надписи на древних надгробиях. Но их смерть будет не напрасна. Она станет семенем.

Надежда была в тех, кто уже скрылся в горных теснинах под предводительством верного Коллоса. В его жене, Лианель, чьи пальцы умели не только возлагать корону, но и заживлять раны одним прикосновением. В сыне, маленьком Аэлане, в чьих зелёных глазах — материнских — он видел мудрость, а в упрямо сжатых губах — свою собственную волю. Надежда была за порогом магических врат, в завтрашнем дне, который они унесут с собой, как самое драгоценное сокровище.

И в этот миг, будто сама судьба решила поставить точку в его размышлениях, грохот потряс площадь.

Не треск, а именно грохот, исходивший изнутри земли и камня. Массивные дубовые врата дворца, окованные серебряными полосами с чеканными историями королевства, не просто рухнули. Они взорвались внутрь. Древняя древесина, прочнейшая сталь — всё это сложилось, как карточный домик, под чудовищным напором. Осколки и щепы взметнулись в воздух, и в зияющем теперь проёме, в клубах пыли и дыма, замерло на мгновение оно.

Орда. Но уже не нестройная толпа. Это была стена. Стена из тел, стали и ненависти. Углуки, взбешённые запахом последнего сопротивления, выкатились на площадь первыми, за ними, мерно и тяжело, застучали по плитам сапоги солдат Тьмы в чёрных, как ночь без звёзд, латах. Их было не сотни, не тысячи — казалось, вся тьма мира сконцентрировалась здесь, в этой точке, чтобы одним последним, сокрушительным ударом стереть последний свет.

Король Элендур выдохнул. Один раз. Глубоко и спокойно, как делал это перед началом турнира или произнесением судьбоносного приговора. Затем он плавно поднял меч перед собой. Клинок лизнул отсвет пламени, и на нём вспыхнула короткая яркая молния — отражение неба, которого уже не было видно.

— За мной! — прозвучал его голос. Тихий, но настолько насыщенный непоколебимой волей, что он проник в самое сердце каждого гвардейца. — Не для победы. Для времени. Для чести. Заберём в преисподнюю такую ораву, что сам Повелитель Тьмы почувствует нашу поступь!

И он сделал шаг навстречу надвигающемуся мраку. Не побежал в отчаянной атаке. Не попятился. Он именно что шагнул. Твёрдо. Веско. Как подобает хозяину этих земель, спускающемуся в собственный зал на последний, вечный пир.

А за ним, не сговариваясь, в унисон шагнула его дюжина. Потом ещё шаг. Их тени, длинные и острые в зареве пожаров, упрямо поползли вперёд, навстречу бесформенной массе вражеских.

На площади Коронования, в эпицентре гибели Капит-Ориса, под саваном из дыма и пепла, начался последний танец. Танец, в котором партнёром была смерть, а музыкой — звон клинков, хруст костей, хриплые крики ярости и тихие вздохи уходящих жизней. Танец отчаяния и несгибаемой чести. Его не увидит ни один летописец, не воспоёт ни один бард в будущих безопасных залах. Но он навсегда отпечатается в самой ткани этого места. В памяти уцелевших, которые будут рассказывать о нём шёпотом у костров. В легендах, которые вырастут из зёрен, посеянных сегодня этой горсткой людей.

Потому что истинная победа иногда измеряется не сохранёнными землями или жизнями. Иногда победа — это тень, которую ты отбрасываешь в час своего конца. Тень достаточно длинная и тёмная, чтобы укрыть ростки будущего.

И король Элендур, прозванный в веках Непоколебимым, был полон решимости отбросить такую тень, какой мир ещё не видывал.

Глава 1. Чёрная цитадель

Город врос в скалу, как раковая опухоль в живое тело. Он цеплялся за обрыв, ниспадая по склону чёрными ярусами, словно струпья на израненной плоти земли. Но это было лишь уродливое напластование, скрывавшее в своих недрах иное прошлое. Оно проглядывало сквозь новую грязь призрачными очертаниями: там, где ныне чадили трубы, когда-то вздымались к облакам шпили, отполированные ветрами до ослепительной белизны и отливавшие на закате чистым золотом. Здесь, под грубыми бараками, спали фундаменты дворца с колоннами, которые помнили шелест знамён Дрескании — самого сурового и гордого из северных королевств Картемира.

Город носил имя одинокой звезды в созвездии Орла — Капит-Орис. Серебряный орёл на лазурном поле — символ бесстрашия, несгибаемой воли и той силы, без которой не выжить в леденящих пустошах, — венчал некогда и корону, и штандарты, и сердца его людей.

Но это было столетие назад. В 853 году от Переселения Эльфов пришла Тьма. Не метафора, не аллегория. Осязаемая, дышащая мгла, что выползла из северных разломов, поглотила земли, а затем протянула холодные щупальца к самому сердцу королевства. Ныне легенды живут лишь в шёпотах стариков у чадящих очагов: о последней битве у стен Капит-Ориса, где король Элендур Непоколебимый в сияющих доспехах встал на башнях своей столицы, глядя, как волна чёрного железа и злобы заливает белоснежные улицы. Говорят, он не бежал через древний портал с семьёй. Говорят, тело его так и не нашли. А самые отчаянные шепчут, согнувшись над киркой: быть может, он и сейчас там, в глубине катакомб под цитаделью, ждёт часа своего возвращения, закованный во сон или в камень.

Теперь вместо стройных башен — корявые горны кузниц, извергающие в вечно хмурое небо ядовитые испарения цвета запёкшейся крови и серой печали. На месте дворца, где вершились судьбы земель от Утмунских хребтов до Великолесья, ютятся убогие сараи для рабов и казармы их тюремщиков. Чёрный Повелитель не созидает — он паразитирует. Он вгрызается в мёртвую плоть прежней цивилизации, как овод, и высасывает остатки её соков, чтобы питать свою бесконечную, ненасытную войну.

В стенах этой окаменевшей скорби не услышать смеха. Воздух здесь густ от страха — едкого, плотного, как дым из плавилен, — и от боли, что сочится из глубоких, воспалённых рубцов на спинах тех, кто день за днём, год за годом, век за веком долбит породу в шахтах, стоит у адского жара горнов и куёт оружие для чужих походов. Для походов, что, возможно, пожрут их же оставшихся на воле детей, их земли, их последнюю призрачную надежду. Чуть южнее, в безжизненной степи вдоль застывшей реки Ледокол — некогда полноводной артерии, по которой ходили струги с зерном и мехами, — рабы, сгорбившись, возделывают серые поля корна. Жалкой снеди, горькой и тошнотворной, единственной, что может прокормить жизнь в этой выжженной земле отчаяния.

В лабиринте штолен, где воздух был так густ, что его можно было резать затупленным ножом и жевать, как войлок, трудился парень. Лет двадцати, крепкий, с широкими плечами дровосека или кузнеца, он казался чужаком в этом царстве живых мертвецов. Ибо большинство здешних рабов и впрямь походили на ходячие тени, на существа, из которых медленно, по капле, вытянули всю влагу жизни. Их глаза были пустыми, бездонными колодцами, в которых давно испарилось последнее отражение солнца.

В метре от него, под неровным светом факелов, что коптили и плевались угольками, с тупым, почти ритуальным упорством долбил стену исхудалый человек. Удар кирки. Короткая пауза, заполненная прерывистым дыханием. Удар. Пауза. Он был похож на маятник гигантских, испорченных часов, отсчитывающих последние песчинки времени в чьей-то судьбе. Сорок лет ему? Или все шестьдесят? Время здесь теряло власть, стирая лица в безликую маску, превращая людей в придатки к инструменту.

— Эй, парень, — голос его был тих, как шелест осыпающейся породы, но в нём, вопреки всему, теплилась искорка чего-то человеческого, не до конца растоптанного. — Как звать-то? Откуда забрёл в нашу светлицу?

Он попытался улыбнуться, но получилась лишь жутковатая гримаса — губы, потрескавшиеся до крови, не слушались.

Парень взглянул на него — быстрым, оценивающим взглядом волка, учуявшего рядом другого хищника, — и молча отвернулся, сделав вид, что не расслышал. В каждом его движении читалась пружинистая готовность, глухое недоверие, инстинкт зверя, загнанного в угол, но не сломленного.

— Молчок? — мужчина не обиделся, лишь хмыкнул с пониманием, в котором была целая вселенная прожитого горя. — Дело твоё. Мудро. Здесь язык может довести до петли быстрее, чем кирка — до золотой жилы. А меня Атрон звать. — Он тяжело опустился на груду камней, прислонившись спиной к сырой, сочащейся влагой стене выработки. Из его груди вырвался глухой стон — невольный, сдавленный. Казалось, это последнее усилие перед тем, как кости рассыпятся в прах, а дух улетит в вечный мрак. — Раньше был Атрон Крепкорукий. Из Гараклиона, из Нижнего Тирана. Кузнец. Неплохой, между прочим. Сам герцог Арвин заказывал у меня латы для своей личной гвардии. «Крепкорукий, — говаривал, — ты не куёшь, ты поёшь по металлу».

Он замолчал, уставившись в пустоту перед собой. В его запавших глазах на мгновение мелькнуло и погасло что-то далёкое и светлое — отблеск на лезвии давно сломанного меча.

— Валангис, — наконец выдавил парень, не прекращая методично вгрызаться киркой в каменную плоть. Голос его был низким, чуть охрипшим, будто от долгого молчания или от крика, застрявшего в горле три недели назад.

— Валангис… — Атрон перекатал имя на языке, словно пробуя на вкус давно забытое вино. — Звучно. Северное? Или гитхаронское?

— Гитхаронское.

— Так я и думал. — Атрон кивнул, будто поставил в уме какую-то галочку. — А откуда родом-то? Из чащ Великолесья? Или с приречных лугов?

Он попытался подняться, опираясь на кирку, словно на костыль, и его лицо исказила гримаса немощи. Руки тряслись мелкой дрожью. — Помоги-ка, а? Совсем одолели кости… В этой сырости проклятой…

— Сиди, — резко оборвал его Валангис, не оборачиваясь. Голос прозвучал не как сочувствие, а как приказ. — Я за двоих управлюсь.

И он врезался в породу с удесятерённой, слепой яростью, словно в ней был заключён не тусклый металл, а сам дух этого ада, которого он жаждал раздробить в пыль. Искры высекались, как злые звёзды, осколки камня со свистом отлетали в темноту; один, острый как бритва, рассёк ему щеку, оставив тонкую багровую нить. Он даже не дрогнул. Каждый удар был не работой — это был безмолвный рёв, вызов, акт немого бунта.

Атрон смотрел на него с любопытством, смешанным с горькой, усталой жалостью и слабой искрой чего-то, что когда-то называлось надеждой.

— Ты недавно здесь, верно? — произнёс он так тихо, что слова едва долетели сквозь грохот. — Огонь ещё не погас. В глазах ещё живёт дурацкая мысль, что отсюда можно выйти живым.

Валангис не ответил. Только его скулы задвигались под кожей, а челюсти сжались так, что, казалось, гранит между зубов рассыплется в песок.

Звон железа о камень, скрежет тачанок по неровному полу, прерывистое, хриплое дыхание, сухой, раздирающий кашель, глухие стоны — эта монотонная симфония смерти наполняла штольню, впитывалась в породу, въедалась в кости, пропитывала мозг. Многие уже шептали молитвы. Не о спасении — о конце. Кто-то взывал к старым богам Картемира, забытым и глухим. Кто-то — к теням предков, которые давно не слышат. Кто-то просто бормотал бессвязные слова, заглушая тишину внутри, ту страшную тишину, которая наступает, когда исчезает последняя надежда. Лютый холод и жидкая, отравленная бурда из корна делали своё дело методично и неспешно, выедая жизнь по крупицам, превращая людей в послушные, безвольные тени.

И вдруг — пронзительный, животный вопль, вырвавшийся из восточных тоннелей. Вопль, в котором не осталось ничего от человека — только голая, невыносимая боль, леденящий страх и пена безумия на краю сознания. Он прокатился по всем галереям, эхом отражаясь от стен, множась, искажаясь, превращаясь в хор загробных голосов. Даже самые отрешённые, казалось, уже потерявшие дар чувствовать, невольно содрогнулись. Чьи-то руки замерли на рукоятях кирок.

— Что это? — резко обернулся Валангис, инстинктивно сжимая кирку так, как сжимают рукоять боевого топора.

— Разве не ясно? — В голосе Атрона не было ни удивления, ни страха, лишь привычная, выгоревшая дотла безысходность. Пепел на месте, где когда-то тлело сочувствие. — Это поёт свою последнюю песню мертвец. Раньше или позже её споёт каждый из нас. Сегодня — Барух из Утмуна. Славный был мужик, горняк потомственный. Вчера ещё божился, что доживёт до весны и выпьет за свободу. — Атрон усмехнулся, и звук этот был похож на скрип ржавых петель. — Весны. Здесь, парень, весны не бывает. Здесь только зима. Вечная. Ледяная. И никуда от неё не деться.

Про себя Валангис усмехнулся, оскалив зубы. Не каждый. Нужно лишь собрать волю в кулак, как учил дед, и бежать. Сквозь стены, стражу, даже сквозь саму смерть — но прочь. Дед, старый воин, говаривал, точа кинжал у очага: «Пока в груди дышит воздух — сопротивляйся. Мёртвым покоряться проще».

— Думаешь, не пытались? — Атрон словно прочитал его мысли, и в его тоне зазвучала горькая, прожиточная ирония. — Ох, парень, ты не первый с таким огнём в глазах. Видел я десятки таких. Сильные. Гордые. Непокорные. — Он замолчал, потёр переносицу грязными, искривлёнными пальцами. — Их костями до сих пор лакомятся твари, что сторожат эти скалы. Углуки на стенах — это ещё цветочки, декорация. За стенами, в ущельях, водятся похуже. Летуны, что видят в темноте, как мы при свете дня. Харакиры, что чуют страх и кровь за пять миль. Отсюда нет путей, парень. Только вход. Глубокая пасть. А выходов у пасти не бывает.

— Выход всегда есть, — пробормотал Валангис, но в самом звуке его голоса, впервые за долгие дни проскользнула трещинка сомнения.

— Да? — Атрон печально, по-стариковски улыбнулся. — Тогда скажи мне, умник, почему я здесь уже четвёртую зиму встречаю?

Тишина легла между ними — тяжёлая, липкая как смола.

— Четвёртый год, — повторил Атрон уже тише, словно признаваясь в самом страшном грехе. — Калерию с Орвитом взяли на третий месяц после меня. Схватили в степи, когда они пытались дойти до Парадиса. Думали, город-государство, крепость света, не падёт. — Он сплюнул, и в слюне была алая нить. — Не пал. Пока. Но беженцев углуки ловят, как кроликов в силки. И продают своим же хозяевам. Рабов, видишь ли, много не бывает. Топливо для войны вечно в дефиците.

Валангис хотел что-то сказать, возразить, выкрикнуть свою ярость, но в этот момент смена подошла к концу. Снаружи, из главного тоннеля, донёсся хриплый, гортанный ор, от которого стыла кровь в жилах:

— Кончайте, отребье! Плесень подземная! На сегодня с вас хватит! Живо собирайте железки и выползайте на свет божий! Хотя какой там свет, хры-хрым!

Рабы, подобные сонму подземных духов, совершили привычные, вымученные движения: сложили затупленные инструменты, взгромоздили скудную руду на скрипучие, неповоротливые тачанки и, выстроившись в две неровные, пошатывающиеся шеренги под прищуренными взглядами тварей, поползли к выходу, навстречу ледяному ветру.

Надзиратели — углуки низшей касты, слишком тщедушные для войны, слишком уродливые даже по меркам своего отродья — расхаживали вдоль шеренг, лениво взмахивая короткими, шипастыми кнутами. Их кожа была цвета заплесневелого камня, покрытая бородавками и сочащимися гнойниками. Маленькие, злобные глазки, налитые желтизной, бегали по лицам рабов в поисках слабины. Но хуже всего был запах — тяжёлая, въедливая смесь гниющего мяса, серы и чего-то кислого, что въедалось в одежду и кожу навсегда.

Один из тех, кто тащил телегу, — молодой парень, по виду с южных равнин, споткнулся о выступающий камень и рухнул на колени, рассыпав жалкий груз. Кусочки руды с сухим звоном покатились по неровному полу. Он попытался встать, оттолкнуться дрожащими руками, но ноги, истощённые до предела, не слушались. Истощение. Обезвоживание. Или тихая смерть, уже подкравшаяся к сердцу.

К нему подошёл надзиратель, причудливо сгорбившись, его корявая тень легла на распростёртое тело, словно саван.

— Устал, мясишко? — голос его был визгливым, скрипучим, каждое слово — как проржавевший гвоздь по стеклу. — Ничего, отдохнёшь! Эй, двое! — он кивком, полным гадкой усмешки, подозвал подельников. — Выведите эту тварь, вдохните в неё бодрости! Ххры-хрым!

Его визгливый смех, похожий на предсмертные судороги птицы, разнёсся по штольне. Два других надзирателя, хихикая, схватили несчастного под мышки и потащили прочь, в один из боковых, тёмных тоннелей, откуда потом долго не слышно было ни криков, ни стонов. Только влажный, приглушённый звук, от которого холодела душа.

Строй замер. Никто не смел пошевелиться, вдохнуть полной грудью. Все знали, что будет дальше. Сломать одного, чтобы запугать сотню. Старый, как мир, принцип рабовладельца.

— А ну-ка, собрать это всё! — рявкнул надзиратель, и удар кнута рассёк воздух и плоть на спине рядом стоящего старика. Тот вскрикнул — коротко, по-детски. Ещё кто-то сдавленно застонал. И под эти визги, под свист плетей рабы, движимые последним, слепым инстинктом самосохранения, бросились подбирать куски руды, швырять их обратно в телегу.

Валангис ловил взгляды своих товарищей по несчастью — в них на миг вспыхивала ярость, животная, первобытная ярость загнанного в клетку зверя. Но тут же её поглощала бездонная, вселенская усталость. Искра гасла, даже не успев разгореться. У них не было надежды. Они даже забыли, какого она цвета.

— Видел? — тихо, сквозь стиснутые зубы спросил Атрон, шагая рядом. — Так каждый день. Иногда дважды в день. Углуки кровь любят. Но не нашу — мы для них грязные, низшие. Они любят зрелище. Им нравится ломать то, что ещё не сломалось до конца.

— Почему вы не сопротивляетесь? — прошипел Валангис, и его пальцы впились в древко кирки так, что побелели костяшки. — Вас — сотни. Их — жалкие десятки.

— Были те, кто пытался, — Атрон покачал головой, и в его глазах отразилась давняя, незаживающая боль. — Два года назад. Бунт подняли плавильщики — больше ста двадцати человек. Отчаянные. Они захватили оружейную, перебили надзирателей в Восточном крыле, почти прорвались к южным воротам. Знаешь, что случилось?