- -
- 100%
- +
Работали метла с Рустамом Ильдаровичем рано утром, в пять часов, когда весь двор ещё спит. Шурх-шурх, шурх-шурх. Ни одного окна не горит, только фонари. И вот тут я тебе скажу одну вещь про работу дворника, которую метла поняла очень быстро.
Если подмести хорошо, никто этого не заметит.
Люди выходят утром из подъездов, идут по чистой дорожке на работу, в школу, в магазин и даже не думают о том, что час назад тут лежали листья. Замечают, только когда не подметено. Вот тогда да. Вот тогда все сразу видят.
Метлу это немножко обижало. А Рустама Ильдаровича нет. Он вообще ни на что не обижался. Мёл себе и мёл.
– Так и надо, – говорил он, когда она тихонько ворчала у него в руках. – Чисто, значит, никто не думает. Значит, всё в порядке.
Вслух он, конечно, этого не говорил. Он вообще говорит мало. Но метла его понимала и без слов. Когда долго работаешь вместе с кем-нибудь, начинаешь понимать без слов.
В этом сентябре в подсобке появился новый жилец.
Его привезли из управляющей компании, в коробке с картинками. Оранжевый, блестящий, с длинной трубой и с мотором. Называлось это воздуходувка.
Воздуходувка с первой минуты дала понять, кто тут главный.
– Я современная! – заявила она. – Знаете, сколько я стою? Двадцать минут, и весь двор чистый! Я сдуваю листья ветром! Как ураган!
Потом она посмотрела на метлу.
– А это что? Прутики? Прошлый век.
Метла промолчала. Она была гордая. Но ночью долго не могла уснуть, а это для метлы, знаешь, необычно.
Утром Рустам Ильдарович вынес воздуходувку во двор и дёрнул за шнурок. Она заревела так, что у Зинаиды Павловны на втором этаже открылась форточка. Листья полетели во все стороны. Часть полетела, куда надо. Часть полетела на капоты машин. Часть полетела обратно на дорожку. Одна куча улетела Зинаиде Павловне в форточку.
Зинаида Павловна сказала, что это безобразие, и что в семь утра так шуметь нельзя, и что она пожалуется. Рустам Ильдарович выключил воздуходувку, поставил её у стены и взял метлу.
Шурх-шурх.
– Это она просто ещё не привыкла, – объясняла вечером воздуходувка лопатам. – Это бабушка такая отсталая. Прогресс не остановить.
Лопаты спали.
А в октябре начался настоящий листопад.
Работы стало столько, что метла перестала считать. Листья падали быстрее, чем она успевала их сметать. Но она всё равно гордилась собой, потому что научилась делать кучи.
Ты видела, какие у Рустама Ильдаровича кучи? Ровные, круглые, высокие, по краю дорожки, на одинаковом расстоянии друг от друга, как солдаты в строю. Метла каждую кучу считала своим произведением. Как скульптор считает статую.
И вот однажды после обеда к одной такой куче подбежали три девочки из второго класса. Постояли. Переглянулись. А потом одна из них, самая шустрая, разбежалась и прыгнула в кучу прямо с ранцем.
Варя слегка покраснела и уставилась в чашку.
Остальные прыгнули следом. Листья взлетели фонтаном. Девочки визжали, кидались листьями, зарывались в них по шею. За пять минут от прекрасной кучи осталось рыжее пятно на полдорожки.
Метла стояла у тополя и смотрела на это. Она дрожала от возмущения всеми своими прутиками.
«Варвары! – думала она. – Настоящие варвары!»
Она не знала, что одну из них и правда зовут Варя.
Варя хихикнула, но тут же сделала серьёзное лицо.
Вечером в подсобке был скандал.
– Видели? – говорила метла. – Нет, вы видели? Полдня работы! Полдня! Это же разбой!
– А я что говорила, – радовалась воздуходувка. – Вот поэтому надо дуть, а не грести! Сдула в кусты, и никаких куч. Не во что прыгать. Нет кучи, нет проблемы.
Метла посмотрела на неё и впервые подумала, что вообще-то у кустов тоже есть хозяин и он тоже потом будет их выгребать. Но промолчала.
А Рустам Ильдарович ей тогда ничего не сказал. Он только покачал головой, ну, ты видела как. Метла решила, что это он так сердится на девочек.
Но это было не так.
На следующий день пошёл дождь. Холодный, осенний, на весь день. Листья намокли, стали тяжёлыми и прилипли к асфальту, как приклеенные.
Утром Рустам Ильдарович вынес воздуходувку. Дёрнул шнурок. Она заревела, подула на мокрые листья. Листья не пошевелились. Она подула сильнее. Листья лежали. Она подула изо всех сил, закашлялась, чихнула и заглохла.
Рустам Ильдарович подождал. Дёрнул ещё раз. Ничего. Поставил её под козырёк и взял метлу.
Мокрые листья, знаешь, только берёзовая метла и берёт. Пластиковая скользит, а берёзовая цепляет каждый листок и тащит. Шурх-шурх. Метла работала и чувствовала, что вот сейчас она нужна, как никто.
Вечером она была очень довольна.
– Прошлый век, говоришь? – сказала она в подсобке.
Воздуходувка обиженно молчала. С неё ещё капало.
Но я тебе эту сказку рассказываю не про то, кто победил. Это, в общем, не так интересно. Я про другое.
После дождя опять подморозило, листья подсохли, и Рустам Ильдарович снова сгрёб кучи. И опять после школы прибежали девочки. И опять прыгнули.
Метла стояла у тополя, вся сжатая от злости, и ждала, что сейчас Рустам Ильдарович выйдет из подсобки и скажет им всё, что думает.
Он вышел. Посмотрел на девочек. И вдруг засмеялся. Тихо, себе под нос, но засмеялся. Метла даже не знала, что он умеет.
Потом он подошёл к ней, взял её в руки и сказал. Вслух. Он, знаешь, иногда разговаривает со своей метлой, когда думает, что никто не слышит.
– Ну что ты, – сказал он. – Видела, как смеются? Это же хорошо. Куча для того и куча.
Метла не поняла.
– Мы с тобой зачем работаем, думаешь? – сказал Рустам Ильдарович. – Чтобы чисто было? Чисто, это не главное. Главное, чтобы людям хорошо было. Чтобы мама с коляской проехала. Чтобы бабушка не поскользнулась. Чтобы девочка до школы добежала и ноги не промочила. А сейчас вон им хорошо. Значит, и мы с тобой хорошо работаем.
Он помолчал.
– У меня внуки в Уфе, – сказал он. – Двое. Тоже в листья прыгают. Я им каждую осень звоню, а они мне в телефон кричат: дедушка, мы в куче! Я потом весь день хожу довольный.
Потом он вздохнул и пошёл сгребать кучу заново.
Метла после этого долго думала.
Ей всегда казалось, что смысл её жизни в чистоте. В ровных дорожках. В красивых кучах. А теперь выходило, что дорожки не сами для себя ровные, а для того, чтобы по ним ходили. И кучи не для того, чтобы ими любоваться.
На следующее утро она работала и смотрела не на листья, а на людей. Вот прошла мама Милы с коляской, и колёса ни разу не застряли. Вот вышла Зинаида Павловна, в пальто, с сумкой, и ни разу не поскользнулась на мокром. Вот пробежала в школу девочка с ранцем, сухая, в чистых ботинках.
Никто из них не посмотрел на метлу. Никто не сказал спасибо.
Но метле почему-то было хорошо. Как будто они всё-таки сказали.
А в последний день листопада случилось вот что.
Наутро должна была прийти машина, чтобы вывезти листья. Рустам Ильдарович сложил их не в мешки и не по краю дорожки, а в одну огромную кучу у детской площадки. Такую большую, какой во дворе ещё никогда не было. Метле пришлось работать до самого обеда.
Потом он прислонил её к тополю и сел на краешек скамейки. На минутку. Как всегда.
После школы прибежали дети. Не три девочки, а, по-моему, весь второй класс. Увидели кучу, ахнули и кинулись в неё всем табуном.
А одна девочка, самая шустрая, вдруг подбежала к тополю, где стояла метла.
– Рустам Ильдарович, – спросила она, – можно?
Он кивнул.
И девочка схватила метлу, села на неё верхом и понеслась по двору с криком: «Я Баба-Яга!» За ней понеслись остальные. Метла подпрыгивала по асфальту и ничего не понимала. Её никогда в жизни не использовали как летательный аппарат.
Но, ты знаешь, ей понравилось. Она вспомнила, что метла вообще-то у Бабы-Яги главная вещь, без неё никуда, и что это, в общем, очень уважаемая работа.
А потом девочки, набегавшись, бросили её прямо в кучу. Метла упала на спину, в листья, и впервые в жизни ничего не делала.
Она лежала и смотрела вверх. Над ней был тополь, голый, чёрный, с одним последним листком на самой верхушке. Сквозь ветки светило небо. На неё сыпались листья, которые подкидывали дети, и падали ей на прутики, и она их не сметала.
Метла лежала и думала, что вот, оказывается, как они выглядят снизу. Листья. Она столько их смела, а снизу ни разу не видела.
Минут через десять Рустам Ильдарович подошёл, достал её из кучи и отряхнул.
– Ну что, – сказал он. – Отдохнула?
И они пошли работать дальше.
– А воздуходувка? – спросила Варя.
– Воздуходувка стоит в подсобке на полке, – сказала бабушка. – После того дождя её достают редко, только летом, когда сухо. Но она не унывает. Она до сих пор рассказывает лопатам, как за двадцать минут может весь двор. Лопаты, правда, её не слушают. Им до зимы ещё спать. А метлу ты весной увидишь. Рустам Ильдарович её не поменяет, хоть она и разносилась. Говорит, разношенная метла как валенок. Лучше новой.
Бабушка закрыла квадратик. Он получился рыжий, с жёлтыми и бурыми полосками, как куча листьев, если посмотреть на неё сверху.
– Ба, – сказала Варя. – А можно мы завтра поможем ему грести? Я, девочки. А потом прыгнем.
– Вот это правильно, – сказала бабушка. – Сначала сгрести, потом прыгнуть. Так все и живут.
Банка малинового варенья
В ноябре темнеет так рано, что, когда Варя возвращается из школы, во дворе уже горят фонари. Небо серое, деревья голые, снега ещё нет. Самое скучное время в году. Даже бабушка так говорит.
В тот вечер Варя пришла и легла на диван лицом к стенке. Прямо в школьной форме.
– Что случилось? – спросила бабушка.
– Ничего.
– А всё-таки?
– С Дашей поссорилась. И по математике четыре, а должно было быть пять, просто я плюс с минусом перепутала. И вообще.
– Что вообще?
– Вообще ничего не хочется, – сказала Варя стенке. – Даже мультики.
Бабушка постояла, подумала и ушла на балкон. Варя слышала, как там скрипнула дверца шкафа и звякнуло стекло. Потом бабушка вернулась на кухню и поставила на стол банку.
Варя повернулась посмотреть. И сразу села.
На банке была наклейка, бумажная полоска, а на ней бабушкиным почерком было написано: «Малина. На Новый год».
– Ба! – сказала Варя. – Это же на Новый год!
– На Новый год, – согласилась бабушка и взялась за крышку. – А сегодня такой вечер, что можно.
Крышка сказала «чпок». И на кухне вдруг запахло июлем.
– Иди чай пить, – сказала бабушка. – А я тебе пока расскажу, как эта банка нас дождалась. Квадратик будет малиновый, сама понимаешь.
Банка была самая обыкновенная, пол-литровая, с закручивающейся крышкой. Когда-то давно в ней продавались магазинные помидоры. Помидоры съели, а банку бабушка вымыла и поставила в шкаф.
Банки у бабушек, ты знаешь, не выбрасывают. Банки у бабушек живут долго, как черепахи. Их моют, ставят в шкаф, достают, наполняют, ставят на полку, открывают, моют и снова ставят в шкаф. И так много лет.
Эта банка стояла в шкафу всю весну и половину лета. Ждала.
А в июле мы с тобой поехали в сад за малиной.
– Помню! – сказала Варя.
– Ещё бы ты не помнила. Ты тогда в бидончик клала одну, а в рот две.
Варя засмеялась и чуть не подавилась чаем.
Малины в тот год было столько, что кусты гнулись. Мы собрали три бидончика и ещё полную кепку, твою, с ушками. А потом я варила варенье в медном тазу. Этот таз ещё моей мамы, твоей прабабушки. Варенье в нём получается особенное, потому что медь, говорят, помнит всё варенье, которое в ней когда-нибудь варили.
Ты сидела рядом с ложкой и ждала пенок. Розовых, сладких, горячих. Пенки, как известно, самое вкусное в варенье. Их нельзя положить в банку, их можно только съесть прямо с шумовки, обжигаясь и дуя.
А банка в это время переживала самый страшный момент в своей жизни. Её мыли с содой, ошпаривали кипятком и держали над чайником, в горячем пару. Банка думала, что всё, конец. А это, оказывается, так готовят к варенью. Чтобы было чисто, как в больнице.
Потом в неё налили горячую малину. Закрутили крышку. Перевернули вверх дном и укрыли старым одеялом.
Банке было тепло, темно и сладко. Она лежала под одеялом и думала, что ей снится сон. Очень хороший.
Утром бабушка сняла одеяло и наклеила на банку полоску бумаги. Взяла ручку и написала. Банка покосилась на свой бок и прочитала. Банки, если ты не знала, умеют читать надписи на себе, только задом наперёд.
«Малина. На Новый год».
Банка замерла.
На Новый год!
Не на четверг, не на просто так, не на завтрак с блинчиками. На Новый год! На самый главный праздник в году! С ёлкой, с салютом, с гостями, с подарками!
«Значит, я особенная, – подумала банка. – Меня берегут. Я для особого случая».
И с этой минуты она начала очень себя уважать.
Банку поставили на балкон, в высокий шкаф, где у бабушки хранятся заготовки. Там на полках стояла целая компания.
Огурцы, солёные, зелёные, в трёхлитровой банке, весёлые и хрустящие. Они всё время шутили, и шутки у них были тоже хрустящие.
Лечо, красное, острое, с характером. Лечо всё время с кем-нибудь спорило.
Кабачковая икра, скромная, в маленьких баночках. Она ни с кем не спорила и почти не разговаривала.
Яблочный компот в огромной банке на нижней полке. Его все звали дядя Компот. Он был большой, медленный и всё время дремал.
Малиновое варенье поставили на верхнюю полку. Отдельно. На самое видное место.
– Здрасьте, – сказали огурцы. – Ты к нам надолго?
– Я на Новый год, – сказала банка.
Это прозвучало так, что даже лечо замолчало.
Сначала забрали огурцы.
Был обычный четверг. Обычный ужин. Варёная картошка. Бабушка пришла на балкон, взяла трёхлитровую банку и унесла.
– Ну надо же, – сказала малиновая банка, глядя им вслед. – Четверг. Картошка. Как это... обыкновенно.
Через две недели забрали лечо. Папа уезжал на вахту, на Север, на целый месяц, и перед отъездом мама жарила котлеты, а к котлетам нужно было лечо.
– Ну, это хоть какой-то повод, – сказала банка. – Но всё равно не Новый год.
Потом унесли дядю Компота. Просто так, в воскресенье. Никакого повода. Варя попросила компота, и всё.
– Просто так! – ужасалась банка. – Его открыли просто так! Бедный дядя Компот. Прожить всю жизнь и быть выпитым просто так, в воскресенье.
Потом унесли две баночки кабачковой икры. Потом ещё одну.
А малиновое варенье стояло на верхней полке и ждало своего часа.
Но тут стало происходить кое-что непонятное.
Банки возвращались.
Пустые, вымытые, с открытыми горлышками. Бабушка ставила их обратно в шкаф, на нижнюю полку, до следующего лета. И банки рассказывали.
– Ой, что было! – говорила банка из-под огурцов. – Папа как попробовал, так и говорит: вот это огурчики! Вот это я понимаю! А Варя хрустела на всю кухню, а бабушка смеялась, что её в школе по хрусту найдут!
– А меня, – рассказывала банка из-под лечо, – папа взял с собой на Север. Ну, не меня саму, а то, что во мне было. Мама переложила в контейнер. Он сказал, что будет там вспоминать дом.
Даже дядя Компот, когда вернулся, вдруг проснулся и сказал:
– А меня выпили просто так. В воскресенье. Варя выпила три стакана и сказала, что это самое вкусное, что есть на свете. Просто так. Без повода. Я до сих пор не могу успокоиться. Мне очень понравилось.
Малиновая банка слушала это всё и почему-то не радовалась. Ей нечего было рассказать. Она стояла на верхней полке на самом видном месте, и на неё никто не смотрел.
«Ничего, – говорила она себе. – Зато я на Новый год. Подождём».
Один раз, в октябре, на балкон тихонько пробралась девочка. Одна, без бабушки. Открыла шкаф, встала на цыпочки и сняла малиновую банку с верхней полки.
Банка обмерла. Девочка держала её в руках, смотрела на свет, на тёмные ягоды внутри, и уже взялась за крышку. А потом прочитала наклейку. Постояла. Вздохнула так, что запотело стекло. И поставила банку обратно, на самое видное место. И ушла.
Банка после этого целый день стояла гордая. Вот, даже девочка понимает. Её берегут на Новый год. Только почему-то от этой гордости было немножко не по себе. Как будто кто-то очень хотел малины, а ему не дали. И это из-за неё.
А потом однажды бабушка полезла на самую дальнюю полку, за старыми банками, искала там что-то. И подвинула одну банку, которая стояла в глубине, за всеми.
Малиновая банка её раньше не замечала. Её вообще никто не замечал.
Это была банка вишнёвого варенья. Очень старая. Наклейка на ней пожелтела и отклеилась с одного уголка. А само варенье стало мутным, а сверху у него лежала белая корочка, как иней.
– Вы кто? – спросила малиновая банка.
– Я вишня, – сказала старая банка, медленно, хрипловато. – Три года назад. Меня тоже берегли. На особый случай.
– А какой? – спросила малиновая банка.
– Не знаю, – сказала вишня. – Никто не знал. Все ждали какой-нибудь особенный. А он всё не наступал. Потом про меня забыли. Видишь? Засахарилась.
Малиновая банка посмотрела на белую корочку. И ей стало страшно.
Потому что в эту самую минуту она почувствовала, что внутри неё, на самом дне, появилась первая крошечная крупинка сахара. Твёрдая, как песчинка.
Так всегда начинается. С одной крупинки.
Целую неделю малиновая банка не могла думать ни о чём другом.
«А вдруг меня не откроют на Новый год? – думала она. – Вдруг найдётся что-нибудь более особенное? Торт, например. Или мандарины. И меня оставят до следующего Нового года. А потом до следующего. А потом я стану как вишня».
Крупинка на дне никуда не девалась. Кажется, рядом с ней появилась вторая.
«И вообще, – думала банка, – а что такое особый случай? Огурцы ушли в четверг, и у них был особый случай. Компот ушёл просто так, и у него был особый случай. А я жду, жду, и у меня его нет».
Это были очень непривычные мысли. Банка не знала, что с ними делать.
А потом наступил тот самый ноябрьский вечер.
Серый, тёмный, без снега. Банка слышала через балконную дверь, как в квартиру пришла девочка, как упал на пол ранец, как скрипнул диван. И как стало тихо. Нехорошо тихо. Такая тишина бывает, когда кому-то очень грустно.
Потом открылась дверь балкона. Бабушка вошла, открыла шкаф и долго смотрела на полки.
А потом взяла малиновую банку.
«Как? – испугалась банка. – Но ведь ещё не Новый год! Ещё полтора месяца! Тут же написано! Вы что, не читали?»
Бабушка прочитала. Улыбнулась. И понесла банку на кухню.
На кухне на диване лежала девочка, лицом к стенке. И бабушка, ставя банку на стол, сказала. Может, девочке, а может, самой себе:
– Особый случай, это ведь не число в календаре. Особый случай, это когда кому-нибудь очень нужно.
И открыла крышку.
Чпок!
И банка вдруг почувствовала, как из неё на кухню выходит июль. Весь. Солнце, жара, малиновые кусты, кепка с ушками, медный таз, розовые пенки, смех. Всё, что она сохранила в себе за эти месяцы, выходило теперь наружу и наполняло тёмную ноябрьскую кухню.
Девочка повернулась. Посмотрела. Села.
Потом была ложка. Потом чай. Потом девочка начала рассказывать. Сначала про Дашу, потом про плюс и минус, а потом уже про всё подряд и даже смеяться.
И банка поняла. Вот это он и есть. Особый случай. Не салют, не ёлка, не гости. Просто девочке было грустно, а теперь нет.
Вот и всё. Ничего такого. А банке почему-то показалось, что лучше с ней ничего никогда не случалось.
– Дальше ты сама знаешь, – сказала бабушка. – Банку доедят, вымоют и поставят на нижнюю полку. И она будет рассказывать остальным, как это было. И знаешь, что она скажет вишне?
– Что? – спросила Варя с малиновыми губами.
– Она скажет: «Не жди». А завтра я достану вишню, растоплю, как следует, и испеку пироги. Засахаренное варенье, между прочим, в пирогах самое лучшее. Так что и у вишни будет свой особый случай. Просто попозже.
Бабушка закрыла квадратик. Он получился малиновый, тёмный, с одной светлой ниточкой посередине, как будто солнце заглянуло в банку.
– Ба, – сказала Варя. – А на Новый год что будет?
– А на Новый год будет Новый год, – сказала бабушка. – Он и без варенья особенный.
Варя подумала, взяла ручку, отлепила старую наклейку с банки и написала на чистом краешке новую.
Бабушка надела очки и прочитала: «Малина. Когда кому-нибудь грустно».
– Вот, – сказала Варя. – Так правильнее.
– Так правильнее, – согласилась бабушка.
Кошка Дуся, хозяйка двора
В конце ноября Зинаида Павловна уехала к сестре в Курган. На месяц. А кошку Дусю оставила Варе с бабушкой.
Это было целое событие. Зинаида Павловна пришла вечером с Дусей на руках, с мешком корма, с миской, с лотком и с листочком, на котором было написано, когда Дусю кормить, чем кормить и что ей ни в коем случае нельзя. Листочек был длинный. Мама прочитала его два раза и прицепила на холодильник магнитом.
– Она у меня гордая, – сказала Зинаида Павловна на прощание. – Вы на неё не обижайтесь.
Дуся трёхцветная: рыжая, белая и чёрная, пятнами, как будто её раскрашивали три разных человека и не договорились между собой. И толстая. Зинаида Павловна говорит, что не толстая, а солидная.
Первые дни Дуся жила у них так, будто её здесь нет. Потом случилась история со снегом, про которую речь впереди. А после неё Дуся стала вести себя совсем по-другому. Она обошла всю квартиру, медленно, с поднятым хвостом. Понюхала все углы, посидела на всех стульях, попробовала Варину кровать, мамино кресло и папины тапочки, пока папа на вахте. А потом пришла в комнату, где бабушка вязала, и улеглась прямо в пакет с клубками. Как будто так и надо.
– Ба, – прошептала Варя. – Она к нам привыкла?
– Привыкла? – бабушка покачала головой. – Нет. Она думает, что это мы у неё в гостях.
Дуся открыла один глаз, посмотрела на бабушку и закрыла его обратно.
– Видишь? – сказала бабушка. – Согласна. Ну, раз она тут, значит, квадратик будет про неё. Трёхцветный. Придётся полосками.
Дусе девять лет. Для кошки это солидный возраст, примерно как Зинаиде Павловне. Живёт она на втором этаже, а гуляет во дворе. И вот что ты должна знать про Дусю: она считает, что двор её.
Не Зинаиды Павловны. Не управляющей компании. Не Рустама Ильдаровича. Её.
Каждое утро, ровно в восемь, Дуся выходит из подъезда на обход. Сначала садится на скамейку, на самую середину, где обычно сидит Зинаида Павловна. Это её трон. Посидит, посмотрит, всё ли в порядке. Потом идёт к гаражам. Потом вдоль дома, мимо всех подвальных окошек, в каждое заглянет. Потом на детскую площадку, проверить песочницу. И только потом, если всё в порядке, возвращается домой.
У Дуси во дворе есть подданные.
Голуби. Это её стадо. Ловить она их не ловит, никогда в жизни ни одного не поймала. Но считает. Каждое утро садится у тополя и пересчитывает.
Рустам Ильдарович. Это её слуга. Он подметает двор, чтобы Дусе было удобно ходить. Так она думает.
Пёс Тузик из четвёртого подъезда. Это её враг. Тузик маленький, лохматый и при виде Дуси лает так, будто увидел тигра. Дуся при этом даже не поворачивает головы. Просто садится и начинает умываться. Тузика это доводит до истерики.
А ещё Дуся твёрдо знает, что солнце встаёт, потому что она сидит утром на подоконнике. Что Рустам Ильдарович мёл двор, потому что она за ним присматривала. И что снег пойдёт тогда, когда она разрешит. Пока не разрешала.
И у Дуси есть правило. Самое главное. Хозяйка ни у кого ничего не просит.
Она никогда не мяукает у миски. Зинаида Павловна насыпает корм строго по часам, и Дуся приходит есть, как будто случайно проходила мимо. Она никогда не просится на руки. Если её гладят, она терпит, а потом уходит. Если ей холодно, она ни за что не покажет. Хозяйка выше этого.
– Подожди, – сказала Варя. – Если она теперь у нас, кто будет за двором смотреть?
– Вот, – сказала бабушка. – Вот это Дусю и беспокоило. Слушай, что было.
Когда Зинаида Павловна собирала чемодан, Дуся сразу поняла, что что-то не так. Она ходила за ней по квартире и смотрела. А когда Зинаида Павловна взяла её на руки и понесла к нам, на четвёртый этаж, Дуся решила, что это недоразумение.
В первую же ночь у нас она сидела у входной двери. Сидела и смотрела на дверь. Всю ночь.
Утром мама открыла дверь, чтобы выйти на работу, и Дуся выскользнула. Мимо маминых ног, вниз по лестнице, и в подъезд. И когда кто-то вышел из подъезда, Дуся тоже вышла. На обход. Ровно в восемь.
Мама потом искала её полчаса и опоздала на работу.
Дуся пробыла во дворе весь день.