Сказки на спицах

Она прошла свой обычный маршрут. Скамейка, гаражи, подвальные окошки, песочница. Пересчитала голубей. Проигнорировала Тузика. Посмотрела, как Рустам Ильдарович чистит дорожку.

Всё было на месте. И Дуся была довольна.

Днём Рустам Ильдарович присел на краешек скамейки, на минутку, и достал бутерброд с колбасой. Дуся села рядом. Не близко, конечно. На другом краю. И стала смотреть в сторону.

Рустам Ильдарович отломил кусочек колбасы и положил на скамейку посередине. Дуся даже головы не повернула. Рустам Ильдарович доел бутерброд, встал и ушёл мести. Тогда Дуся очень медленно, как будто случайно, прошла по скамейке, по дороге съела колбасу и села на его место.

Хозяйка ни у кого ничего не просит. Но если ей оставили, это другое дело. Это дань.

«Вот, – думала она. – Без меня тут всё развалится. Хорошо, что я вернулась».

А вечером пошёл снег.

Первый снег в эту зиму. Мелкий, сухой, колючий. Дуся его не разрешала. Но он всё равно пошёл.

Дуся села на скамейку и сделала вид, что ничего не случилось. Что это она сама так придумала. Что так и было задумано.

Потом стемнело. Стало холодно. Дуся пошла к подвальному окошку, где она всегда пряталась, если было холодно. Под домом, знаешь, тепло, там трубы.

А окошко было закрыто.

Управляющая компания каждый год в конце ноября закрывает подвальные окошки на зиму. Решётками и фанерой. Дуся это знала. Но в этот год она как-то об этом забыла. Хозяйки не помнят про такие мелочи.

Она пошла к следующему окошку. Закрыто. К следующему. Закрыто.

Дверь подъезда тоже была закрыта. Домофон. Дуся сидела перед дверью и ждала, что кто-нибудь выйдет или войдёт. Но было поздно, и никто не выходил.

Снег шёл.

Дуся вернулась на скамейку. Сидеть на скамейке было холодно, но это был её трон, и она не собиралась с него слезать.

Снег падал ей на спину. Сначала таял. Потом перестал таять. Дуся сидела и превращалась в маленький трёхцветный сугроб.

Мимо пробежал Тузик со своей хозяйкой. Увидел Дусю и залаял. Дуся даже не повернула головы. Тузик остановился. Перестал лаять. Посмотрел на неё. И почему-то тихонько заскулил.

Хозяйка увела его домой.

Голуби давно спали где-то на чердаке. Двор был пустой, белый, с жёлтыми пятнами фонарей.

Дусе было холодно. Ей было очень холодно и очень хотелось есть. Но она бы ни за что в этом не призналась. Даже себе. Особенно себе.

«Я хозяйка, – думала она. – Мне ничего не нужно. Я просто сижу. Я так хочу».

А на четвёртом этаже девочка стояла у окна.

Она весь вечер выглядывала во двор. Дусю искала и мама, и бабушка, и они звали её у подъезда, и обходили гаражи. Но Дуся, если не хочет, чтобы её нашли, умеет не находиться.

А тут девочка разглядела в свете фонаря на скамейке маленький сугроб с ушами.

– Ба! – закричала она. – Там Дуся!

Они с бабушкой спустились вниз. Бабушка в пальто поверх халата, девочка в куртке поверх пижамы. Подошли к скамейке.

– Дусенька, – позвала бабушка. – Кис-кис. Пойдём домой.

Дуся отвернулась.

– Дуся, – позвала девочка. – Ну пойдём. Холодно же.

Дуся отвернулась в другую сторону.

Бабушка протянула руки, чтобы её взять. Дуся прижала уши и сказала: «Ш-ш-ш». Тихо, но очень понятно. Хозяйку нельзя взять на руки, если она сама не разрешила.

Бабушка вздохнула и выпрямилась. Она знала таких. Не кошек. Людей. Которые замерзают, но не просят. Которые скорее простоят всю ночь, чем скажут: мне плохо, помогите. Таких ничем не заставишь. Можно только ждать.

А девочка подумала, подумала и села на скамейку рядом с Дусей. Прямо на снег.

– Ну и не надо, – сказала она. – Я тогда просто посижу.

И села. И сидела.

Дуся покосилась на неё. Девочка смотрела прямо перед собой и болтала ногами.

Прошла минута. Две. Пять.

Потом девочка сказала, тихо, как будто сама себе:

– Дусь. Мне так холодно. Можно я к тебе прижмусь? Ты же тёплая.

Вот это была совсем другая история.

Дусю никто не просил о помощи. Все хотели помочь ей. Это унизительно. Хозяйке не помогают. А вот если хозяйку просят о помощи, это совсем другое дело. Хозяйка обязана заботиться о своих.

Дуся подумала. Посмотрела на девочку. Девочка была в пижаме и правда дрожала.

«Ну что с ней делать, – подумала Дуся. – Глупая. Выскочила в пижаме. Замёрзнет ещё. Придётся её погреть».

И сама, первая, подвинулась к девочке и привалилась к ней мокрым боком.

Девочка обняла её. Очень осторожно, чтобы не спугнуть. Потом ещё осторожнее подняла и положила к себе за пазуху, под куртку.

Дуся не сопротивлялась. Она грела девочку. Она так решила.

Бабушка ничего не сказала. Только открыла дверь подъезда своим ключом и придержала её.

И Дуся поехала домой на четвёртый этаж, под курткой, мокрая, замёрзшая и очень гордая. Потому что она спасла девочку от холода. Сама. Не просила. Её попросили.

Дома Дусю вытерли полотенцем, и она даже не очень возражала. Потом она съела две миски корма, одну за другой, причём делала вид, что ест исключительно из вежливости.

А потом пришла в эту комнату и легла в пакет с клубками. Где сейчас и лежит.

– И больше не убегала? – спросила Варя.

– Больше не убегала, – сказала бабушка. – Она теперь каждое утро в восемь садится у нас на подоконник и смотрит во двор. С четвёртого этажа, оказывается, всё видно ещё лучше. Можно управлять двором, не выходя из дома. Она это недавно поняла.

Дуся в пакете потянулась, зевнула и поглядела на них с тем выражением, с каким хозяйки смотрят на гостей, которые засиделись.

– Ба, – сказала Варя. – А как ты знала, что я так придумаю? Попросить её, чтобы она меня погрела?

– А я и не знала, – сказала бабушка. – Я вот столько лет живу, а до такого не додумалась. Ты сама. Это очень правильно ты придумала. С гордыми только так и можно. Им помогать нельзя. Их можно только попросить помочь.

Она помолчала и добавила:

– Знаешь, Зинаида Павловна тоже, между прочим, никогда ни у кого ничего не просит. Они с Дусей вообще очень похожи.

Варя подумала про Зинаиду Павловну, которая живёт одна на втором этаже. Которая ходит в магазин с тяжёлой сумкой и никогда не просит, чтобы помогли донести. Которая уехала к сестре, потому что сестре надо помочь, но сама, наверное, не попросила бы никогда.

– Ба, – сказала Варя. – А когда она вернётся, можно я её попрошу научить меня что-нибудь? Ну, вот она пироги печёт, я знаю. Можно я попрошу, чтобы научила?

Бабушка посмотрела на Варю долгим взглядом. Таким, каким смотрят на человека, который вдруг вырос за один вечер.

– Можно, – сказала она. – Она очень обрадуется. Только виду не подаст.

Бабушка закрыла квадратик. Он получился в три полоски: рыжую, белую и чёрную. Неровный немножко, полоски разной ширины. Как сама Дуся.

А Дуся тем временем вылезла из пакета, подошла к Варе, понюхала её коленку и улеглась на неё. Сама. Без всякой просьбы.

Но это, конечно, просто потому, что Варя опять замёрзла. Дуся же всё видит.

Варежка на заборе

Перед Новым годом бабушка всегда устраивает большую стирку. Шторы, пледы, все шапки и все варежки. «Чтобы в новый год чистыми войти», – говорит она.

Вот и в этот раз она сидела на диване с тазиком и выворачивала варежки наизнанку. Варины белые, со снегирями, лежали сверху. Бабушка вывернула правую. Потом взяла левую, ту, что со штопкой на ладошке, вывернула и вдруг остановилась.

– Ну-ка, ну-ка, – сказала она. – А это у нас что?

Из большого пальца левой варежки торчало пёрышко. Маленькое, жёлтое, пушистое, совсем лёгкое. Бабушка вытащила его двумя пальцами и положила на ладонь.

– Ой! – Варя прибежала из своей комнаты. – Откуда?

– А ты не догадываешься?

Варя посмотрела на пёрышко. Потом на варежку. Потом опять на пёрышко.

– Не-а.

– Вот, – сказала бабушка. – Ты думаешь, ты всё про свою варежку знаешь. А ты знаешь только, что её три дня не было. А где она была эти три дня и что с ней там было, этого ты не знаешь.

– А ты знаешь?

– А я знаю.

– Откуда?

– Бабушки всё знают, – сказала бабушка и отложила тазик. – Неси белый клубок. И красный. Квадратик будет белый со снегирём. Садись.

Ты, конечно, видела варежку на заборе. Зимой их в каждом нашем городе полно. На штакетнике у школы, на ветке у подъезда, на перилах возле остановки. Висит одна, без пары, и растопырила пустой большой палец.

Это значит, что кто-то её потерял, а кто-то другой нашёл. Поднял из снега и повесил повыше, чтобы хозяин заметил. Тот, кто потерял, об этом ещё не знает. Тот, кто нашёл, уже забыл. А варежка висит и ждёт.

Вот про одну такую варежку я тебе и расскажу.

Её связала бабушка. Белую, из мягкой шерсти, с двумя красными снегирями на тыльной стороне. Вязала она, конечно, сразу две. Варежки рождаются парами, как близнецы. И первое, что каждая из них узнаёт о мире, это что рядом есть вторая.

– Мы Левая и Правая, – сказала Правая, когда бабушка откусила последнюю нитку. – Мы всегда будем вместе.

Так оно и было. Вместе в карманах куртки. Вместе на батарее после прогулки. Вместе на руках у девочки Вари.

Только одна мысль не давала Левой покоя. Варя была правша.

Правой рукой Варя держала ложку и кисточку. Правой махала маме из окна. Правой гладила кошку Дусю и лепила снежки. Правая варежка возвращалась домой мокрая, в снегу и в кошачьей шерсти, и потом весь вечер на батарее рассказывала, рассказывала, рассказывала.

А Левая больше лежала в кармане. Или просто была надета и ничего особенного не держала.