Ручная сборка. Истории, записанные по памяти

Лифт опускается короткими рывками. Вот уже показалась чёрная петля проводов и днище кабины. Прерывистое гудение, скрип расшатанной временем коробки, – всё это вызывает тревогу.

С того момента, как я нажала кнопку вызова, показалось, что подобное когда-то уже со мной происходило. Я уже видела и эту проволочную сетку, и свет внутри кабины. И так же, как тогда, этот свет усилил тревогу – ведь он включается при давлении на пол, а значит, в кабине лежит что-то тяжёлое. Или кто-то.

Но вот, чуть подпрыгнув на мощных пружинах, лифт остановился и приглашающе гудит. Если не открывать дверцу шахты, он постоит десять секунд и может уехать по другому вызову. Но свет – почему горит свет? Может, испортилось реле?

Или всё-таки там, на полу, что-то есть?

Гудение резко прекратилось, и в наступившей тишине я повернула ручку двери. В кабине пусто. Вхожу, внутренние с окошечками дверцы, покачавшись, захлопываются, и я давлю на кнопку со стёршейся от времени цифрой «5».

Лифт вздрагивает, отъезжая, и в треснувшем зеркале на мгновение появляется очень бледное лицо мужчины, ассиметричное, почти уродливое. Лампа в потолке тут же гаснет, и лишь отсветы с площадок, мерно отсчитывая этажи, выхватывают детали кабины.

Страх мешает обернуться, закричать, нажать на аварийную кнопку. Сердце уже колотится под горлом, дыхание исчезло, его нет совсем. Что-то распором стоит в груди, как заслонка печки, закрытая раньше времени. И в памяти отчётливо всплывает: это накапливается угарный газ… он превращает кровь в пену. Я уже чувствую эту пену в крови, из последних сил тяну на себя дверцы и… просыпаюсь.

Сон, опять этот сон, преследующий годами! Давненько он не появлялся в репертуаре моего ночного кинотеатра…

Продолжаю лежать на правом боку. Сердце колотится, видимо, скакнуло давление. Зажигаю лампу, чтобы глянуть в круглое лицо висящих над дверью часов. Могла бы и не смотреть: обычная побудка в три часа ночи. Теперь только читать, пока книга не стукнет по носу. Сименона или Марселя Пруста, что-то совсем далёкое от моей жизни.

Но сначала – таблетку под язык.

За окном – полная луна и полный штиль. Стих сумасшедший ветер, который нанёс в сад сухие листья, разукрасившие белые сугробы пятнистым ботаническим рисунком. Полнолуние – вот причина бессонницы. Одна из причин. Есть и другие: магнитные бури, разговоры по телефону на волнительные темы, поздний ужин…

Основная причина, конечно, возраст. Все перечисленные факторы не новы, но по молодости я засыпала, лишь только голова прикасалась к подушке. А теперь – старая барыня: то мне не так, другое мешает…

До шести утра я читала, пока книга не выпала из рук. Засыпая, слышала, как ветер с напористой мощью обрушился на крыши, как поднялась метель. И, убаюканная этой метелью, улетевшая вместе с ней под небеса, уже сверху наблюдала, как под калитку наметает здоровенный сугроб, надёжнее любых запоров преграждающий мне выход к людям.

Рукопись движется медленно. Если честно – стоит на месте. И хотя тема утверждена, план согласован, Олег проговорился: «Будут резать, придётся дописывать и переписывать. Без этого не бывает, сама понимаешь».

Они полагают, что я на всё соглашусь, лишь бы у них засветиться. Режьте меня, ешьте, только издайте! Всё не так. Двадцать лет я писала в стол и уже привыкла к этому. Меня вполне устраивает самиздат с его ограниченным тиражом. Даже появился круг читателей-почитателей, что-то продается на Литрес, Амазоне. Бывают автограф-сессии на творческих встречах в библиотеках. А подслушанная фраза: дайте ещё что-нибудь этого автора… Чем не признание?

Прошли те времена, когда я билась во все двери, слала рукописи в АСТ, ЭКСМО, отправляла заявки на литературные конкурсы – всё как в бездну. Там своя тусовка. Всем заправляют владельцы издательских холдингов, скупившие редакции, книжные магазины, типографии. Участники играют по жёстким правилам, и чужих туда не пустят. Для видимости на сайтах включён самотёк рукописей, за которым никто не следит и ничего не читает. «Delete» в конце недели – и всё.

Нужных писателей отлавливают через конкурсы и личные связи. Одних берут за тему и стилистику, но подрезают крылья, превращая в машины для создания текстов. Другим дают карт-бланш – в зависимости от их популярности и близости к хозяевам, а, главное, попаданию в читательский мейнстрим.

Моё – точно не попадает.

Зима настоящая, классическая. Снежно, в меру морозно и никаких оттепелей с последующим гололёдом. Красота!

Дела всё такие неспешные. Тропу прочистить до калитки и за калиткой до дороги. Птичек-синичек покормить и общественную собаку Жульку или Джессику – кому как хочется, она откликается и на Машку. Потом погулять с палками по парку Монрепо, пить ароматный кофеёк, слушая «Сандро из Чегема» Фазиля Искандера. А уж после – наверх, в кабинет.

Зима – время для работы. Ведь к весне проснётся сад!

А перед сном – чтение. Лет пятнадцать назад я перешла на электронку. Вынужденная мера. Зрение, и без того паршивое, с годами лучше не становится. Накачаю два десятка разноплановых книжек, шрифт задам покрупнее – и читаю себе, пока не засну. Всегда только на ночь. Точнее – только ночью.

Олег пришёл в книжный бизнес из журналистики, в этом качестве стал полезен. Писал рецензии на книги для журналов и прочих окололитературных СМИ. Потом взяли в редакцию «великого и ужасного» холдинга «АртЭк», пришёлся ко двору и за три года дослужился-таки до ответственного редактора у Киры Тумашевой. Но с тех пор, кроме одного сборника рассказов, ничего не издал. Когда, говорит, мне писать, если я вожусь с вами, пытаюсь всем угодить и себя не забыть.

Доктрина холдинга – экология в культуре, но выпускаемые книги по содержанию далеки и от того, и от другого. Олег объяснил это так: дело не в содержании – оно меняется вслед за конъюнктурой рынка – а в оформлении и печати книг. Оформление отдано на аутсорсинг в дизайн-бюро «Веко», там вообще не используют бумагу из целлюлозы, только синтетическую. Типография холдинга также экологична: оснащена утилизаторами отходов – ничего не пропадает и не попадает в стоки.

В редакции Тумашевой прочно засели «улётчики», отправляющие своих читателей в зазеркалье. В поисковике на запрос «мистика» книги редакции выскакивают первым номером. Удивительно, что со мной вообще заключили договор. У меня же типичный «не формат». Тут явно заслуга Олега. Впервые, как будто вспомнив о прошлом, он притащил мне в клюве такой относительно вольный заказ. Сказал – на пробу.

Сроки, правда, нереальные. Два месяца на рукопись в четыре авторских листа. У них там серия «Я – женщина», так что моя тема подходит, из-за неё и взяли. Хотя бы полгода дали, я же постоянно правлю! Олег успокаивает: «Без тебя большевики обойдутся, ты давай, гони сюжет». А сам уже со всех сторон ограничителей наставил. Поскольку основной покупатель книг – женщины, востребована мелодрама. И чтобы непременно хеппи энд. Читательницы могут проглотить что угодно, лишь бы в финале герои были живы и счастливы.

С некоторых пор я вообще плохо запоминаю сны. К утру остаются только ощущения: стыда, страха, бестолковой озабоченности поисков. Но отчего было стыдно или страшно, что я искала, – ускользает в первые же секунды пробуждения.

Но тут я вспомнила, откуда взялся этот сон про лифт.

Учёба в техникуме. Июнь. Ещё до занятий мы с Иркой отправились загорать на Петропавловку. На пляже никого нет, кроме мужчины в плавках, лежащего на животе и не обратившего на нас внимания. Это был не порядок. Мы с Иркой, молодые, весёлые, обычно вызывали у мужчин интерес. А этот даже головы не повернул, загорал себе под лучами раннего солнца. Тогда, помнится, мы болтовнёй старались развернуть этого чудака, чтобы он, в конце концов, хотя бы взглянул на нас…

Пляж быстро заполнялся людьми, и мы уже не смотрели в его сторону. А когда собрались уходить, подъехал милицейский газик, за ним «скорая», над мужчиной склонилось несколько человек, закрыв его от нас. Слово «утопленник» хлестануло плетью, мы спешно похватали вещи и, не чуя ног, летели вдоль стен Петропавловки к трамвайной остановке.

О занятиях не могло быть и речи, решили ехать ко мне на Васильевский и всю дорогу вспоминали о прошедшем: как вставали в завлекательные позы, нарочно говорили пошлые глупости. Зашли в парадное и обрадовались, что лифт внизу, в кабине горит свет, дверца чуть приоткрыта… А когда сунулись, увидели неподвижное тело. Лицом вниз…

Перепрыгивая через ступени, на одном дыхании взлетели на пятый этаж и, лишь оказавшись в квартире, сообразили, что в лифте валялся пьяный. Смех, истерика, полбутылки Киндзмараули, оставшейся после дня рождения…

Надо же, столько лет прошло, а память услужливо сохранила детали и возвращает событие в виде сна…

Моё утро начинается не раньше двенадцати. Этот режим, съехавший «в ночное», зимой неудобств не доставляет. Встречи, дела и звонки назначаю на вторую половину дня. Да и сколько там этих встреч?! Ручеёк связей с годами всё больше скудеет.

А ты пока делай своё дело и не отвлекайся. Ну, иди выпей кофейку, присланного зятем-бариста, съешь бутерброд с бужениной и кусочек чёрного шоколада. Поднимись наверх, покрути педали на тренажёре – и за работу.

Через балконную дверь кабинета виден соседний дом. Со второго этажа странным выглядит его крыльцо, совсем рядом, на уровне глаз. И хотя понятно, что причиной тому склон, а дом соседей, как и весь участок, искусственно приподнят и выровнен в горизонталь, – такая близость чужой, посторонней жизни всегда смущает.

Впрочем, смущать меня некому. Уже который год там никто не живёт, люди молодые и обеспеченные – за кордон подались. Но кто-то невидимый присматривает за домом. Его появление знаменует свет в окне кухни и приплясывающая огоньками гирлянда под потолком в гостиной. А может, никто туда и не приходит, просто работает система «умный дом», создающая эффект присутствия…

Кстати, про этот самый эффект. Я редко смотрю телевизор, очень редко. Практически никогда. «Да я его вообще не смотрю, включён для фона, как будто в доме кто-то есть», – говорит приятельница.

Мне этого не понять. Для фона – дождь за окном, пробег электрички, пение птиц, вздохи и скрип деревянных ступеней лестницы, музыка, в конце концов!

В доме всегда есть я и мои мысли. А какие могут быть мысли при включённом телевизоре? Хватит и этого безобразника-телефона, звонок которого, слава тебе Господи, можно отключить.

Достаточно и того, что присутствую я собственной персоной. Ну, и ещё несколько прототипов, которые напрашиваются, а то и прямо говорят: напиши про меня, напиши! Что ж, напишу, только уж потом не взыщите.

Привычка к одиночеству переросла в любовь…

Как там, у Александра Дольского? «Я за тебя весь мир отдам… но одиночество прекрасней».

Пришлось отправить свои «достижения» Олегу по его настоятельной просьбе. И так отмазывалась, как могла. Припёр всё-таки, как он это умеет – разжалобив. На шефа валит, тот якобы грозит неустойкой. Кому? В моём договоре об этом ни слова. Значит, Олегу страдать за упрямого и ленивого автора.

То, что я уже написала, им явно не понравится. У меня получается что-то вроде Чеховских «Трёх сестёр», только на современном материале. Знаю заранее все его возражения: зачем ты опять в «совок» полезла, кому это сейчас нужно?.. Детство лучше пропустить, побольше движухи, никаких внутренних монологов, это сбивает наших читательниц с толку… С завязкой не тяни, и кульминацию поострее. Хэппи-энд не забудь, в финале все должны улыбаться живые и невредимые. Злодея можешь под конец кокнуть, только без натурализма…

А у меня – вечная история с продолжением, с временны́ми перескоками, параллельными судьбами, и до хэппи-энда весьма далеко. Не понравится – переписывать не буду. Олег даже не догадывается, что я согласилась на договор, лишь бы преодолеть свою лень, компаньонку одиночества. Ведь у меня этот замысел – давний, и наработок достаточно, есть готовые куски текста… Но всё это, как вялотекущая шизофрения, ни тпру, ни ну. Одна надежда – сроками пришпорят, и я понесусь…

Читаю Набокова, полное собрание его рассказов, и мысль, что мне надо бросить писать, вот совсем бросить, потому что никому мои опусы не нужны, – уже в который раз приходит на ум. Пусть читают Набокова, если вообще читают, или хотя бы слушают в хорошем исполнении. А мне и гнаться за ним нечего – ведь в космос я не полечу, а здесь, на земле, таких, как я, «литераторов» – несметное число.

Особенно сильны его метафоры. Это что-то необъяснимое, как можно, описывая щемящее чувство накатившей влюблённости, вдруг отвлечься на мазок с натуры, предлагая трактовку столь же необычную, сколь и точную: «…небольшая компания комаров занималась штопанием воздуха над мимозой, которая цвела, спустя рукава до самой земли…».

Нет, у меня никогда так не получится, просто потому, что и в голову не придёт отводить глаза от главного события, поэтически описывая пустяки, не имеющие отношения к делу. Но они-то как раз на месте, как на месте может оказаться смех за стенкой в момент вселенского отчаяния…

Имя Гайто Газданова в рассказах Набокова появляется дважды на корешках книг его домашней библиотеки. В сочинениях Набокова стоят книги Газданова! И не у каких-нибудь заблудившихся эмигрантов, а у вполне вписавшегося в парижский муравейник доктора, во всех смыслах положительного героя, да и у самого автора.

А ведь у Газданова почти нет метафор, он пишет просто, как бы рассказывает кому-то, стремясь лишь к достоверности и не отвлекаясь от сути описываемых событий. Значит, и без метафор можно создавать хорошие тексты…

Ну, ты не очень-то обольщайся, не в метафорах и не в достоверности секрет читательского успеха. А в чём?

Послала Олегу сон про лифт. Он считает, что его можно вставить в повесть для усиления напряжённости сюжета.

А куда вставить? Такие сны годятся только Инге, она – городской житель, с лифтами знакома с детства. Но тогда получится, что только ей снятся пророчества и предостережения, а сёстрам – шиш, живите как попало.

Но ведь что-то мне снилось ещё, кроме этих лифтов, что-то навязчивое, пугающее… Так вот же – мобильные телефоны! Одно время они меня до отвращения преследовали.

Если я во сне лезу за мобильником или слышу его звонок, можно не сомневаться – сейчас кошмарики начнутся. Кнопки телефона либо западают, либо расположены кое-как, имеют непонятное назначение, а список абонентов, если и удаётся вытащить, являет бессмысленный набор значков. А я без связи, в незнакомом городе… Телефоны всегда были разными, и ни один не был моим, все чужие.

Но и телефонные сны – опять же Ингины. Только её они могли донимать по ночам, продолжая дневную круговерть деловой активности. У меня эти сны исчезли с появлением сенсорных дисплеев. Телефонные кошмары прекратились совсем. Ни одного за восемь лет…

После вчерашней встречи в «Карусели» начинаю уже сомневаться, стоит ли вообще публиковать свои опусы.

Герои и прототипы – дилемма каждого писателя.

Даже если события происходят на Марсе в 3100 году, даже если половина персонажей – инопланетяне, всегда – всегда! – у каждого из них найдётся вполне земной и, чаще всего, здравствующий прототип. В крайнем случае, собирательный: «губы Никанора Ивановича… нос Ивана Кузьмича»… Изменишь имя, страну, пол, внешность – всё равно прототипы себя узна́ют! Станут негодовать и порвут с автором все отношения.

Сергей Довлатов решался на публикации лишь после того, как покидал город, а иногда даже страну. Чтобы не побили. Наживётся, всех опишет и – чао! А там уже – в Таллине, Израиле или Штатах выйдут его книги с вполне узнаваемыми героями.

Хорошая сибирская писательница Нина Горланова написала рассказ «Вечер с прототипом» – сплошные мытарства. А живущая в Израиле Дина Рубина – роман «Одинокий пишущий человек», в котором тема героев и прототипов закадрово проходит живой нитью. Рубиной знакомы судебные тяжбы о диффамации…

Весь день сегодня об этом думаю. Что выбрать: своё писательское ремесло или лояльность окружения? Вопрос риторический, ведь выбор уже сделан. Отступать некуда… И хотя мои прототипы собирательные, как некогда заметил Флобер, «мадам Бовари – тоже я», всё же узнаваемы.

Так вот, о вчерашней встрече.

Иду от кассы на выход, и вдруг меня окликают. Женщина – очень знакомое лицо… но откуда? Подбегает с радостной улыбкой, за ней какой-то мужичок тащится. И когда она уже открывает рот: «Ну, что, не узнаёшь?», – я вспоминаю. Ирка, жена Саши Н., моего зама по экономике. Из прошлой жизни явилась. А у меня перед глазами фраза: «…Ирка, гостеприимная неряха с неугомонным взрывным характером…», – из моей эпопеи «Похождения бизнесвумен». Так… интересно, прочла она или нет?

Как бы отвечая на невысказанный вопрос, Ирка вопит, сияя благодушием: «А мы только недавно о тебе говорили, прочли твою книгу. Сыновья – они уже два взрослых амбала – хотели в суд на тебя подавать!». Ирка радостно смеётся, мужичок никак не реагирует – подумаешь, суд, у него и не такое бывало… И, не давая мне вставить слово, продолжает: «Ведь ты написала, что они в кота ледышками кидались».

Ну, кидались… может, правда, не в кота, а друг в друга… Их пацаны-двойнята мелкими совсем были, но в паре – стихийное бедствие… Погодите-ка, а причём здесь суд? Если уж судиться со мной, то не парням, а бате или мамаше. Ирке – за нелестную характеристику, Сашке… Ну, он-то знает, что я имела в виду, говоря о продаже студии звукозаписи, полученной «Рекордом» от ТНХК. Так что вряд ли Саша вякнет, у него за спиной тогда, в 90-е, стояли суровые люди, вскоре тот комбинат и развалившие…

– Вот Сашку сейчас удивлю… кого я встретила, – азартно продолжает Ирка, уже набирая номер.

Дальнейший разговор с моим бывшим замом передавать бессмысленно. Саша, безусловно, не разделяет восторга супруги, он вообще молчит в трубку, и это молчание красноречивее любых слов. Он прочёл и понял! Понял, что я в курсе той давней авантюры. Подумаешь, авантюра – сущий пустяк! Если писать обо всём, что я знала, мне не суда нужно опасаться…

Молчаливый мужичок, их сосед по даче – буквально рядом со мной, в десяти минутах езды – любезно предложил подвезти. Выгружаясь из джипа, я кивала и обещала… обязательно встретимся… как-нибудь устроим шашлыки…

А дома немедленно выпила рюмку коньяка.

Звонил Олег. Не рано, он мой режим знает. Без всяких реверансов – тебе сейчас удобно? не помешал? – сразу к делу. И хотя начинает «за здравие»: тема хорошая, за трёх сестёр спасибо, отсылка к Чехову повысит спрос, – быстро сползает если не на полный разнос, то на суровый выговор.

– Ты ведь знаешь, что без диалогов или монологов, короче, без прямой речи никто теперь в книгу не заглянет… И не пиши такими длинными периодами… Кто это читать будет? Старичьё? Так они современных писателей не признают, и тебя не призна́ют, не надейся. А твои перескоки, мы уже об этом говорили, сбивают читателей с толку. Они же теряют нить повествования, вынуждены заглядывать назад. Шанс, что плюнут и бросят, весьма велик.

Тут я с ним не согласна. Тематические перебивки обогащают сюжет, придают динамики. Но сейчас лучше промолчать, ведь Олег, как всегда, приберегает козырную карту напоследок. После того, как ты уже морально готова к худшему, он ослабит хватку и тем самым принудит сделать то, чего раньше по обоюдному умолчанию не требовалось.

– У тебя там наметилась мистическая линия… – продолжает Олег, постукивая клавишами компа, значит, попутно ещё пишет что-то, Бонапарт хренов, – девочка вышла с болот не та, похожая, но уже другая… и чудесные спасения… Или вот здесь ты пишешь: а затем где-то происходит надлом, о котором история умалчивает… Нет уж ты, пожалуйста, не умалчивай. Что за надлом? Его надо показать. Вдруг это одна из промежуточных кульминаций? Короче, я с Тумашевой этот момент обсудил, добро на мистику получено. С мелодрамы отходим.

И услышав напряжённое молчание в трубке, вздыхает, усмехается и тепло так припечатывает: «Ты ведь помнишь у Чехова: „Если в первом акте на сцене висит ружье, в последнем оно должно выстрелить“? Так выстрели, чёрт тебя подери! Жанр мистики позволяет без всяких трупов и кровищи устроить форменное нагнеталово, что нынче так любезно, не побоюсь сказать, широкому кругу читателей. О диалогах не думай, – подстилает соломку Олег, – есть спецы по болтовне, нужно будет – привлечём».

Это он меня лихо Чеховым поддел. А что мне теперь с Валентиной делать? Там никакой мистики даже близко нет. Голая бытовуха в стиле Трифоновского «Обмена». Я как раз на контрасте решила подать близнецов, на полной непохожести и в то же время повязанности общим прошлым. Девять месяцев в одной утробе магнитят их, как ни крути. А старшая Инга, богатая счастливица, к тому же родная лишь наполовину, всё равно никогда своей не станет, хоть расстелись… Или в конце всё же станет?

В любом случае, мистика интереснее, чем мелодрама. Больше возможностей спрятаться за призрачным фасадом. Эфемерность бытия, так или иначе, присутствует в прозе жизни. Оставлю одной сестре быт, усугублю трагедией, а другую закручу-заверчу, народных поверий подпущу. Но что делать со старшей? Дать роль оракула-покровителя или жертвы заговора? Вот думай теперь, голова, раз «добро на мистику получено».

Опять приснился лифт. Одна из его разновидностей – «старинная рухлядь». В этот раз я заранее знала, что никого в кабине рядом не окажется, но ехать надо очень осторожно, не делая резких движений. Опасность таилась под полом, откуда шёл томительный звук ночных сверчков. В полу была щель, прямо посередине. Эта щель расширялась, мне пришлось прислониться к стенке, чтобы не провалилась нога. Концовка сна смазалась, но вроде ничего страшного не произошло. Как говорит нынешняя молодёжь, лайтовый вариант.

Стилистику сна про лифт я узнаю́ с «первых кадров». Чаще всего приезжают развалюхи, громыхающие, запинающиеся, иногда с оторванной, висящей на одной петле дверью. Заходить в них очень страшно, но почему-то необходимо. И едет такая халабуда как попало, останавливается рывком, держаться не за что. Но выходишь, не оглядываясь, с облегчённым вздохом: на сей раз пронесло…

А вот если ничего не предвещает, и кабинка новёхонькая, и свет приветливо горит, тогда жди ужастика. То вдруг лифт падать начнёт, сорвавшись с упоров, то между этажами застрянет, и я карабкаюсь, срываясь, чтобы вылезти на площадку. Нарастающая тоска – нет, не смертная, а обыденная, сродни пониманию, что беды не избежать – лишает сил. Просыпаюсь с бьющимся кое-как сердцем и не сразу осознаю, где я…

Правда, больше не появляется в треснувшем зеркале кабины бледное, почти уродливое лицо мужчины. Ушёл из моего сна и теперь одиноко бродит по городу, глядя себе под ноги. Возможно, высматривает мои следы.