Флейта любви. Повести и рассказы о пути к живой музыке и к себе

Глава 6. Зависть и изгнание

После весенней охоты в стойбище Воронов начали шептаться. Сначала вполголоса, у очагов. Потом — громче, на тропах и у ручья. Слова сыпались, как листья с дерева под осенним ветром: осторожные, неуверенные, но уже пропитанные напряжением. Шёпот, гость мой, — самый опасный из всех ветров. Бури сшибают деревья — и те снова вырастают; а шёпот рушит человека изнутри, и не всякий поднимется. Одни смотрели на Яжи Ильгае с уважением, другие — с настороженностью, третьи — с укором.

Необычный поступок его разошёлся кругами, словно рябь по водной глади: он пощадил старого бизона, а вскоре спас Тахо, своего соперника. Все знали об этом — и не могли понять, как такое возможно. Это тревожило, требовало объяснения. Старейшины переглядывались, строили догадки:

— Охотник, отказавшийся от добычи? Даже если бык старый — он же не мёртв.

— Добыча — это дар Духа. Отказаться — значит отвергнуть его дар. Кто он такой, чтобы выбирать, кому умирать, а кому — нет?..

Видишь, гость, как мудрость превращается в подозрение, когда её мерят чужой рукой? Старейшины наши были не глупы — они были испуганы; а испуг и мудрость в одном вигваме не уживаются.

Охотник Кан, с которым когда-то Яжи Ильгае делил сухари и добычу в самую глухую зиму, сидел у костра, сжимая в ладони рукоять костяного ножа, заткнутого за пояс из сыромятной кожи. Он знал, что должен встать. Он помнил вкус той пойманной на двоих дичи, помнил, как Дружок пернатых вывел его из тумана, когда другие группы сбились с пути. Кан глубоко вдохнул, готовясь начать говорить, но тут его взгляд столкнулся с глазами Тахо. Тот не грозил, не сжимал кулаки — он лишь медленно, почти лениво, прикрыл веки и едва заметно кивнул, словно вынося невидимый приговор.

В ту же секунду прямо над самой головой Кана раздался резкий, гортанный вскрик ворона. Птица будто насмехалась над его нерешительностью. Ворон, мой гость, у нашего племени птица не злая, но строгая: трусливому он каркает в самое ухо, чтобы тот услышал собственную трусость. Кан вздрогнул, словно этот звук пронзил его насквозь; огонь в его глазах погас, пальцы на ноже ослабли, и он ссутулился, глубже вжавшись в свою меховую накидку, будто старался стать невидимым. Кан больше не смотрел на Дружка пернатых. Он смотрел в землю, изучая рисунок пыли под своими ногами.

Кто-то добавил:

— Он слышит, о чём шепчутся птицы. А птицы — разные, и кто знает, что они ему нашептали?..

Среди молодых охотников поднималась волна. Немногие молчали из уважения. А многие отводили глаза, замолкали при его появлении:

— Он не наш. Он странный. Слишком тихий. Слишком замкнутый. Даже имя у него странное, чужое.

— Может, он и не человек вовсе?..

Так, гость, племя начинает терять брата: сперва отнимают у него человеческое имя, потом — человеческое лицо, а уж после этого изгнание скатывается само, как вода под уклон.

А Тахо… У общего костра он молчал, но шёпот его уже расползался по тропам, ведь тяжело носить в себе долг, тем более перед тем, кого ты привык презирать, от такой ноши гордость быстро превращается в раздражение и злобу. Вызванный через пару дней на совет старейшин, он рассказал про Дружка пернатых, как тот пощадил тучного быка в камышах. А Яжи Ильгае и не думал оправдываться или лживо скрывать свой поступок — он лишь гордо встретил обвинения своим великим безмолвием. Конечно, испуганные люди тут же приняли его молчание за признание вины.

На том совете старейшины долго молчали. Ветер играл с пламенем, и казалось, огонь колеблется вместе с ними в нерешительности. Наконец старший поднял голову:

— Выходит, так и есть: Дружок пернатых и впрямь отверг дар Духа.

— Или служит другому духу, — пробормотал кто-то. — Не нашему…

Слово «колдун» никто не произнёс. Но оно уже зашевелилось в мыслях завистников, как червь в яблоке. И поверь, гость: иное непроизнесённое слово оказывается опаснее произнесённого; произнесённое можно оспорить, а с непроизнесённым не поспоришь — оно живёт в каждом сердце по-своему и всех настраивает против одного.

Наутро совет вождей созвал всё племя. Воздух дрожал, словно натянутая тетива перед решающим выстрелом. Старший заговорил негромко:

— Яжи Ильгае, ты одарён. Но твой выбор стал непонятен племени. Ты предал свой дар — отказался от дара охоты. Ты совершил и скрыл проступок. Ты идёшь на бизона один, говоришь не с людьми, а с ветром и птицами. Племя не знает, кто ведёт тебя. Мы не изгоняем тебя со злобой — но делаем это из осторожности. Ты должен уйти.

Яжи Ильгае не стал возражать. Да и чем бы возразил он, у которого вместо слов только дыхание? Он встал. Его пальцы крепче сжали проверенный посох — дерево, которое он подобрал прошлой весной на склоне, отозвалось едва уловимым теплом, словно обещая, что оно не последнее в его жизни, которое откликнется на его прикосновение. Охотник оглядел собравшихся. Даже те, кто вчера улыбался ему, сегодня отводили глаза.

Кан, стоявший в задних рядах, не выдержал этого зрелища. Он медленно поднялся и, не оглядываясь, покинул круг, не в силах смотреть на то, как уходит лучший из них. И знаешь, гость, чей уход тяжелее: того, кого изгоняют, или того, кто не сумел его защитить? Я тебе скажу: тот, кто не защитил, уносит с собой ношу побольше — она с ним до самой смерти.

Яжи Ильгае собрал мешок, колчан, посох и пошёл. Он шёл по тропе, не оглядываясь. Каждый шаг звучал чётко: «Я есть, я здесь». Он уходил один — но не в одиночестве. Поющая на рассвете стояла в стороне. Она смотрела ему вслед. Она не произнесла ни звука: знала, что сейчас любое слово могло выглядеть лишь оправданием и только навредить. Она молчала, но в её глазах был свет… словно родник под землёй, питающийся светом звёзд. Яжи Ильгае успел поймать этот взгляд и теперь уносил его с собой как оберег. У Воронов, гость, такой взгляд ценится дороже бизоньей шкуры: шкура греет тело, а взгляд греет душу, а согретая душа легче переживает любые невзгоды.

Так закончилась его жизнь среди соплеменников. Началась другая; шаг за шагом он уходил туда, где голос ветра звучал свободнее, где птицы не боялись говорить, где одиночество становилось песней.

Подкинь дров, дорогой гость. Сейчас наш сказ уйдёт далеко от костров стойбища — туда, где костров нет вовсе, а есть только звёзды да деревья, но те, что выше всяких слов.

Глава 7. Душа дерева и дух ветра

Он ушёл без прощания. Никто не знал, куда. И сам Яжи Ильгае не ведал — шёл, доверяясь сердцу и ветру, который ласково обдувал его лицо и шептал утешения на древнем языке леса. Не за добычей охотника, не за славой воина; он шёл туда, где звуки становились чище, а мир глубже. Так, дорогой гость, ходят не охотники и не воины — так ходят те, кто ищет себя; а это, поверь мне, самая трудная из всех охот.

Дни перетекали в ночи. Мир вокруг становился приглушённой мелодией, где каждый вдох был частью великого танца природы. Иногда он питался кореньями или ловил рыбу в прозрачных ручьях, но осторожно, чтобы не нарушить хрупкую гармонию. Иногда — только пил из родников, смакуя прохладу хрустальной воды, что казалась самой жизнью. У нас говорят: кто пьёт из чистого родника, тот возвращает себе чистое сердце. Видно, Яжи Ильгае пил много и часто — потому что сердце его становилось всё яснее, всё спокойнее. Само его молчание становилось тише, чем когда-либо: не оглушающее и не мучительное, а глубинное — словно родник под землёй, который питается светом звёзд. И в этом молчании росла мудрость, ещё не спешившая открыться словами.

Чем дальше он уходил от родных мест, тем менее понятным и странным становился язык птиц. Казалось, их когда-то ставшие привычными молитвы здесь были о другом. Их голоса доносились всё более тихими, обрывистыми, словно зовущие, но не раскрывающие тайн. Постепенно они стали для него непостижимыми дословно, но общий тон звучал как приглашение в неведомое, как зов, рождённый в самих глубинах леса. И он шёл за ним — ведомый не охотой и не долгом, а чем-то гораздо большим, важным, таинственным. Так, гость, человека и ведут по жизни лучшие его силы: не страхом, не приказом, а тихим зовом символов, знаков, голосов, которые слышны только ему.

В один из дней, когда солнце уже склонялось к закату, лес начал быстро и непривычно меняться. Подобное Яжи Ильгае когда-то уже испытывал в родных краях, но теперь это ощущение было намного ярче — что-то необъяснимое, когда время замирает и вместе с птицами будто хочет зазвучать сам лес: и деревья, и камни, и вода. Всё вокруг будто вздохнуло перед тем, как заговорить. И он уже не видел просто стволы или ветви — перед ним раскрывалось нечто необъятное, но живое, пульсирующее, дышащее.

Мох под ногами стал мягче, бархатистее, воздух наполнился невесомыми звёздными искрами, играющими в полумраке, а тишина стала настолько глубокой, что казалось, она заполняет каждую частичку тела и делает его невесомым. Такое, гость мой, не со всяким в жизни случается; а уж если и случается, то человек после этого ходит по земле иначе. У нас, у Воронов, есть такие поляны, такие расщелины, такие одинокие деревья, о которых старики говорят шёпотом: Места Силы. Туда не ходят за добычей. Туда не ходят хвастаться. Туда вообще редко ходят нарочно — туда… приводят. И ведёт в такие места не тропа, а подготовленность собственного сердца. Недаром старики предостерегали: иной путник сунется к Месту Силы с пустой грудью, а выйдет с пустыми глазами; иной войдёт испуганным и не выйдет совсем. Такое случается с теми, кто идёт к Местам Силы неподготовленным. Но Яжи Ильгае уже был готов: его подготовила вся его жизнь.

Вскоре стихли даже редкие птичьи голоса. Последняя стайка, которая была для него подсказкой, вспорхнула ввысь и, будто уткнувшись в невидимую небесную стену, не могла лететь дальше. Птицы расселись в отчаянии по ветвям и камням, не издавая ни звука. Они смотрели на него маленькими чёрными зеркалами своих глаз, отражавших его душу. А душа его сейчас вопрошала и ждала. Яжи Ильгае осознал: решиться идти дальше — значит быть готовым к чему-то совершенно новому.

В памяти прозвучали слова Мудрого Змея о том, что счастье где-то ждёт, что оно возможно; он решительно сделал шаг вперёд — и за поворотом тропы лес распахнулся.

На просторной поляне, на склоне, у самого подножия величественной горы, стоял хранитель вековых тайн — одинокий Священный Кедр, высокий и могучий. Таких древних исполинов у Воронов называли Поющими Старцами: про них говорили, будто они помнят первый рассвет на земле и способны хранить его звук в своей сердцевине. Это дерево издавало странный, едва слышный звук. Яжи Ильгае подошёл ближе и понял, что звук этот рождался в самой его коре. Это напоминало треск дров в костре, но, как шёпот, очень тихий, равномерный.

Яжи Ильгае обошёл его кругом и увидел, что ствол великана был расколот когда-то пламенем Небесной силы — от вершины до самых корней. Из-за этого дерево казалось разорванным надвое, истерзанным, но живым, ведь из его расщелины исходило тёплое дыхание жизни. По одну сторону от трещины кора была выжжена до угля, по другую — её не было вовсе; обнажённая древесина здесь была до блеска отшлифована солнцем, дождями, ветрами. Так и человек, дорогой гость: порой расколот горем, обожжён бедой, обтёсан заботами — а жив. Но именно в этой его расщелине, в самом надломе, в глубине и поёт его настоящий голос.

Порыв ветра — и, как раздуваемые угли костра рождают огонь, Священный Кедр издал новый звук. Теперь это был не тихий треск, а голос — целый хор голосов. Он явно исходил из самой трещины, словно душа дерева стала напевать какую-то древнюю песню. Сколько звучала та песня, сложно сказать, но вдруг звук этот превратился в сияние, собрался в комок, покатился вверх по стволу, перепрыгнул на толстую ветвь и сорвался с неё, улетая вдаль, уносимый ветром. И Яжи Ильгае почувствовал, как вслед за ним унеслись частички страха и отчаяния, что таились с самого детства в его душе. Он понял: эта песнь — то самое очищение, о котором молили Великого Духа старейшины племени, освобождение от того, что заглушало зов предков и саму вечность.

Он положил ладонь на ствол и ощутил согревающее тепло, а ещё — биение, словно под корой билось, стучало сердце. Яжи Ильгае заглянул в расщелину и увидел в ней красно-огненный жар. Он отпрянул. Присел на ветвистый корень могучего Священного Кедра, положил голову на колени, прикрыл глаза и долго-долго слушал хор, доносящийся из дерева. В памяти всплывали рисунки деда, которые тот рисовал для него-мальчишки на стенах пещер; прогулки с отцом к лесному ручью; колыбельные матери… и она — Поющая на рассвете. Видишь, гость, как работает Священный Кедр: он не отнимает прошлого, не помогает забыть его — он его очищает; и то, что беспокоило иль даже было болью, становится знанием и опорой.

Вдруг ветер прошептал нечто новое — это был зов, который не тянул, не принуждал, а мягко приглашал продолжить общение со Священным Кедром. Яжи Ильгае снова подошёл к расщелине. Из глубины дерева теперь доносилась иная песня. Сперва треск мешал расслышать её, но он вслушивался, и треск постепенно превратился в ритм, который стал поддерживать мелодию.

— О, Великий Дух! — прошептал он.

Гость, заметь: прошептал, а ведь мы-то знаем: он немой! Да, да! Но это был не звук горла, а голос души; и душа его, видимо, в тот час заговорила голосом… того мальчишки, что звучал до того самого дня, когда Мудрый Змей наделил его магическим слухом.

Сложно поверить, но Священный Кедр вдруг запел для него ту самую рассветную мелодию. Стало ясно: великан знал эту песню. Дружок пернатых прижался к горячему стволу, и слёзы покатились из его глаз. Такие слёзы, гость, у нас, у Воронов, считаются священной водой — ими Великий Дух поливает то, что должно прорасти в человеке. И видно, в ту ночь в Дружке пернатых проросло многое.

Он стоял так, пока песня не стихла, а когда она стихла, Яжи Ильгае уже был другим; душа дерева и дух ветра поселились в его очищенном, обновлённом теле.

Преисполненный великой радостью, он не смог устоять на месте, стал исследовать пространство вокруг священного кедра и вскоре среди его могучих корней нашёл сухую ветвь, вырванную, видимо, той самой бурей, когда Небесный огонь расколол ствол Священного Кедра. Ветвь эта была выгоревшей изнутри, но крепкой снаружи — цельной, крепкой, гладкой. Яжи Ильгае приложил её к уху и — о чудо! — где-то в самой сердцевине её звучала та же мелодия, что и в самом Священном Кедре. Яжи Ильгае понял: она, эта ветвь, неспроста оказалась у него под ногами — она ждала… ждала именно его. Ведь теперь все те, кто знает эту песню — Священный Кедр, птицы, он сам и, конечно, Поющая на рассвете, а значит, и всё его племя — объединены. И связаны навсегда.

Так, мой гость, сухая ветвь, вырванная бурей из тела Священного Кедра и обожжённая Небесным огнём, стала проводником между сердцем человека и голосом ветра; голосом, который пел прекрасную рассветную мелодию о той, кого Яжи Ильгае выбрал своим счастьем.

Глава 8. Дятел и место для ветра

На следующее утро кедровая ветвь лежала у него на ладонях, как тёплая жила земли. Но теперь треск коры великана стих, и при свете нового дня она казалась до боли обыкновенной — просто куском обожжённой древесины, высушенной ветром. Куда исчез тот священный трепет, что пронзил его накануне? Так бывает, гость: то, что вечером кажется волшебным жезлом, утром лежит на ладони как простая палка. Но это первый ключ, которым Великий Дух пробует наше доверие: дашь себя сбить — потеряешь дар; устоишь — обретёшь новую силу. Но помнишь, я говорил уже про знаки и голоса? Важно помнить: Великий Дух никогда не оставит тебя беспомощным.

Яжи Ильгае нахмурился, чувствуя, как где-то внутри него ворочается червь его сомнения. «Это я слышу… Или мне только кажется?» — беззвучно спросил он у пустоты. Затаив дыхание, он поднёс дерево к самому уху. Столько ночей пытался он вызвать в памяти их рассветную мелодию, так отчаянно цеплялся за обрывки звуков, и сколько раз он прослышал её вчера из чрева Священного Кедра, что теперь разум мог просто подсунуть ему желаемое вместо правды. Он снова прижал ветвь к щеке — не обманывает ли его собственное тело. Дерево было тёплым, но безмолвным. Неужели всё, что случилось вчера у Священного Кедра, было лишь игрой измученного сердца?

Он держал ветвь прижатой к щеке — старался быть терпеливым и ждал. И постепенно из её глубины, сквозь наслоения сомнений и обрывков воображения, стал проступать тихий, едва уловимый гул. Не звук, а будто некая память зашевелилась в её сердцевине.

И тут пришло другое воспоминание — простое, смывающее все сомнения. Охота. Его сверстники шли плечом к плечу, и каждый слышал только стук собственного сердца да шорох одежды. А он различал то, что было тоньше: предупреждающий крик птицы, осторожный шаг зверя, шелест сухой травы под копытом ещё до того, как бизонье стадо показывалось из-за холма. Поэтому ни одна охота не проходила без добычи, и потому зависть так часто шипела и ухмылялась за его спиной. Видишь, гость: то, что для одних — дар, для других — повод для негодования и злости. И от этого никуда не деться, пока стоит мир.