Флейта любви. Повести и рассказы о пути к живой музыке и к себе
- -
- 100%
- +
Подумалось: Великий Дух закалил его смертью отца. Потом послал Мудрого Змея и забрал речь, чтобы вернуть слух. Потом свёл его с Поющей на рассвете, чтобы он понял: его дар не одинок. И вот теперь привёл к Священному Кедру, который отдал ему часть себя — ветвь, помнящую голоса предков. Если всё это не случайно, значит, поющая ветвь — это новый шаг к его счастью, возможно, способ заменить утраченный им голос. С этой мыслью в его груди зародились и радость, и тяжесть, но не как страх, страх, а как долг. Яжи Ильгае наконец признался себе в том, чего раньше боялся: дар свыше — это ещё и ответственность; она в том, чтобы превратить дар во благо не только себе, но и всему своему роду. А дар, гость мой, который нельзя передать другим, превращается в непосильную ношу — пока не используешь его во благо. А вместе с этим к Яжи Ильгае пришло понимание: если эта ветвь не заговорит с миром, он никогда не сумеет вернуть себе место среди людей.
Отложил он тогда ветвь, сел у края поляны и стал слушать лес так, как умолкают и слушают себя перед шагом в неизвестность. Птицы и ветер, казалось, тоже уважили эту мучительную тишину. И в этой абсолютной пустоте откуда-то сверху вдруг прозвучал сухой, мерный стук.
Тук. Тук-тук.
Клюв ударял по стволу, будто выстукивал тайный знак — на кедре работал Дятел. Его в нашем племени называли мастером леса: птица, которая не поёт, но знает древесину лучше других. У нас, у Воронов, говорили: «Если не знаешь, что делать с деревом — спроси Дятла; если не знаешь, что делать с собой — спроси у Ворона». И тот, и другой ответят, только нужно уметь слушать. Яжи Ильгае подошёл к нему осторожно, как подходят к мастеру, ведь Дятел мог научить его расслышать смысл в самом дереве.
Дятел замер, повернул голову и посмотрел прямо ему в глаза. Потом перепорхнул на пустотелый сухой сучок, который, видимо, был когда-то частью ветви, подобранной Яжи Ильгае; и клювом указал на обломанный край. Несколькими ударами Дятел мастерски подровнял и заострил этот край. Вдруг подул ветер, и остриё сучка ответило тонким живым голосом. Яжи Ильгае услышал свист, какой издают птицы.
Яжи Ильгае вздрогнул. Он осознал: ветер пел не потому, что был силён. Он пел потому, что встретил заострённый край ветви.
Дятел снова указал на заострённый край сучка. Яжи Ильгае понял без слов: «Подуй сюда». Он глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь своему выдоху придать направление. Видишь, гость, какая разница: можно дунуть силой и сорвать лишь пыль с земли; а можно дунуть направлением и зажечь огонёк на трутовике. Сила — она глупа без направления; направление слепо без силы. А вместе они — мастерство. Струя его дыхания коснулась кромки, будто разбилась о неё и, задрожав, издала звук.
Дятел снова застучал клювом, и на теле ветви в паре ладоней от заострённого края появилась маленькая дырочка. Яжи Ильгае снова подул на острый край, и голос ветви стал тоньше, выше. Дятел перебрался ещё на полладони ближе к краю, проделал ещё одно отверстие. И снова Яжи Ильгае подул — звук стал ещё выше.
Яжи Ильгае закрыл глаза, прикрыл пальцами оба отверстия и снова, набрав воздуха полной грудью, дунул на край полой ветви. Та издала тёплый, низкий звук, который, казалось, проник в самое его сердце. Радость, похожая на светлое воспоминание детства, переполнила его. Эта радость была такой, как если бы он снова смог заговорить. Только представь, гость! Ведь теперь у него появился голос. Настоящий.
И голосом этим можно было управлять. А значит, можно передать всё, что он так часто переживал: радость, нежность, печаль, благодарность. И всё это с помощью дыхания. Вдумайся, драгоценный гость: дыхание — оно есть у каждого, есть у тебя, есть у меня, у младенца и у старика. И из этого привычного всем нам вдоха-выдоха Великий Дух надумал сделать самый красивый разговор.
Он вернулся к своей поющей ветви и впервые посмотрел на неё не как изгнанный из племени отшельник, а как мастер, который точно знает, что нужно делать. Теперь он понимал: с помощью своего дыхания можно создавать собственный ветер, а главное — указывать ему место и время, где тот запоёт его песню. Песню, которую услышат все вокруг. И, конечно, она…
Яжи Ильгае спрятал ветвь за пазуху, прижал к груди и поднял голову к небу. В этот же день он сделал первый срез. И с каждым движением ножа по древесине его переполняла та самая, почти детская радость, с которой он теперь приближался к моменту своего счастья — когда он сможет спеть рассветную песню у заветного вигвама.
Глава 9. Имя, которое выбирает ветер
Новый вечер на поляне у Священного Кедра был ласковым, тёплым, как ладонь матери, приложенная к детскому лбу. Помнишь, гость, такие ладони? Их у каждого в жизни было всего две; и сколько бы лет ни прошло, тепло их человек помнит хоть днём, хоть ночью, даже на чужом краю земли.
Ветер ходил кругами меж корней, и каждый его шаг отдавался в душе Яжи Ильгае знакомым треском. Охотник держал в руках ту самую ветвь, вырванную бурей и обожжённую Небесным огнём. Она лежала на коленях, как найденный младенец: хрупкая на вид, но упрямая в своей живучести.
Он уже понимал, что из неё родится вещь не для ходьбы, не для охоты. Посох требует силы, копьё — решимости, а эта ветвь просила другого: бережного внимания. Он прикладывал её к уху и внутри, в тонком гуле сердцевины, слышал не просто мелодию рассвета — а чьё-то ожидание. Так ждут не добычу, а важный ответ.
Яжи Ильгае вспомнил рисунки деда. Знаешь, гость, у нас зимы случались длинными, а вечера ещё длиннее. И чтобы детишки не выли от скуки, как волчата, старики жгли уголь, мочили его в жире и водили им по стенам — и становились стены пещер нашими летописями. Среди тех рисунков был один, который мальчишки любили особенно. На нём юноша стоял у вигвама девушки, и в руках у него было что-то длинное, ни то жезл, ни то посох, с сидящей на нём птицей. Старик говорил тогда, смеясь в усы: «Это палка, которая умеет просить». И когда дети требовали разъяснений, он делал серьёзное лицо и добавлял: «Ею нельзя приказывать. Ею можно только позвать».
Запомни, гость: хороший дед всегда сначала рассмешит, а уж потом скажет важное. Потому что важное с улыбкой попадает в память легче, чем со строгим лицом.
В племени знали: мужчина может быть доблестным воином и храбрым охотником, но перед сердцем женщины он часто робеет сильней, чем перед разъярённым бизоном. Наши слова — иногда слишком грубые, спешные, многозначные — нередко ранят там, где нужно коснуться аккуратно, осторожно. Потому и появился у Воронов иной путь. Весной, когда снег уходит, а ночи уже готовы подпевать голосами птиц, юноша выходил к вигваму той, что поселилась в его груди. Не входил. Не требовал. Он становился с наветренной стороны, чтобы песня его зова, повторяющая звуки природы, смогла долететь до её полога с шёпотом ветра.
Он старался петь негромко — чтобы услышала только та, кому предназначено. У каждого была своя мелодия: как след на мокром песке, как узор короеда на гладкой ветви, которую он, окончив песнь, оставлял у её порога. Девушка могла не выйти — и тогда юноша понимал и принимал это без обиды: её сердце выбрало иной рассвет. А могла приоткрыть полог и забрать его ветвь, а взамен выставить чашу воды или положить перо птицы — в знак того, что зов его не был отвергнут. Так знаки и звуки природы, переданные ветром, учили уважению. Не к себе — к свободе близкого человека. Учись у наших дедов, гость: настоящая любовь всегда оставляет другому свободу не любить. Та любовь, что свободы не оставляет, любовью только зовётся; на деле же она — другой зверь, и имя у него тяжёлое.
Яжи Ильгае, немой от детской боли, слушал эти рассказы иначе, чем другие мальчишки. Он не мог шутить в ответ и не мог спросить. Зато запомнил главное: любовь у Воронов начинается не со слов, а с признания и принятия. И если теперь есть инструмент, который не просто символ, а умеет прозвучать, чтобы это признание ещё глубже выразить, то он и вправду достоин особого имени. И вот как оно появилось.
Порыв ветра тогда закружил по поляне, и где-то на самом верху кроны сухо защёлкал ворон. Яжи Ильгае поднял голову. Птица сидела неподвижно, но он сумел расслышать её послание, как расслышал когда-то послание Змея:
«Ты и дальше останешься нем, но не отчаивайся. Ты тоже выйдешь к её вигваму. Только не к пологу из шкур — к пологу судьбы. И признаешься не голосом, но тоже дыханием — с помощью звуков ветра. Запомни это имя! Оно — ключ к тому, чтобы полог её распахнулся: Флейта любви. Флейта любви».
Он опустил взгляд на ветвь и ясно увидел: её полая сердцевина уже устроена так, что в ней проложен путь для его дыхания, и сделано всё, чтобы оно превратилось в воздушный поток, способный спеть заветную песню. Дело за малым — оставалось лишь аккуратно заострить край ветви, чтобы у неё появился настоящий голос. Видишь, гость, как работает Великий Дух: Он не подаёт нам готового; Он подаёт нам почти готовое — а самую малость оставляет такой, чтобы мы её доделали сами. Без этой малости человек бы не вырос; а с ней — вырастает.
Почти осязаемо в его мыслях возникла Поющая на рассвете. Он вспомнил, как её голос однажды совпал с его внутренней мелодией, будто два истока слились в одну полноводную реку. Тогда, заворожённый её песней, он понял, что счастье может быть негромким. Оно может быть таким же тихим, как шаг по хрупкому насту, и в то же время таким же сильным, как корень старого кедра.
Яжи Ильгае прижал ветвь к груди и позволил себе то, чего давно не позволял, — улыбнуться.
Он достал нож из чёрного камня и продолжил работу. А ветер, словно соглашаясь, мягко погладил его по лицу, по рукам и стал шептать: «Ф-ф-флейта любви… Ф-ф-флейта любви».
А теперь, гость, оставим на время Дружка пернатых у его ветви — пусть режет её край, пусть шепчется с ветром. Пора нам с тобой вернуться в стойбище. Потому что там, пока он работал, дела складывались тяжкие, и без рассказа о них наш сказ выйдет однобоким, как молодой месяц без второго рога.
ЧАСТЬ IV. ВОЗВРАЩЕНИЕ РАССВЕТА
Глава 10. Знамения в стойбище
Шкура бизона, что когда-то согревала зимними ночами, теперь обветшала, осыпалась и уже не спасала от холода. Шкура, гость, — как людское доверие: пока о ней заботятся, чинят, греют у огня — она служит долго; а как махнут рукой — рассыпается за одну зиму. Под такой шкурой дрожала женщина. Её руки были худы, как птичьи лапки, глаза выгорели от бессонных ночей. А рядом, с отрешённым взглядом, стонал её младший сын. Лицо мальчика было горячим, дыхание — прерывистым.
— Вождь… — сипло выдохнула мать малыша. — Помоги. Пусть совет пошлёт людей в горы… Найдите хоть что-то. Или… пусть духи простят нас…
Вождь стоял над ней — высокий, с глазами, потемневшими от тревоги и бессилия. Когда-то его голос был твёрдым, как скала, а речь лилась сама собой, вдохновляя людей своей мудростью. Теперь каждое слово рождалось с трудом, а вместо мудрости выходило что-то несвязное. Бессилие, гость, порой тяжелее всякой работы: от работы устаёт тело, а от бессилия — самая суть человека.
— Мы ищем, сестра. Мы молимся. Мы жжём шалфей и отпеваем близких. Но ответа нет. Великий Ворон молчит.
Он отвернулся, чтобы она не увидела, как заходили его желваки. Власть ускользала. Да что власть! Сама жизнь, казалось, утекала сквозь пальцы. Народ ждал чуда, а чуда не было.
За пределами стойбища ветер гонял пыль и сухие листья. И этот порывистый ветер переносил между вигвамами запах острый, жгучий — прокисшего, прелого мяса, а с ним и чей-то женский шёпот: «Смерть. Смерть рыщет кругом».
Старейшины, вжавшись в свои одежды, молча сидели у костра, не поднимая глаз. Никто не решался сказать вслух то, что грызло их изнутри: племя вымирает.
— Так было с людьми Летучей Мыши, — наконец хрипло произнёс один. — Они изгнали брата, и духи отвернулись. Сначала ушли звери, потом пришли болезни, а потом соседи поддались алчности и откопали топор войны… Так погиб целый род.
Слышишь, гость? Старший наконец произнёс вслух то, чего боялись все. А когда страх произнесён вслух — он либо рассеивается, либо растёт во много раз. У костра старейшин он, увы, начал расти.
Как подтверждение этих слов, над стойбищем третий день подряд кружил чёрный ворон. Но он не каркал, не вскрикивал — просто завис, паря, в зловещем молчании. У нас, у Воронов, есть пословица: молчащий ворон страшнее воющего волка. Волк воет — значит, голоден; а уж как насытится, то замолкнет. А если ворон молчит — значит, ждёт. И чего он выжидает, никто из живых тебе не скажет.
Женщины прятали детей, как будто от болезни или от голода можно спрятаться; мужчины сжимали рукояти ножей, словно могли отсечь ими беду. Шалфей сгорал, но дым полз по земле, не поднимаясь к небу.
— Великий Дух не слышит нас, — сказал вождь. — Наши слова теряются в пустоте.
Лишь одна фигура стояла в стороне. На краю стойбища, там, где ветер свободнее гулял меж скал. Её лицо было обращено к горам, а глаза — в даль, где когда-то растворилась фигура Яжи Ильгае. Она не молила духов о его спасении. Она знала: он жив. Он ищет путь, и он вернётся. Знание это, дорогой гость, было у неё не в голове — голова наша всегда найдёт повод усомниться. Знание её было в груди, там, где у людей живёт то, что не подвластно ни вождям, ни старейшинам, а только Великому Духу, да и то, если так решит её хозяин.
А за горами Дружок пернатых сидел под могучим Священным Кедром. Он обтачивал ветвь, подаренную чудо-деревом, ножом из чёрного камня. Кедровая стружка падала и, уносимая ветром, напоминала остатки старых чувств и переживаний. Ты видел, гость, как уходит стружка из-под ножа? Она вьётся, гнётся, ложится спиралью к ногам. Так и обиды наши уходят: не сразу, не одной плитой, а тонкими завитками — пока человек терпеливо работает над собой. Вот и Яжи Ильгае вырезал форму инструмента, следуя тому, что шептал ему Ворон — посланник предков:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.