До вскрытия

Пролог

Порто Верде. Южное побережье страны, чьё имя никогда не вызывало тревоги на карте мира. Море здесь не бурлит – оно убаюкивает. Пальмы лениво покачиваются от влажного, медленного бриза, и только чайки, как вечные сторожа, шумно патрулируют небеса. Именно здесь, в этом городке на границе между бесконечным солнцем и лёгкой солёной мглой, всё начиналось. Не с выстрела, не с крика, не с паники. С тишины. С запаха соли и гуавы. С песка, застрявшего в сандалиях.

Порто Верде – город, словно вырезанный из рекламной брошюры о правильной жизни. Архитектура – смесь испанского колониального стиля и местной скромной роскоши. Белые дома с плоскими крышами, крытые терракотовой плиткой, широкие балконы с коваными перилами, тенистые дворики, где цветут гибискусы и жасмин. Каждое утро, в шесть ноль-ноль, город наполняется ароматами свежего хлеба, кофе с корицей и мокрой травы после ночного полива.

Вдоль главной улицы – Авенида Эсмеральда – тянутся небольшие кафе, книжные магазины, лавки с антиквариатом и мастерские художников. Здесь не торопятся. Здесь умеют ждать: закатов, любви, урожая. В Порто Верде даже скандалы случаются вежливо. Люди здесь богаты, но не кичливы. Всё, что нужно показать – уже давно показано, всё, что важно – прикрыто марлевой вуалью приличий.

Пляжи – главная гордость города. Они как будто не принадлежат людям, а существуют сами по себе, как древние создания. Песок белый, почти сахарный. Вода – изумрудная, и к закату приобретает цвет старого виски. Пляжи тянутся от городской черты до дальних скал, где когда-то стоял старый маяк, ныне заброшенный. Говорят, в нём живут духи моряков, но это всего лишь красивая байка для туристов. Туристы, к слову, здесь долгожданные гости. Их много, особенно летом. Они приносят в город запах солнцезащитного крема и смех на арендованных скутерах.

В пригороде Порто Верде находятся виллы политиков и предпринимателей. Их высокие заборы отбрасывают тени на улицы, где играют дети обслуживающего персонала. У каждой виллы – свой садовник, свой шофёр, свой повар. Но и у каждой – свои секреты. В этих кварталах реже работают сирены скорой, и чаще – машины с тонированными окнами.

Жизнь в Порто Верде делится на сезоны. Есть сезон лета, когда город поёт и сверкает. Есть сезон дождей, когда всё замирает, и улицы становятся зеркалами, отражающими фонари. Есть тихие месяцы между – и именно в эти промежутки происходят самые важные события. Потому что в тишине легче услышать правду. Или ложь.

Школы в Порто Верде – элитные. Частные лицеи, где учатся дети влиятельных семей: адвокатов, банкиров, министров, владельцев курортов. Дети здесь – особая порода. Они растут в условиях строгости и гедонизма одновременно. Научены быть лучшими, но не перегибать. Научены доминировать, но с улыбкой. Город с раннего возраста учит их носить маски. Лучшие из них попадают в закрытые лагеря, как, например, знаменитая "Голубая линия" – за чертой города, у берега залива. Сюда попасть – честь. Не попасть – стигма.

Сам лагерь – будто из журнала о воспитании будущих лидеров. Прозрачные корпуса, стекло, дерево, бетон. Дети носят трекер-браслеты, которые отслеживают состояние их здоровья, сна и активности. Вожатые обучены психологии, медицине и конфликтологии. Каждое утро начинается с йоги и мотивационных лекций. Но ночью, как говорят, слышны шаги. Иногда – не в ту сторону.

Сами горожане – контрастны. На фоне отполированной витрины города живут те, кого не видно: повара, домработницы, водители, охранники, почтальоны. Они незаметны. Не шумят. Но они – основа, их руками держится идеальный фасад. Они улыбаются, но помнят. Иногда слишком много.

Комиссар полиции живёт на холме, в районе Мирадор. Отсюда открывается вид на залив, лагуну и маяк. В его доме всегда играет классическая музыка. Он пьёт только чёрный кофе. У него есть дочь, Сара, которую он почти не видит. И только он знает, что Порто Верде – не совсем тот город, каким кажется. Потому что за белыми фасадами и тихими ужинами в садах – есть прошлое. Есть то, что замуровано в подвалах архивов. В отчётах, забытых и не подшитых. В именах, которых больше нет.

Туристам нравится местный рынок: рыба, специи, ткани, кожаные изделия ручной работы. Но они не знают, что за старым антикварным магазином, в переулке Каса Негра, когда-то был приют. Его закрыли после скандала, о котором никто не говорит. Документы сгорели. Или были сожжены.

Именно здесь, в этом знойном, красивом, слепящем городе, снова появится смерть. Но сначала – будет ветер. Потом взгляд. Потом пуговица. И только тогда – история начнёт своё движение.

До вскрытия – будет всего 24 часа.

Глава 1. Тело на берегу.

Порто-Верде просыпается медленно, как ленивый зверь, потягивающийся под теплым солнцем. Этот город не знает зимы: даже в январе утро пахнет солью, жареным хлебом и цветущими кустами бугенвиллии. Белые дома лепятся на склонах холмов, узкие улочки стекают к морю, где рыбацкие лодки качаются на воде, похожей на расплавленное стекло. Туристы здесь покупают открытки с видами, которые кажутся слишком красивыми, чтобы быть настоящими – и всё же они настоящие.

В такую погоду жизнь будто бы обещает быть долгой и счастливой. Особенно – если не смотреть под ноги.

Катя Орлова шла по прибрежной полосе, когда солнце только начинало подниматься над горизонт. На ней были лёгкие брюки цвета охры, простая белая майка, и волосы – длинные, тёмно-каштановые, вьющиеся – были собраны в небрежный пучок. Она сняла солнцезащитные очки, когда заметила в песке что-то тёмное.

Катя родилась в России, в маленьком северном городе, где зима длилась восемь месяцев, а люди разговаривали короткими фразами – будто каждое слово тратит тепло. Её детство пахло сырым деревом, аптечными мазями и тревогой, которую она ещё не умела называть. Она рано научилась не задавать вопросов и не слушать то, что происходит за тонкой стеной – когда мать плакала ночами, а отец исчезал на дни и возвращался с запахом бензина и чужих сигарет.

Они уехали, когда ей было четырнадцать. Не планировали – сбежали. Мать однажды, не выдержав, села на край кровати, взяла её за руку и сказала:

– Где море – там легче дышать.

И Катя поверила. Так они оказались в Порто-Верде – в южном, шумном, жарком городе, который пах солью, кофе и жареной рыбой. Город, который никогда не спал

Сначала было трудно. Катя не знала языка, не понимала, чего от неё ждут. Мать устраивалась на уборку, брала ночные смены, ела стоя. Катя мыла полы в отеле, помогала на кухне, подрабатывала на ресепшене, а потом – официанткой в кафе у причала. За два года выучила язык до акцента, за три – перестала вздрагивать при звуке мужского голоса за спиной.

Полицейская академия была её бунтом. Она не мечтала о погоне или пистолете. Она просто устала быть слабой. Устала чувствовать, что мир – это место, где тебя можно легко убрать в сторону, как грязную тарелку со стола. Она пошла туда, куда не шли такие, как она: девушка, эмигрантка, без связей, без рекомендаций. И закончила академию. Не с отличием – но с характером, который запоминали.

Сейчас ей двадцать восемь. Младший инспектор патрульной службы. Не следователь, не оперативник. Просто девушка в форме – аккуратной, выглаженной, с короткой рацией у плеча и тяжёлым взглядом. Чаще она разнимает пьяные драки у пляжа, разбирает дорожные конфликты, выписывает штрафы, утешает туристов в панике и ловит подростков, крадущих пиво из киосков. Её работа не попадает в сводки. Её имя не звучит по радио.

Но она видит всё. Видит, как одни и те же лица появляются в отчётах. Как исчезают девочки с окраин. Как меняются фамилии, но остаётся одинаковая тишина в протоколах. Она замечает, кто избегает камер. Кто слишком вежлив. Кто врёт с улыбкой. И у неё есть тетрадь. Тонкая. Запертая в ящике. В ней – имена. Мелкие детали. Совпадения, которые никому не интересны, кроме неё.

Катя молчит. Не жалуется. Делает свою работу. Но внутри – она как стеклянная пружина. Хрупкая, но напряжённая. Готовая сработать.

Она не носит каблуки. Не красится. Не строит иллюзий. У неё нет времени на любовь. Но когда она смотрит в зеркало – видит женщину, которую не смогли сломать. А это, по её мнению, уже победа.

Мама никогда не говорила «люблю».

Она гладила Катину куртку, даже когда Катя выросла. Оставляла вечером кусочек яблочного пирога, даже если сама не ела. Иногда ночью приходила в комнату – посмотреть, накрыта ли дочь. Уходила бесшумно, как всегда.

После отца она как будто закрылась изнутри.

Она никогда не говорила, каково это – жить в страхе. Но у Кати не было иллюзий.

Иногда мать сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в стену. Просто сидела. Часами. И если Катя говорила: «Мама, что-то не так?» – та улыбалась устало и отвечала:

– Всё хорошо, доченька. Мы уже у моря.

"Мы уже у моря."

Как мантра. Как спасательный круг. Как последняя надежда, что всё позади.

Когда Катя подрабатывала по ночам, мать ждала. Не спала. Просто сидела у окна, иногда молилась. Она никогда не мешала, не спрашивала о парнях, о друзьях, о тоске. Но однажды, когда Катя пришла после смены с разбитой губой – заступилась за молодого повара – мать молча приложила лёд и сказала:

– Главное – не делайся жёсткой. Люди не любят жестоких женщин. Они просто хотят, чтобы ты была удобной.

Катя молчала. Но с тех пор научилась быть жёсткой.

Мать так и осталась женщиной в простом халате, пахнущей ромашковым чаем и лавандовым мылом. Она не говорила громких слов, не требовала признаний. Любовь у неё была тихой. Такой тихой, что порой Кате казалось: она просто растворяется – как пар в ванной.

А потом всё случилось – неожиданно. Слишком просто. Слишком обыденно для такой потери.

Катя была на смене. Очередная пьяная драка у причала, мужчина с ножом, подросток с разбитой губой. Когда закончила, включила телефон – и там было сообщение от соседки:

«Катенька, мама плохо себя чувствует, я вызвала скорую. Её увезли.»

Катя не сразу поняла. Сначала – будто ничего не сдвинулось. Она доехала до больницы, как обычно: чётко, быстро, в форме.

Но когда зашла в приёмное, увидела медсестру с виноватым взглядом – и всё стало тихим. Как в фильме, где вдруг выключили звук. Мать умерла по пути. Инфаркт. Сердце. То самое сердце, которое никогда не жаловалось. Катя стояла в белом коридоре и пыталась дышать. Глубоко. Чётко. Как учили. Но ничего не помогало.

Её мать лежала в комнате, где пахло спиртом, и на лбу у неё была нитка. А в руке – сжатая бусинка чёток.

Катя не заплакала. Не на похоронах. Не на третий день. Не в месяц.

Она просто шла домой – в пустую квартиру, где всё было на своих местах. Чашка с недопитым чаем. Распечатка рецепта. Книга на подлокотнике. И лавандовое мыло в ванной.

Плакать она начала через полгода – в душе. Одна. Беззвучно. И плакала не за смерть. А за то, что мама так и не успела выдохнуть по-настоящему. Так и не поверила, что всё позади. Так и не научилась жить без страха. Катя часто возвращалась к её словам: «Где море – там легче дышать». И понимала: это было всё, что мать могла ей оставить. Теперь у неё осталась только форма, служба, и тетрадь с заметками.

Но иногда, по ночам, когда в городе тишина и пахнет солью, ей кажется – мать всё ещё сидит у окна. Всё ещё ждёт. Всё ещё верит, что у моря всё когда-нибудь станет легче.

Когда она увидела тело, она сразу поняла: это – не обычный случай.

Мужчина лежал на спине, руки раскинуты, глаза открыты. На первый взгляд – могло показаться, что он просто спит. Одежды на нём почти не было – только тёмные плавки, в которых он мог купаться. Но на животе, под рёбрами – аккуратный, почти хирургический разрез. Края кожи были чистыми, не рваными, не покусанными – будто вскрытие проводили профессионально. Крови было мало.

Катя медленно присела рядом. Она не знала его. Среднего возраста, загорелый, с сединой в бороде. Лицо – спокойное. Как будто он умер во сне.

– Ради всего святого, – пробормотала она и достала рацию. – Это Орлова. Пляж Санта-Клара. Обнаружен труп. Повторяю: труп. Мужчина, сорок пять—пятьдесят лет. Требуется криминалист.

На берегу ещё не было отдыхающих. Только чайки в небе и собака – бездомная, рыжая, с покусанным ухом – бегала по песку. Катя знала эту собаку. В приюте её звали Тень. Катя часто приходила туда по выходным – мыла миски, выгуливала животных. Она любила собак больше, чем людей. Они хотя бы не лгут.

Тень подбежала к телу, принюхалась, замерла.

Катя поднялась, отогнала её, и повернулась к морю. Отсюда Порто-Верде казался игрушечным – пёстрые крыши, зелёные холмы, башенка старой часовни. В таком городе хочется верить, что зло невозможно.

И всё же оно пришло сюда – тихо, аккуратно, почти медицински стерильно.

Когда прибыли криминалисты, Катя отошла в сторону. Следователь Моралес, сухощавый мужчина с вечной сигаретой, кивнул ей.

– Хорошая находка, Орлова. Не часто трупы подносят на пляж.

– Похоже на вскрытие, – сказала она.

– Да. Только мы его не делали. И никто из местных патологоанатомов – тоже.

Он присел и снял перчаткой песок с живота покойного.

– Смотри. Очень чисто. Кто-то знал, что делал. И знал, что искал. Здесь нет печени.

– Что?

– Её просто нет. Остальные органы на месте. Печень – удалена. Причём… профессионально.

Катя почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– Что это значит?

Моралес взглянул на неё, затянулся.

– Это значит, Орлова, что у нас появился кто-то новый. Кто-то, кто умеет резать. И делает это не впервые.

Катя посмотрела на песок. Волны почти достигли ног мёртвого.

Она не знала ещё, что это только начало. Что следующий труп будет ребёнком.

И что Порто-Верде больше никогда не проснётся прежним.

Глава 2. Пуговица.

Катя стояла у ограждения, когда труп уже погрузили в чёрный мешок и увезли. Моралес ушёл в сторону, а техника собирали улики. Одна из них – светловолосая девушка с татуировкой ящерицы на руке – подняла что-то с песка и поманила Катьку жестом.

– Инспектор, гляньте.

Катя подошла. На ладони криминалистки лежала маленькая пуговица. Белая, круглая, с эмблемой в виде якоря и цифрой «7» в центре.

– Знаешь, откуда это? – спросила девушка.

Катя прищурилась. Пуговица показалась ей смутно знакомой. Что-то из детства. Что-то лагерное.

И тут до неё дошло.

– Лагерь. Детский. «Голубая линия» – это же их форма. У них были белые рубашки с такими вот… – Она замолчала.

– Думаешь, это случайно? – спросила криминалистка.

Катя посмотрела на берег. На то место, где только что лежал труп. На собаку, копающую песок. На солнечный город, в котором должно было быть спокойно.

– Я не верю в такие совпадения.

Катя стояла на пустынном пляже, держа в руках маленькую, блестящую пуговицу. Светлая, с эмблемой якоря и цифрой семь, она казалась ничем незначительным предметом, пока не стала связующим звеном между загадочным трупом и тем местом, которое когда-то давно было для неё мечтой.

В детстве Катя много думала о лагерях. Не просто о том, чтобы куда-то поехать летом, а именно о том, чтобы оказаться там, в месте, где дети смеются, бегают по пляжу и заводят настоящих друзей. Она помнила, как листала яркий журнал с рекламой «Голубой линии» – элитного лагеря неподалёку от Порто-Верде, где богатые дети проводили каникулы. Там были плавательные бассейны, теннисные корты и катера, и всё казалось сказкой, недоступной обычным детям из простых семей.

Её мама была простой женщиной, которая всё время работала, чтобы свести концы с концами. Они жили в небольшой квартире, и отпуск был лишь мечтой. Поэтому Катя смотрела на фотографии лагеря, вспоминала рассказы старших подруг, которые ездили туда, и загадывала, что когда-нибудь у неё тоже будет шанс оказаться в таком месте.

Но годы прошли, и мир не изменился. Лагерь «Голубая линия» оставался местом для избранных – детей, чьи родители могли позволить себе роскошь беззаботного лета. Катя понимала: это был мир, от которого её жизнь отделяла пропасть.

Теперь, когда перед ней лежал труп мужчины с хирургически удалённой печенью, и рядом с ним была пуговица от этой самой «Голубой линии», она ощущала, что эта история касается не только преступления, но и всего того, что ей когда-то казалось далеким и недосягаемым.

Катя вспомнила, как в детстве она представляла, как шаг за шагом идёт по узким тропинкам лагеря, слышит смех сверстников, чувствует запах моря и соленого ветра. Она видела себя среди них, свободной и счастливой. Но теперь, глядя на эту пуговицу, она понимала, что под блестящим фасадом прячется что-то тёмное.

Ветер подул с моря, охлаждая ладони. Катя сжала пуговицу, словно пытаясь удержать тот светлый образ детства, который уже ускользал от неё.

Вечером, вернувшись домой, Катя вышла на балкон своей квартиры с бокалом вина. Город погружался в мягкий сумрак, огни зажигались в окнах, отражаясь в темной глади моря.

Она смотрела на ночной Порто-Верде, на маленькие огоньки лагеря вдалеке, и мысли роились в голове, как мёртвые волны на берегу.

«Что, если всё не так просто? – думала она, – если за этим фасадом благополучия и безопасности скрывается нечто страшное?»

Катя сделала глоток вина и крепче обхватила бокал руками. Её сердце забилось быстрее. Что-то было не так. И это чувство не отпускало её.

Пуговица с места преступления напоминала о том, что в этой истории есть ещё многое, что предстоит понять и раскрыть.

Она знала: завтра начнётся настоящее расследование, но в глубине души она понимала: её не допустят к настоящему расследованию, её голос останется лишь шёпотом среди громких приказов и интриг. Но внутренний голос не давал покоя – он твердил, что именно она должна понять правду, даже если для этого придётся идти против всех.

Глава 3. Солнечный лагерь «Голубая линия».

Добро пожаловать в «Голубую линию» – элитный летний лагерь, который не просто отдых, а инвестиция в будущее. Здесь, на живописном побережье Средиземного моря, где утро начинается с аромата лаванды и солёного ветра, дети влиятельных и успешных семей находят не только радость и развлечения, но и безопасность, развитие и комфорт, которому позавидовали бы лучшие пятизвёздочные отели.

Роскошь без излишеств, уют без суеты

Представьте себе: идеально ухоженная территория, где сочная изумрудная трава пружинит под ногами, а дорожки из тёплого песчаника ведут к современным коттеджам, выполненным в стиле минимализма с элементами средиземноморской архитектуры. Белые стены домов бликуют на солнце, а в тени высоких кипарисов слышен плеск воды и лёгкие шаги босоногих детей.

Песчаный пляж тянется вдоль залива, словно драгоценный шёлковый пояс. Здесь нет громкой музыки или навязчивых аниматоров – только ритм моря, безмятежность горизонта и смех, который отдаётся эхом в прибрежных скалах.

Мир, где всё под контролем

Каждый элемент лагеря продуман до мелочей. Уже у входа гостей встречают приветливые администраторы – в идеально отглаженной форме, с фирменными бейджами, у которых даже улыбка отрепетирована. Рядом – сотрудники службы безопасности: внимательные, вежливые, но с холодным взглядом профессионалов. Вход – только по биометрии, разрешение получают лишь те, кто в списках.

Здесь всё организовано так, чтобы родители, оставляя своё чадо, могли выдохнуть. Ни случайностей, ни стихийности. Только алгоритмы, регламенты и автоматизированные системы.

Инновации как гарантия здоровья

Знаменитые браслеты – гордость лагеря. Их не снимают даже во сне. Каждый пульс, каждый скачок температуры – всё фиксируется и немедленно передаётся в медицинский центр. На базе разработана собственная нейросеть, обученная по тысячам случаев, способная в реальном времени прогнозировать риски для здоровья.

Дети этого не замечают. Для них браслет – просто стильный аксессуар, словно часть формы. Но взрослые понимают: это – элемент контроля. И гарантия того, что никто не упадёт в обморок от жары, не прогуляет обед и не спрячется в угол с тихим приступом паники.

Команда, которая всё видит

Коллектив лагеря – тщательно отобранный. Не просто по резюме, а по совокупности факторов: стрессоустойчивость, уровень эмпатии, идеальная репутация. Психологи здесь не говорят «детская душа» – они её сканируют. Отслеживают динамику, строят графики, выявляют потенциальные риски конфликтов ещё до того, как дети осознают свои эмоции.

Вожатые, как бы ни были молоды, действуют с точностью наставников. Они почти не оставляют детей без присмотра. Даже во сне срабатывают датчики движения, а ночные обходы фиксируются автоматически.

Родители – всегда в курсе. И всегда снаружи.

Каждый вечер родители получают отчёт. Цифры, фото, комментарии. Камеры, установленные по всей территории, позволяют заглянуть в любую точку в режиме реального времени. Но важно понимать: это всегда вид сверху. Без звука. Без контекста. Без запахов, взглядов, полунамёков.

Снаружи всё выглядит идеально. Настолько идеально, что это вызывает лёгкое головокружение – от слишком правильной картинки. Всё стерильно, контролируемо, безопасно. Настолько безопасно, что любой порыв – бег по траве, спонтанный смех, ссора за ужином – становится событием.

Личность под микроскопом

Каждый ребёнок – объект для наблюдения и развития. Индивидуальные программы учитывают не только интересы и склонности, но и возможные отклонения от «оптимального поведения». Разговоры анализируются – сначала людьми, потом алгоритмами. Даже рисунки с занятий по арт-терапии проходят распознавание эмоционального состояния.

Здесь нет случайностей. Если кто-то уединяется слишком часто – психолог вызывает на «дружескую беседу». Если кто-то заводит «подозрительно мало друзей» – меняют активности, окружение, тему обсуждения на тренинге.

Но несмотря на контроль – дети смеются

Они играют, поют, плавают, дружат. Они чувствуют, что их слышат. Их утешают, когда надо. И дают свободу, когда это возможно. В этом лагере есть всё: сцены, костюмы, фейерверки, морские прогулки, художественные студии, диджитал-классы и собственный ботанический сад.

Но что-то ускользает. Что-то странное – в их одинаковых часах, в выученной улыбке вожатой, в том, как вдруг резко обрываются разговоры при приближении взрослых.

Таков фасад «Голубой линии» – безупречный, выверенный, блистающий на солнце. Островок безопасности, развития и счастья.

Но идеальные фасады часто скрывают за собой то, что не должно попасть в объектив камеры. Или на страницы брошюры. Или в вечерний отчёт родителям.

Что-то, что под слоем благополучия растёт, как водоросли под зеркальной гладью залива. И рано или поздно – поднимается на поверхность.

Тишина, в которой неуютно шептать

Даже в самых оживлённых уголках лагеря – в игровых зонах, на спортивных площадках или в столовой – чувствуется едва уловимая пауза. Пауза между словами, взглядами, жестами. Будто всё подстраивается под невидимый ритм. Как будто лагерь – живой организм, который сам знает, что, когда и как должно происходить.

Дети, несмотря на свободу выбора, словно избегают спонтанности. Их шаги уверенные, речи – чёткие, движения – продуманные. Здесь не кричат, не перебивают, не спорят по-настоящему. Конфликты гаснут быстро – порой слишком быстро, чтобы быть естественными. Как будто что-то или кто-то купирует вспышки эмоций на уровне рефлексов.

Ценности, вписанные в регламент

Каждое утро здесь начинается не только с зарядки, но и с минут размышлений. «Личностный круг» – так называется практика, где дети делятся своими целями, настроением, победами и «зонами роста». Всё звучит правильно, воспитанно и… одинаково.

Многие дети говорят как взрослые: формулируют мысли в терминах продуктивности, эффективности, саморазвития. Они точно знают, что значит «эмоциональная осознанность», «рефлексия» и «коммуникационная гибкость». Словно живут в мире, где нужно постоянно соответствовать.

Иногда, в редкие моменты тишины – когда солнце только касается линии горизонта, а тени становятся длиннее, – можно заметить, как кто-то из них просто сидит и смотрит в никуда. Без телефона, без браслета, без темы для разговора. Просто – в настоящем моменте. И это молчание вдруг кажется почти запрещённым.

Где кончается забота и начинается наблюдение?

Сотрудники лагеря кажутся безупречными. Улыбки – в нужное время. Поддержка – при малейшем признаке тревоги. Но в их взглядах есть что-то изучающее. Слишком внимательное. Как будто за каждым ребёнком закреплён не просто куратор, а наблюдатель.