Княжна-попаданка на острие событий

Глава 10 Начинать так с малого

В сестринскую мы влетаем почти бегом. В просторной комнате царит оживление. Сестры милосердия толпятся вокруг длинного стола, за которым восседает Вера Игнатьевна и ждут, когда она скажет, чем же они будут заниматься весь день.

Гедройц с деловитым видом просматривает какие-то бумаги и время от времени называет имена, сопровождая их краткими указаниями. Словно полководец, она руководит армией своих медсестер, умело расставляя их по нужным позициям.

Татьяна Николаевна, как только видит стоящую неподалеку императрицу, тут же спешит к ней и занимает место рядом. Я же остаюсь стоять в стороне, чувствуя себя немного неловко. У меня-то нет матери, которая смогла бы прикрыть мое опоздание.

Тем временем Вера Игнатьевна, кажется, меня совсем не замечает. Она совершенно не смотрит на меня, словно я прозрачна, как воздух.

Впрочем, на меня мало кто обращает внимание. Сестры милосердия поглощены распределением, каждая надеется попасть в хирургическое отделение — поближе к нашему врачу.

Я же просто наблюдаю за происходящим, пытаясь понять, как здесь все устроено. Чувствую себя чужой на этом празднике жизни. Хотя и знаю, что мои знания лучше, чем у большинства из здесь присутствующих.

Вера Игнатьевна, наконец, поднимает голову и оглядывает присутствующих. Ее взгляд скользит по мне, равнодушно отмечая мое присутствие, но не задерживаясь. Она по-прежнему продолжает называть имена и распределять сестер по местам, при этом игнорируя меня.

Но что я могу сделать? В отличии от остальных, я здесь новенькая. Да еще и посмевшая себе опаздывать. Вряд ли такое может нравиться руководителю.

К тому же остаться без дела я тоже не должна. Вера Игнатьевна видела, как хорошо я вчера справлялась с работой. Не станет же она отказываться от моих услуг только потому, что я не уследила за распорядком. Которого, впрочем, я даже и не знала.

Сестры потихоньку начинают расходиться и вскоре остаются только те, кого Гедройц решила оставить рядом с собой. Именно им предстоит участвовать в самом сложном. Им и… мне?

Только такой вывод я могу сделать, учитывая, что я остаюсь одна из тех, кого не успели распределить. Но действительно ли это правда?

— Княжна Ракитина Елизавета Павловна, наконец, произносит мое имя Гедройц. Но делает она это как-то излишне официально. — Вы так долго добивались моего расположения, чтобы позволять себе опаздывать?

— Я не знала… — начинаю оправдываться, но решаю, что это слишком глупо. — Я обещаю, что подобное больше не повторится.

— То есть вы сделали должные выводы? — уточняет она.

— Сделала, — киваю в ответ. — И готова приступить к той работе, которую вы для меня приготовили.

— Видите ли, Елизавета Павловна, ту работу, которую я для вас запланировала, уже делает кто-то другой. Не могла же я вечность держать столь важную задачу без исполнителя.

— В таком случае я готова приступить к любой другой работе, которую вы мне поручите, — произношу уверенно и четко, хотя взгляды остальных сестер говорят о многом.

— Что же, так тому и быть, — Вера Игнатьевна встает из-за стола и выпрямляется во весь рост. — Все по своим местам. А вы, Елизавета Павловна, пройдите в чулан и возьмите ведро да швабру. В больнице полы должны быть чистыми. Ведь от этого зависит то, как быстро наши пациенты пойдут на поправку.

В удивлении открываю рот. Хочу что-то сказать. Но под грозным взглядом Гедройц онемеваю.

Я никак не ожидала, что буду выполнять роль уборщицы или санитарки. Не могла даже представить, что с моими знаниями и с моим опытом можно мыть полы. Особенно когда в палатах умирают бедные раненые солдаты и офицеры.

Но откуда хотя бы кому-то знать о том, какие у меня знания? Ведь для всех я самая обычная княжна — одна из многих, кто в это время решил посвятить свою жизнь медицине.

А ведь Гедройц тоже княжна. Вера Игнатьевна из весьма старого и известного рода. Но ее предпочтение, ее пристрастие к хирургии, совсем не соответствует статусу.

И ведь ей это не мешает. Она идет вперед, несмотря ни на что. Так почему же я должна на что-то смотреть?

— Будет исполнено! — наконец, выдавливаю из себя решительно.

— Вот и славно. В нашем деле не бывает мелочей, и вы должны это понимать, — одобрительно кивает врач.

— Я это понимаю, — киваю в ответ и разворачиваюсь, чтобы уйти. Но тут же замираю под властным голосом императрицы.

— Ваше рвение выше всех похвал, — произносит она тихо, но даже так чувствуется ее статус и власть.

Разворачиваюсь, чтобы поблагодарить за комплимент, но Александра Федоровна в сопровождении своих дочерей и еще тройки сестер уже покидают помещение. Теперь остается только гадать, ко мне это было обращено или нет.

Впрочем, это не важно. Я не нуждаюсь в комплиментах. Даже если они звучат из уст самой императрицы. Это всего лишь слова. А на деле мне по-прежнему остается лишь грязная работа.

Гордая и спрятавшая подальше свое эго, выхожу в коридор и направляюсь к чулану. Сегодня швабра и тряпка — мои лучшие друзья. Но ведь если я не справлюсь с этим заданием, разве можно мне доверять что-нибудь более серьезное?

Как знать, возможно Вера Игнатьевна всего-навсего проверяет меня. Снова. Не знаю зачем, но она делает это.

И что мне это дает?

Нет, я не должна отступать. Не должна демонстрировать слабость, не должна показывать, что я слаба. Я должна идти вперед и делать то, что от меня требуется.

С этими мыслями достаю из чулана ведро, швабру и тряпку. Осторожно беру их в руки и направляюсь на кухню за горячей водой.

Но именно в этот момент замечаю знакомую фигуру, мелькнувшую в дверях одной из палат.

И я не сомневаюсь, что это именно он, капитан Корсак. Значит, все же мне самой удалось его найти.

Глава 11 Брат

Сразу за капитаном не иду. Во-первых, не хочу, чтобы он решил, что я намеренно за ним следую. Ну а во-вторых, я должна показать Вере Игнатьевне, что работаю. Не хочу из-за интереса к мужчине терять расположение начальницы.

Прохожу на кухню и поспешно набираю в ведро воду. Чуть разбавляю ее, чтобы не обжигала руки. А затем уже следую к столь интересной мне палате.

— Доброе утро! — обращаюсь к пациентам, которых мне, увы, нельзя лечить. — Прошу всех занять свои койки и поднять ноги. Мне нужно помыть полы.

— А что же мне делать, если я их на поле боя обронил, красавица? — смеется один из мужчин, лежащий недалеко от входа. — За ними ведь уже не воротишься.

— Вы главное язык не оброните, — в той же манере отвечаю ему.

Не собираюсь позволять кому бы то ни было шутить со мной. То, что я в молодом теле не делает меня саму молодой и наивной.

— Слышал, как Регмана отшили? — раздается смешок из дальнего угла.

— А чего он хотел? Без ног-то за такой красоткой не угнаться.

Палату наполняет громкий мужской хохот. Причем смеются все присутствующие и даже мне самой становится смешно.

— Зато сами вы точно никуда не убежите, — улыбаюсь я уже дружелюбно. — Когда любовь ваша появится на горизонте, схватит и уже никогда не отпустит.

— А вы точно не любовь? — продолжает веселиться мужчина. — Я бы от такой красавицы и пытаться убегать не стал бы.

— Да что ты прицепился к ней? Видишь, красавице работать надо, а ты все одно ладишь.

— А ты коли сам жизнь устроить не желаешь, так другим не мешай, — отмахивается безногий.

Я тем временем отвлекаюсь от из беседы и с интересом осматриваю палату. Ищу Игоря Сергеевича. Я ведь знаю, что он здесь должен быть.

Вот только капитана в палате не нахожу. Как не нахожу вообще кого-либо, кто оказался бы не ее жителем.

Все здесь присутствующие оказываются ранеными. Все они лежат на кроватях. Одни общаются, другие с улыбками на лицах следят за ними. Но только один лежит лицом к стене и совершенно не участвует в происходящем.

Удивительно, как я его раньше не заметила.

Беру ведро с теплой водой, надеваю резиновые перчатки и опускаю в воду тряпку. Слегка поношенная, она все еще вполне пригодна для уборки. Хотя и выглядит непрезентабельно.

Смачиваю тряпку в ведре, тщательно отжимаю, наматываю на швабру. Все это время ощущаю на себе полные интереса взгляды голодных мужчин. Но один единственный из них по-прежнему не переводит на меня взгляд.

Вода стекает, оставляя за собой мокрый след на полу. Но я не сразу это замечаю. Все мое внимание приковано к мужчине. Почему-то мне кажется, что это и есть капитан Корсак.

Вот только не тот, о котором я изначально думала.

Опомнившись, начинаю протирать пол. От порога, медленно продвигаясь вдоль коек. Стараюсь не задеть чужие вещи, так и не убранные с пола.

Мужчины продолжают переговариваться, шутить, совершенно не обращая внимания на уборку. Я им больше не интересна. Даже безногий переключил свое внимание на рассказ своего соседа и больше не смотрит на меня.

Все ближе и ближе подхожу к кровати капитана. Да, это он. Теперь я не сомневаюсь в этом. Но по-прежнему хочу убедиться, что это брат, а не сам Игорь Сергеевич.

Но я все равно хочу увидеть его лицо, убедиться, что я права.

Тряпка скользит по полу, оставляя за собой влажный блеск. Еще немного…

Наконец, я оказываюсь рядом. Наклоняюсь, пытаясь заглянуть, рассмотреть. Я вижу темные волосы, часть щеки. И тут… он резко поворачивается ко мне.

Его взгляд встречается с моим. В глазах читается усталость, боль, и что-то ещё, неуловимое, но заставляющее меня вздрогнуть. Он же просто смотрит прямо на меня, не мигая, будто пытаясь прочитать мои мысли.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он и голос его точь-в-точь голос брата.

Впрочем, как и сам он — его практически идеальная копия.

— Я… я… — теряюсь. Не знаю, что ответить.

— Да она всего лишь хотела смыть грусть с твоего лица! — подтрунивает кто-то из раненых.

А я только теперь понимаю, что на самом деле разница между братьями лишь в том, что Игорь был весел, а от Виктора так и веет грустью.

— Вы просто показались мне знакомы, — наконец, произношу я. — Я решила, что где-то видела вас прежде…

Не хочу говорить ему правду. Не хочу рассказывать о том, что искала его брата. И даже понять не могу, что именно заставляет меня это скрывать.

Наверное, я просто не хочу расстраивать капитана. Хотя совершенно не понимаю, почему он вообще может расстроиться.

— Вероятно, вы видели моего брата, — по непонятной причине в голосе Виктора появляется злоба. — И, признаться честно, я удивлен, что вы только видели его. Мне казалось, что он не способен пройти мимо красивой женщины.

— Возможно, вы плохо думаете о своем брате? — несмотря на то, что я толком не знаю Игоря, меня задевают подобные слова о нем.

— Быть может это вы совершенно его не знаете? — хмыкает мужчина и снова отворачивается от меня.

А я резко разворачиваюсь и направляюсь прочь. Я не хочу, чтобы какой-то капитанишка указывал мне кого я знаю, а кого нет. Мне кажется, что я и сама смогу это решить.

Беру шабру, ведро и выхожу из палаты. Уже жалею, что ринулась сюда. Нужно было начать с какого-нибудь дальнего конца. Тогда, возможно, мы бы с ним и не встретились.

Вот только разве это что-то меняет? Я по-прежнему думаю об Игоре Сергеевиче. Но теперь еще и не знаю, как и где его искать.

Виктор Сергеевич Корсак

Виктор Сергеевич встретил нашу героиню очень негативно и даже грубо. Но почему? Что стало причиной такого поведения мужчины? Это нам еще предстоит узнать.

Глава 12 Восторг

— Ах, это так волнительно! — Татьяна Николаевна стоит рядом и во всех красках расписывает мне прошедший день. В то время, как я домываю последнюю палату. — Никогда бы не подумала, что смогу спокойно смотреть на кровь, да еще и восхищаться происходящим.

— В крови нет ничего страшного, — просто поддерживаю разговор. — К тому же, человек ко всему привыкает.

— А Вера Игнатьевна? Она просто волшебница! Иногда мне кажется, что случись надобность, она и вену сшить сумеет.

На это не отвечаю. У меня о Вере Игнатьевне совсем иное мнение. Она не способна правильно расставлять приоритеты. Как не способна и рассмотреть профессионала. И потому я весь день машу тряпкой вместо того, чтобы помогать тем, кто в этом нуждается.

— Вы можете только представить, на операцию привезли очередного раненого и Вера Игнатьевна…

Дальше княжну не слушаю. Она продолжает петь дифирамбы Гедройц еще хлеще, чем пели их на первом курсе института, когда рассказывали, к чему мы все должны стремиться.

Вместо этого домываю оставшийся нетронутым угол, и собираю инструмент.

Швабра, хочу заметить, совершенно не похожа на те, к которым я привыкла. Но за весь день я ни разу не разочаровалась в ней. В эти времена умели делать нечто простое, но невероятно удобное.

— И вот, взялась она за скальпель… — продолжает лепетать девушка. А я, едва касаясь, приобнимаю ее и предлагаю пройти за собой.

— Это невероятно! — добавляю на всякий случай. — Но я все равно хотела бы увидеть это вживую.

— Не переживайте, Елизавета Павловна, — улыбается девушка. — Вера Игнатьевна непременно возьмет вас в свои ассистенты. Вот увидите!

— Ах, скорее бы! Я уже так устала мыть полы…

Заявив это, беру инструмент и выхожу из палаты. Я действительно устала весь день махать тряпкой. Но больше всего я устала не от этого. Весь день я ходила из палаты в палату и весь день мне уделяли внимание солдаты и офицеры. Одни были вежливы и учтивы, другие грубы и настырны. Но всех их объединяло одно: голод.

В прошлой жизни часто слышала рассказы о романах врачей с их пациентами. Сама с этим не сталкивалась, но мне всегда казалось это чем-то неправильным. А здесь и сейчас это вообще кажется непозволительным.

Впрочем, я и не позволяла себе поддерживать их флирт. А порой и вовсе их игнорировала.

— А еще, вы представляете, Елизавета Павловна, после обеда матросика привезли, — продолжает княжна. — Молоденький. Красивый. В ногу раненый, по верху бедра. Так его прямо голым перед нами и положили…

Татьяна Николаевна замолкает и заходится краской. Впервые что ли обнаженного мужчину видела?

— Спасли? — спрашиваю несколько безучастно.

— Что? Спасли?

— Да, матросика-то спасли? К вам же его спасать в операционную привезли, не так ли?

— Спасли матросика, — еще больше краснеет девушка. — Вот только не видела я, как операция шла. Я ведь как только заметила… его… там… Я сразу глаза ладонью закрыла. Вот так.

Княжна закрывает глаза ладонью и некоторое время так ее и держит. А потом раздвигает пальцы и одним глазом смотрит на меня.

— Вот так я всю операцию и пропустила, — добавляет она.

— Так действительно можно ничего вокруг не заметить, — смеюсь я, прекрасно понимая, что именно не позволило девушке следить за работой врача.

— Ой, а еще, — Татьяна Николаевна убирает руку от лица и приближается ко мне. Переходит на шепот. — Еще девоньки на выходных собираются на санях кататься. Тут неподалеку озеро есть. Берега крутые, сани так и летят — не остановить…

— Отдыхать действительно нужно, — киваю, не понимая, к чему она ведет.

— Так ведь и нам с вами нужно отдыхать, Елизавета Павловна, — игриво улыбается она. — Вы ведь пойдете? Правда?

— Я? Может и пойду. Да вот только не знаю я, где можно сани взять, да куда нужно идти…

— Так это не проблема. И сани найдутся и дорогу покажут. Вы только согласитесь мне компанию составить.

— Разве сестра с вами не пойдет? — удивляюсь ее словам. — Или ее величество не пожелает с дочерью время провести?

— Маменька совсем не может. В Петербург она с папенькой отъезжает. Дела государевы решать надобно. А сестра… Ольга на свидание собралась. Да вы только не говорите никому. Ее величеству то неведомо.

— В таком случае пусть так неведомо и остается, — киваю в знак принятия. — А я с удовольствием компанию вам составлю, Татьяна Николаевна. Вот только ее величество Александра Федоровна отпустит ли вас со мной? Мы ведь едва знакомы.

— Ее величество будет думать, что с Ольгою я. А о прочем ей знать нет нужды. В конце концов, я уже взрослая и могу сама решать, куда и с кем ходить.

— Ну коли так, тогда и об этом стану молчать, — снова киваю я. А про себя думаю, что теперь точно обязана пойти с княжной. Должна проследить, чтобы с ней чего дурного не стряслось.

— Вот и замечательно! — радуется Татьяна Николаевна. — Пойду тогда насчет санок договариваться. Всего три дня впереди осталось. Надо бы успеть.

Девушка разворачивается и уходит в другую сторону, а я дохожу до чулана, чтобы убрать орудия своего сегодняшнего труда.

Не сказала бы, что день сегодня выдался ужасный, но хотя бы не потрачен зря, как многие предыдущие. К тому же, я рассчитываю, что это самое начало моего великого пути в этом теле, в этой жизни.

Ставлю ведро и швабру, вешаю тряпку и закрываю чулан. Хочу направиться в свою палату, чтобы немного отдохнуть, но в этот самый момент из находящейся неподалеку двери до меня доносятся громкие голоса.

И я понимаю, что это Гедройц. Вот только с кем она ругается и почему я никак не могу понять.

Глава 13 Шрейдер

— Не забывайте, что вы здесь только по воле императрицы! — доносится крик из кабинета и навстречу мне вылетает высокий худощавый мужчина. — Попомните мои слова! Вам здесь не место! Хирургия — серьезная наука. Она не для женщин!

Мужчина пролетает мимо меня, словно пуля. Он одаряет меня лишь мимолетным взглядом, но и за это мгновение я успеваю заметить ярость в его глазах.

Похоже, здесь дело личное.

Некоторое время стою в дверях, не решаясь войти. Не уверена, что Вера Игнатьевна хочет кого-то видеть. Особенно после подобной перепалки. Но я не могу пройти мимо.

Осторожно приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь. В кабинете царит беспорядок: на столе валяются какие-то бумаги, медицинские книги небрежно сброшены на пол, а Вера Игнатьевна стоит у окна, скрестив руки на груди.

Плечи женщины слегка подрагивают. Несмотря на свой рост, она кажется такой маленькой и хрупкой в этот момент, что совсем не похожа на ту Гедройц, которую я видела ранее. Не похожа на ту, о ком так много рассказывали на лекциях в институте.

Тихо вхожу, стараясь привлечь к себе как можно меньше внимания. Присматриваюсь к ней. Не уверена, можно ли ее тревожить.

— Вера Игнатьевна? — все же решаюсь и робко зову ее. — У вас все хорошо?

Женщина вздрагивает и резко оборачивается ко мне. На ее лице читается растерянность, но уже через мгновение оно вновь становится непроницаемым.

— Что-то случилось, Елизавета Павловна? — спрашивает она, будто не слыша моего вопроса. При этом ее голос звучит ровно и спокойно, как всегда.

— Я слышала… у вас тут была небольшая перепалка, — неуверенно начинаю я.

— Все в порядке. Не стоит беспокоиться. Это всего лишь небольшое недоразумение, — отмахивается Вера Игнатьевна, возвращаясь к своему столу и принимаясь собирать бумаги.

Женщина держится уверенно и строго, но я вижу, как дрожат ее пальцы, и понимаю, что все не так просто, как она пытается представить.

— Вера Игнатьевна, пожалуйста, не нужно притворяться. Я вижу, что вам нелегко. Может быть, вам станет легче, если вы расскажете, что произошло? — настаиваю я, подходя ближе.

Пытаюсь вспомнить хоть что-то из жизни Гедройц, но в голову приходят лишь её достижения в медицине. Именно им мы посвящали учебное время.

Тем временем Вера Игнатьевна поднимает на меня взгляд, пронзительный, строгий. Она словно думает, стоит ли мне доверять. Но, наконец, вздохнув, произносит:

— Это был Шрейдер. Главный врач нашей больницы. Впрочем, вы наверняка его узнали.

— Узнала, — киваю я, хотя на самом деле не могла его узнать так как никогда не видела. Даже в учебниках. — Разве он имел право на вас кричать?

— Имел или не имел — дело десятое. Но пока он здесь заведует, жизни мне не будет. Как и любой другой женщине, пожелавшей заняться якобы мужской работой.

— Значит, все дело в том, что вы женщина? — спрашиваю, припоминая, что действительно слышала что-то об этом противостоянии.

— Мужчины не любят, когда их выставляют наравне с нами. А еще больше они не любят, когда заверяют, что мы лучше них.

— Но ведь нет разницы кто лучше, а кто хуже. Мы ведь делаем общее дело! — возмущаюсь, хотя прекрасно понимаю, что здесь возмущениями никак не поможешь.

— Конечно, нет разницы, Елизавета Павловна. В теории. Но в жизни, к сожалению, все иначе. Шрейдер считает, что место женщины — дома, а не в операционной. Он уверен, что наши руки созданы для воспитания детей, а не для спасения жизней. И никакие доводы, никакие мои успешные операции не способны изменить его мнение.

Я молчу, подбирая слова. Вера Игнатьевна, великий хирург, вынуждена оправдываться перед каким-то самодуром лишь потому, что родилась женщиной. Это несправедливо.

Знаю, что в будущем она докажет всему миру свою значимость. Но это будет только в будущем. Сейчас же ей придется терпеть эту несправедливость. Точно, как и мне.