Танки на Москву

Красный день календаря

Елена Васильевна проснулась от непривычного шума. Выглянула в окошко – из ворот выезжал танк. За ним, прихрамывая, шел Хамид, помахивал крючковатой палкой – выгонял его, как скотину на выпас. Бронемашина остановилась напротив сарайчика, где жила Елена Васильевна. Из люка выбрался боевик, прицепил к антенне зеленый флажок и, залезая обратно, пригрозил утренней тишине:

– Аллах акбар!

Танк взревел, двинулся к центру Грозного. Хамид подождал, пока утихнет гул двигателя. В задумчивости поковырял палкой колею, пропаханную траками. Возвращаясь, подозрительно оглянулся.

Елена Васильевна отпрянула от окошка:

– Господи, началось!

На самом деле началось еще в ветхосоветские времена. Мальчик, которому она преподавала русский язык, читала Пушкина и Лермонтова, стал палачом. Это случилось не сразу. Кажется, еще недавно он писал хвалебные вирши на все красные дни календаря. Елена Васильевна говорила, что настоящая поэзия далека от подобных здравиц. Увы, молодой поэт не слушал – его рифмованные славословия звучали по радио, печатались в газетах… Но однажды все переменилось: на площадях что ни день собирались люди, жгли на кострах прошлое, густо замешивая в котлах варево, приправленное злобой, и шли низвергать кумиров. Первым среди них был известный поэт. Он собственной рукой накинул веревку на памятник вождю, в честь которого слагал оды, и вместе с дружками поверг статую наземь. Прохожий тогда сказал Елене Васильевне:

– Вот и свобода: курицы закукарекали, кошки залаяли, безумцы стали врачами, поэты – палачами.

Палач приковылял в праздничный выходной – видать, очередной низвергнутый памятник повредил ему ногу. Был разодет, как на свадьбу: вельветовые брюки, белая с кружевами сорочка, новенькая дубленка нараспашку. Оказалось, он действительно отмечал юбилейную дату, которую высокопарно называл днем возмездия.

– Даю сутки, – объявил с порога. – Вон из Чечни! Убирайтесь в свою Россию.

– Что с тобой, Хамид? – удивилась Елена Васильевна.

– Со мной – справедливость. Нас, чеченцев, выслали в двадцать четыре часа, теперь – ваш черед.

– То ж полвека назад было. И моя семья находилась в ссылке…

Но Хамид пропустил это мимо ушей. Ему был нужен дом, куда он намеревался привести молодую жену. Елена Васильевна еле-еле упросила временно пожить с дочерьми и внуком в сарайчике, стоявшем на задворках. Посреди зимы туда и переселились. К счастью, нашлась чугунка для обогрева. По горькой иронии судьбы это случилось 23 февраля – в День защитника Отечества. Защитить семью Елены Васильевны было некому.

С той поры красный день календаря для нее окрасился в черный цвет. Да и все несчастья почему-то выпадали на какое-нибудь торжество. Самая большая беда пришла в новогоднюю ночь: грянула война.

Елена Васильевна открыла погреб. Прошлую зиму, когда началась эта жуткая бойня и наверху непрестанно бомбили и стреляли, они просидели под землей. Печальный опыт подсказывал: надо приготовиться к длительной осаде.

Спускаясь по лестничке, она добрым словом помянула покойного мужа, который устроил такое надежное укрытие. Бедный Макарыч и не предполагал, что вместо картошки и капусты здесь будут хорониться его родные. Елена Васильевна застелила лежанку для внука, принесла остатки продуктов, пристроила образок.

До недавних бедствий она про Бога никогда не помышляла. На уроках, когда речь заходила о вере, машинально повторяла любимую пословицу Белинского про икону: мол, годится – молиться, не годится – горшок покрывать. Теперь Елена Васильевна была другой. Ее поразили слова местного батюшки: «В окопах атеистов нет». А чем погреб не окоп? Пусть будет под Божьей защитой. В теперешнем положении ей неожиданно открылось: Господь одновременно и наказывает, и спасает ее, покрывая, как прах земной.

Елена Васильевна села передохнуть. Задумалась: что-то будет с ними? О младшей дочери она беспокоилась меньше. Нюрочка сумела прибиться к российским войскам – в походной лавке торговала сигаретами, колбасой, шоколадом. Авось встретит кого-нибудь, кто увезет подальше от войны. Сердце болело за семилетнего внука и старшую дочь Клаву – сироты! Зять Елены Васильевны бесследно исчез еще на заре свободы. Ходили слухи, что его, пьяненького, умыкнули в горы и сделали рабом. Жаловаться было некому.

На днях заявился колченогий Хамид:

– Вы задолжали за жилье.

– У нас нет денег.

– Долг надо отдавать.

– Скажи как.

– Клава поедет со мной.

– Куда? Зачем?

– Поживет у хорошего человека – будет стирать, готовить, на стол подавать.

Прощаясь, дочь просила об одном: беречь сына. Елена Васильевна утирала фартуком слезы. Исхудавшая кошка ласкалась, жалобно мяукала. Ее отпихнули:

– Без тебя тошно!

День прошел в заботах. Первым делом следовало запастись питьем. Начало августа выдалось жарким – с безоблачного неба не упало ни капли. Ведра и корытца, выставленные для сбора дождевой влаги, излучали солнечную сухость. Елена Васильевна сходила за водой, наполнила посуду мутной жидкостью. Потом выкорчевала древостой, притащила к сарайчику, принялась рубить. Внук молча подбирал веточки и щепки.

– Ванечка, хватит трудиться – пошли вечерять.

Они доедали нищенский ужин, когда со двора донесся ликующий голос Хамида: гвардейцы джихада захватили Грозный. Правда, в центре города еще кое-кто сопротивлялся, но завтра Дом правительства будет сожжен и его защитников покарает Аллах.

Елена Васильевна перекрестилась.

На третий день российские войска оцепили мятежный город – начались обстрелы. Елена Васильевна с Ванечкой безвылазно сидели в своем укрытии, прижавшись друг к другу. Время потеряло измерение, и они не знали, светло на белом свете или не видно ни зги. Елена Васильевна рассказывала внуку про могучего богатыря Илью Муромца, который сшибал замки с глубокого погреба и выпускал на волю сорок царей, сорок царевичей, сорок королей-королевичей.

Ванечка спрашивал: а кто приедет за ними?

– Храбрые воины.

Надо было выйти на улицу, и она рискнула. Кругом таилась безмолвная ночь. Вдруг в темноте зажужжал рой огненных стрел: ракеты в бешенстве неслись на город, вонзались в зыбкие очертания, озаряя небо красными сполохами. Грозный горел.

Через неделю кончились припасы. Какое-то время пили только воду. Елена Васильевна терзалась. Возникла мысль: незаметно зарезать кошку и сварить бульон. Она выбралась из погреба, достала кухонный нож и кликнула Мурку, но та не приходила. Женщина обошла сарайчик, глянула в прощелину:

– Кис-кис.

Мурка забилась между брусьями, мелко дрожала. Елена Васильевна выронила нож, заплакала: жалко внука, и кошку тоже жалко. На крыльце появилась молодая жена Хамида, стала развешивать пеленки. «Ей тяжелее, чем мне, – подумала Елена Васильевна, – у нее грудной ребенок». Она подошла к крыльцу:

– Элима, пожалуйста, дай какой-нибудь еды.

Не ответив, Элима гордо удалилась. Елена Васильевна поникла. Идти на рынок в Старую Сунжу не было ни денег, ни сил. Да и на кого оставить внука – не брать же с собой.

Тихо скрипнула дверь – чеченка выкралась из дома, протянула черствую буханку. Елена Васильевна прижала хлеб к груди:

– Спасибо.

Она учила Ванечку грызть сухарики – чуть помочить в воде, откусить и долго пережевывать, не глотая. Тогда кусочек становится сладким-сладким. Мурка царапнула по доскам – просилась в погреб. Елена Васильевна нажевала ей хлебной кашицы. Кошка вылизала ладонь дочиста.

Так они пировали втроем, когда произошло землетрясение – все закачалось, зазвенело. Сверху посыпался мелкий мусор. Скоро затихло. Елена Васильевна осторожно приподняла дверцу – пол был усеян битым стеклом.

Снаряд угодил в дом Хамида и наполовину разрушил его. То, что осталось, полыхало черным пламенем. Елена Васильевна бросилась к руинам, надеясь отыскать живых:

– Элима! Элима!

Под обломками она разглядела разодранные пеленки – никто не отзывался. Побрела назад. От взрыва сарайчик покосился – казалось, вот-вот рухнет. Оставаться здесь было уже нельзя… Хамид приехал, когда дом уже догорал. Побирушка ветер гулял на пепелище, собирая золу. Угрюмым памятником торчала труба.

Сначала Хамид исступленно разбрасывал дымящиеся головешки. Осознав происшедшее, схватил автомат и полоснул очередью – сарайчик, как живой, содрогнулся от свинцовых ударов. Хамид в бессильной ярости выпустил все патроны. Швырнув автомат, обнажил тесак – заковылял добивать жертвы.

Везде было пусто.

Тень

Ночь выдалась ясной. Крупные звезды обжигали небесную твердь. От камней струилось тепло. На окраинах пулеметы изредка отзывались стальными молоточками. Приближался час ночного обстрела Грозного, и боевики переходили в безопасные подвалы. Улицы оставались без пристального снайперского присмотра. У офицеров, попавших в окружение, возникал шанс добраться до своих – под родным артиллерийским огнем. Другого выхода не было.

Накануне к общежитию, где они оборонялись третьи сутки, прибыл парламентер – молодцеватый чеченец в зеленой головной повязке. Его сопровождала столичная журналистка, сутулая от собственной невзрачности. Суматошно вертясь, она забежала вперед, чтобы снять происходящее на небольшую видеокамеру. Позируя перед объективом, парламентер широко расставил ноги:

– Сдавайтесь – останетесь живыми!

– Так мы и поверили! – откликнулись сверху.

– Вам нечего защищать – сдавайтесь!

Боевик предложил подумать до утра, в противном случае к зданию подгонят бензовоз и всех сожгут. Не получив ответа, он отправился восвояси. Журналистка засеменила следом.

– Сука! – ругнулся Анатолий, для подстраховки державший парочку на прицеле. – В Москве небось будет хвастаться, какая она героиня.

– Оттого и героиня, что знает: стрелять не станем, – Евгений лежал рядом, за мешками с песком. – А они сегодня спалят нас. Как пить дать спалят!

– Да нет, сегодня, пожалуй, они уже не полезут, – Анатолий отстранился от амбразуры. – Передохнём.

Передышка была недолгой. В соседнем переулке послышался приглушенный шум мотора. Вскоре показался бензовоз. Предупредительная автоматная очередь остановила продвижение – машина откатилась и замерла за углом нападения.

– Турин! – раздалось в коридоре. – Давай к Косолапову!

Подполковник Косолапов находился в дальней комнате. Хмурый, как туча, он не выпускал из рук обесточенную рацию, напрасно настроенную на сигнал надежды. На металлических койках сидели офицеры. Воздух был насыщен табачным дымом и тревожными предчувствиями.

– Значит, так! – отчеканил подполковник, обращаясь к Евгению, как будто никого, кроме него, не было. – Дом правительства подожжен. Наши наверняка укрылись где-то по соседству. Ночью, как только заработает артиллерия, будем пробиваться к ним – группами по два-три человека. Пробежка минут на пятнадцать. Никуда не сворачивать. Ориентир – горящее здание. Все ясно, капитан?

Ожидание казалось томительнее затишья. Думать о том, что наших может не оказаться где-то по соседству, не хотелось. Наконец ночные небеса разразились громами – орудия били методично, по площадям. Вспышки рвущихся снарядов нависали над общежитием огненной гирляндой. «Пошел!» – прозвучала негромкая команда, и Турин шагнул в неизвестность, наполненную свистящими осколками и горячей пылью.

Впереди бежал Анатолий, показывая товарищу верное направление: будучи новичком, тот толком не знал маршрута. Движение затрудняли рытвины и обломки. «Черт!» – оступившись, капитан с размаху грохнулся наземь. В это мгновение страшная слепая сила поразила Анатолия в голову. Бегущее тело, судорожно взмахнув руками, куда-то полетело. Турин прижался к земле, стремясь слиться с ней, превратиться в придорожный камень или даже оттиск камня, лишь бы избежать смертельного удара. Последовал оглушительный грохот: неподалеку разорвался минометный снаряд.

Наступила тишина. Турин открыл глаза: взметенная пыль мало-помалу оседала, и очертания городских развалин прояснялись. Улица обретала лунную перспективу. По ней, размахивая руками, продолжала двигаться странная тень. «Анатолий!» – попытался крикнуть вдогонку капитан, но спохватился: тот вряд ли его теперь слышит. «Куда он бежит? – недоумевал Евгений. – Он же не видит дороги». Однако оставаться одному среди неведомых руин было еще страшнее, и Турин поторопился за своим проводником.

Они без передышки неслись от здания к зданию, от перекрестка к перекрестку. Пустые впадины окон, казалось, безмолвно наблюдали за пробегом. Оторванные рамы покачивались в вышине, хлопая черными крыльями. Дома то громоздились, то, рассыпаясь в прах, образовывали фантастический рельеф. Подбитые звезды падали к ногам раскаленными частицами.

Временами тень замедляла шаг, стараясь определить путь. Затем срывалась и бежала, словно спасаясь от погони. Турину подумалось, что они ни в жизнь не найдут выхода. Слабый отсвет огня подал надежду – тень, сделав очередной взмах, нырнула в проем.

Подвал дома был едва освещен ночником. Вдоль бетонной стены бледнели расплывчатые лики. Турин с трудом признал ту самую парочку, которая днем подходила к осажденному общежитию.

– Слушай, – шептал чеченец, – мы их не звали, они пришли сами. Они бомбили, город горел. Отец шел домой – не дошел. Мать видела: его разорвало на куски. Слушай, старик ничего им не сделал. За что они его убили?

Скользнувшее мимо видение заставило насторожиться. Боевик поднялся, пошарил по углам, но ничего, кроме тени, распластавшейся на цементном полу, не обнаружил. Та еще дышала, выхаркивая из рваного горла кровавые ошметки. Журналистка прижалась к стене, посверкивая острыми глазками. Зубы издавали мелкую дробь.

Усмехнувшись, боевик протянул оружие:

– Добей, Аннушка!

Аннушка вцепилась в пистолет двумя руками. Мушка подпрыгивала и никак не хотела остановиться на колышущемся пятне. Будто почувствовав запредельную угрозу, тень медленно привстала и, распахнув неминуемые объятия, двинулась вперед:

– Сука!

Хрипящий утробный звук смешался с грохотом – минометный снаряд разорвался прямо над входом в подвал. Все растворилось во вздыбленной мути.

– Вставай! – кто-то энергично тряс Турина. – Вставай!

Капитан поднялся, стряхнул пыль. Зыбкая улица покачивалась, меняя направление к звездам. По улице друг за другом бесшумно передвигались офицеры, успевшие покинуть общежитие. Косолапов склонился над телом Анатолия, вынул документы из нагрудного кармана. Подошел к капитану, тяжело похлопал по плечу:

– С боевым крещением, братишка!

Время подгоняло. Те же пустынные дома и перекрестки, те же крылатые рамы и двери вновь закружились дьявольским хороводом. Но теперь они казались Турину знакомыми, словно он повторял только что пройденный путь. Отблески пламени высветились впереди. «Ориентир – горящее здание», – вспомнил капитан недавнее наставление, подумав, что отныне для него и не существует другого ориентира. Свет разжигался все ярче и нестерпимее. Рушились балки – сверкающие черные хлопья веером разлетались по воздуху. Глаза слезились от жара, и бежавшие впереди люди становились неразличимыми.

– Не отставай! – кричали они. – Не отставай!

Турину почудилось, что и сам он уже превратился в некую тень, которая вот-вот улетучится. Смахнув слезы, взглянул на бушующее пламя – вблизи полыхал бензовоз, а над бензовозом, в опаленных окнах общежития, метались огненные призраки – наши!

Медаль

За штурм Грозного майор Лисин был представлен к медали. Медаль хоть и носила имя великого русского полководца Суворова, но почему-то числилась второстепенной: ее мог получить всякий, кто околачивался в районе боевых действий. Это была сущая правда: во время штурма майор ни разу не вышел за пределы гарнизона, ни разу не встретился с врагом в открытом бою, а только наставлял солдат, как следует по-суворовски сражаться.

«Кто остался жив, тому честь и слава!» – пошучивал Лисин, считая награду заслуженной. За дополнительным свидетельством своей доблести майор отправился к Капитонычу – хозяину оружейной комнаты. Старый служака, неизменно пребывавший в состоянии добродушного запоя, без прекословий выдал каску, бронежилет, пулемет. Лисин напялил амуницию, встал под российским триколором и потребовал запечатлеть себя.

– Супруге фотографии покажу, – пояснил он Капитонычу. – Будет уважать больше.

В казарме хвастливые снимки вызвали приступ хохота. Офицеры наперебой предлагали Лисину намалевать на лбу легкое ранение, прицепить сбоку кинжал и сфотографироваться в окопчике, вырытом позади казармы. Последний совет его возмутил:

– Это ж не окопчик, а помойка какая-то!

Против кровавой гуаши и декоративного оружия он не возражал.

По случаю награждения майора Паша Морячок устроил баню. Баня представляла собой небольшое каменное сооружение, где стояли бочка с холодной водой да лавочка с тазиком – ни парилки, ни горячего душа. Однако это не мешало всеобщему торжеству – рядом, на площадке ремонтного батальона, было вдоволь технического спирта, слитого с подбитых бронемашин. Белесая жидкость так смердела, что пролетавшие мимо мухи падали в обморок.

Старший лейтенант Глебов появился в самый разгар праздничка.

В предбаннике Лисин разводил очередную порцию зелья:

– У меня глаз алмаз – отец был провизором.

– Не переборщи, аптекарь! – подтрунивал Паша Морячок.

Майор пригубил разбавленный спирт и расплылся в улыбке:

– Отра-ава!

Старшему лейтенанту тут же предложили штрафную. Глебов поднес кружку ко рту. В ноздри ударил сивушный дымок, к которому примешивался резкий запах шин, обгоревших на чеченских дорогах. Зажмурившись, он залпом выпил убийственный настой, перевел дыхание, подтвердил:

– Сдохнуть можно.

Офицеры одобрительно зашумели, зазвякали посудой. Глебов нашел свободное место, стал раздеваться. Серый камуфляж насквозь пропитался солью, отчего на сгибах похрустывал. Едкий пот размыл полосы на тельняшке. Старший лейтенант скинул берцы, по щиколотки погрузился в склизкую черную жижицу, которая толстым слоем покрывала пол.

Жижица хлюпала под ногами – сильный дождь разбил дорогу. Дорога, петлявшая между густыми деревьями, называлась зеленым коридором. По ней тянулась печальная вереница беженцев, покидавших разрушенный Грозный. Скорбные старухи тащили немудреный скарб. Женщины вели за руки детей, которые босыми ножками чмокали по грязи.

Глебов стоял в оцеплении. Ему было сказано, что среди беженцев могут оказаться переодетые боевики, – требовалось их вычислить и без лишнего шума отсечь. Третий час он смотрел на непрерывное шествие горя. Солнце пекло нещадно. Одной старухе стало плохо.

Она распласталась на пригорке.

– Бабушка, бабушка! – тряс ее за подол мальчуган.

Подбежали солдаты с носилками.

– Отнесите в лавку, в лавку отнесите, – умоляла она.

– Мамаша, какая лавка? В госпиталь!

– Нам бы в лавку с Ванечкой.

«Не затерялся бы по пути пацаненок, – озаботился Глебов. – Старуха-то, видать, совсем спятила от голода». Его бабке, пережившей ленинградскую блокаду, тоже мерещились прилавки, полные продуктов. Когда померла, под кроватью нашли мешок гречки и окаменевшую груду поваренной соли: покойница тишком готовилась к голодной вечности.

Мужчин среди беженцев не просматривалось. Изредка попадались подростки, но они были с матерями, которые поднимали истошный вой, как только старший лейтенант норовил для проверки отвести кого-то в сторону. Уже под вечер он заприметил колченогого – тот угрюмо ковылял по дороге, исподлобья зыркая на оцепление.

– Ваши документы? – остановил его Глебов.

– Я – член Союза писателей СССР! – вспыхнул колченогий. – Я стихи о Ленине писал!

– Да хоть о Мао Цзэдуне!

На предъявленной красной книжице золотился профиль вождя, под ним мерцали литеры великой страны, навсегда ушедшей в небытие.

– Так, так, – Глебов раскрыл документ. – Удостоверение не действительно.

– Как не действительно?

– Такого государства уже нет, да и вождь, так сказать, повержен. Придется пройти со мной.

– Я буду жаловаться!

– Куда?

– В Москву буду писать.

– Ну-ну!

Пули рассыпались веером, пробивая плотную листву, взметая бурые фонтанчики. Раздались крики – беженцы бросились кто куда. Оцепление попадало наземь. Солдаты озирались вокруг, стараясь понять, откуда ведется огонь. Но стрельба оборвалась – выпалив наугад, невидимые стрелки скрылись в ближайших руинах.

– Гады! – чертыхнулся Глебов, поднимаясь. – Только и умеют бить из-за угла.

Колченогий лежал рядом, уткнувшись лицом в жижицу.

Из баньки возвращались навеселе. Настроение было легкое, почти воздушное. Вспоминалась полевая дорога, березовые перелески, небо в белых облачках. Эх, русская земля, ты уже за холмом!

В казарме бушлаты стояли ратным строем. На деревянном столе луковицы пылали семиглавым собором. За столом сидел подполковник Косолапов – мрачный, как солнечное затмение.

– Помылись? – проокал он, точно деревенский батюшка. – А чего на лаптях грязь?

– Ее разве отмоешь? – Лисин прошлепал по казарме, оставляя мокрые следы. – В бане весь пол загажен – вот и топали босиком.

– Это верно, – вздохнул Косолапов. – Теперь нам никогда не отмыться – объявлена капитуляция.

Внезапная весть ошеломила. Стало понятно, что свершилось неслыханное предательство. В самый канун победы, когда только и оставалось добить врага в его логове, Москва вдруг решила замириться с ним. Одним махом все становилось бессмысленным – война, смерть, кровь.

Голубоглазая бутыль засияла на столе, как минарет. Офицеры расселись кругом. Из приемника донеслось гнусавое пение. Косолапов мусолил в зубах сигарету:

– В общем, мужики, приказано зачехлить орудия и – по домам.

– Как отступать будем? – усмехнулся Глебов. – Строевым шагом или мелкой рысцой?

– Будем двигаться, как учил великий полководец, – поднял кверху назидательный палец Лисин. – Наденем ветры и – вперед.