Танки на Москву

Земля Аллаха

Земля в Чечне делилась поровну – на землю Аллаха и землю войны. Там, где стоял полевой командир Абу, была земля Аллаха. Там, где стоял капитан Турин, была земля войны. И попробуй протоптать дорожку между ними… На землю Аллаха капитан собрался поутру. Переоделся в цивильную одежку: джинсы, рубаха, куртка. Похлопал по пустым карманам, проверяя, нет ли чего лишнего. Сунул пропуск – неказистую бумажку с призрачной печатью реальности. Постучал кедами о порог казармы, сбивая с подошв остатки присохшей глины, – ну, с Богом!

Граница, обозначенная бетонными блоками, отгораживала привычный мир Ханкалы от враждебного пространства. Пригородный пейзаж был однообразен и уныл: вырубленные в округе деревья лежали на земле в последних братских объятиях. По дороге от Грозного пылила легковушка. Над придорожной сараюхой струился дымок, обещая шашлычную гостеприимность. Турин усмехнулся: «Спасибо, кушали».

С перекрестка легковушка повернула к гарнизону. Капитан миновал бетонную границу и вышел навстречу. За рулем автомобиля восседал аксакал – большая кепка, казалось, навсегда пригвоздила его к сиденью.

– Куда нада?

– В центр.

– Поехалы.

Турин уже распахнул дверцу, как вдруг услышал:

– Стойте! Стойте!

К машине, размахивая руками, мчался Салецкий, намереваясь, как видно, навязаться в попутчики. Капитан с отвращением разглядывал тщедушную фигурку, лоснившуюся липкой ложью. К столичным корреспондентам, отряженным в мятежную Чечню, он относился как к воронью, слетевшемуся на мертвечину.

– Возьмете с собой? – Салецкий шмыгнул носом.

– Садысь.

Корреспондент заскочил в распахнутую дверцу, устроился и нехотя разрешил Турину:

– Присаживайтесь.

Центр Грозного представлял собою хаос. Выгоревший Дом правительства выглядывал из-за угла черным призраком. От соседнего здания осталась только торцовая стена, посредине которой зияла огромная дыра. Ее потихоньку обживал ветер, выметая кирпичную пыль.

Помнится, командир танка Матюшкин, первым пробившийся в окруженный боевиками центр, с гордостью показал на эту прореху: «Моя работа!». Турин тогда поинтересовался: зачем дырявить пустую стену? Танкист чертыхнулся: «Да пропади всё пропадом!». С тех пор они не виделись… Теперь центр принадлежал боевикам. Молодые щетинистые чеченцы толклись на площади, щеголяя друг перед другом медалями за прошлогоднюю оборону президентского дворца, гвардейскими значками и кокардами, где одинокий волк выл на луну. Эта орденоносная ватага впечатляла. Особенно нелепо выглядели два ополченца: спортивные штаны пузырились на коленях, армейские ботинки были надеты на босу ногу. Они задиристо, по-петушиному подскакивали, бряцая наградами. Почему-то именно к ним бросился Салецкий, как только очутился на площади. Злорадно улыбаясь, он что-то нашептывал на ухо, показывая в сторону Турина. Капитан отвернулся и, чиркнув зажигалкой, закурил.

– Эй! – ткнули его в спину. – Это правда?

– Что?

– Ты – офицер?

– Да.

На миг чеченцы опешили, не ожидая такой откровенности. Корреспондент стоял поодаль, внимательно следя за происходящим.

Его глаза поблескивали тем хищным вороньим огоньком, с каким исподтишка дожидаются безжалостной расправы. Он уже приготовил фотоаппарат, надеясь запечатлеть смертельный ритуал.

Ополченец неожиданно ударил Турина по плечу:

– Молодец – правду сказал!

– Этот, что ли, клювом настучал? – капитан с презрением посмотрел на Салецкого.

– Этот, – кивнули в ответ. – Слушай, давай пристрелим его как предателя.

– Пусть живет, падаль.

Чеченцы расхохотались: по случаю праздника победы они были благодушны. Корреспондент сообразил, что просчитался: взор потускнел, уши прижались к затылку. Он испуганно засеменил через площадь и исчез в дыре. Проводив его насмешливым взглядом, ополченцы обратились к Турину:

– А ты чего приехал?

– Ищу Абу – у него мой друг.

– Абу?

– Говорят, его штаб на улице Горького.

Чеченцы переглянулись, показали на нескончаемый ряд разрушенных домов:

– У нас все улицы – горькие.

Турину нацепили на глаза зеленую повязку, по которой черной арабской вязью струилась сура из Корана. Как пояснили ополченцы, штаб полевого командира Абу должен находиться в неизвестности. Сначала капитан пытался считать толчки, когда везшая его машина подпрыгивала на ухабах, но потом перестал – число запылилось, приближаясь к беспредельному.

Неизвестность предстала тихим яблоневым садом, огражденным стальным решетчатым забором. В глубине белел одноэтажный домик. На крыльце сидел патронташный человек, перебирая гильзы, как четки. Его губы шевелились в непрестанной молитве.

Домик казался светлым и просторным – должно быть, оттого, что обстановка была скудной. Турина усадили в комнате, где стояли канцелярский стол с лампой да тумбочка с телевизором. Потянулось время ожидания. Вошла женщина в сатиновом халате, какой обычно носят школьные уборщицы, и принялась мыть пол. Капитан спросил ее имя. Оно оказалось таким же застиранным, как халат, – Клава. Следом появился патронташный человек, включил телевизор и удалился.

На экране высветился солдатик – белобрысый, в веснушках. Он беспомощно лежал на земле, связанный по рукам и ногам. К нему приблизился боевик – на правой щеке пылал зловещий рубец. Схватив пленного за подбородок, он выспренно произнес: «Ты хотел пролить кровь моего народа – я пролью твою. По нашим обычаям я зарежу тебя, как барана, повернув голову в сторону Каабы». Взмахнув длинным ножом, боевик перерезал горло, сунул пальцы в разверстую рану и выудил язык. Жертва билась в конвульсиях, подрагивая живым галстучком, торчащим из шеи. Темная кровь бурно растекалась по траве и, казалось, капала с экрана.

Клава привычно протирала шваброй замызганный пол. Турин подумал, что внизу, в подвале, наверняка томятся другие солдатики.

Комок подступил к горлу.

– Здесь много таких? – капитан не узнал собственного голоса.

Клава беззвучно заплакала и усерднее заработала шваброй. Турин понял, к какому горю прикоснулся, и сам себе ответил: «Здесь много таких, Господи!».

За окном послышался шум – подъехал джип, на капоте которого проступали английские буквы, сулившие свободу и безопасность. Вышли двое. Один, бородатый горец, горячо жестикулировал, приглашая: «Мой дом всегда открыт для тебя». Другой, долговязый джентльмен, раскланивался, сохраняя вежливую дистанцию, точно боялся запачкать военный френч: «Спасибо, thank you». На прощанье они дружески обнялись:

– Брат, до встречи.

– Bye-bye, брат.

Джип тронулся. Хозяин дома, пока машина не скрылась, задумчиво глядел вослед. Нахмурившись, поднялся на крыльцо, прошел в комнату – по телевизору продолжал крутиться сериал показательных казней, перемежаясь рекламными пытками. Взглянув на экран, хозяин повеселел – на его правой щеке заиграл багровый рубец:

– А, мультики смотрим!

Яблоневый сад озарялся вечерним светом. Косые тени медленно скользили по ступеням. Патронташный человек перебирал на четках свинцовую вечность. Из открытого окна доносились обрывки разговора.

– Как зовут твоего друга?

– Глебов. Старший лейтенант Глебов.

– Он что – с разбившегося вертолета?

– Да. С ним еще была медсестра.

– Знаю, знаю.

К крыльцу подбежал старый волкодав в подпалинах шестого дня творения. Покосился на дверь, потянул носом – съестным не пахло. Опустив морду, завалился под забор, смежил глаза. Только чуткий слух остался стеречь осенние шорохи мира.

– Что дашь за них?

– Два грузовика.

– Три.

– Абу, почему три?

– Себя посчитай.

Зашуршали ступени – люди вышли из дома. Хозяин неприметно кивнул головой – железная калитка распахнулась, и ветер свободы ворвался в яблоневый сад.

Обратная дорога оказалась куда короче. За поворотом открылись городские развалины. На центральной площади все так же гарцевали боевики, бросая по сторонам вызывающие взгляды. Мимо с опаскою двигались прохожие, обходя газоны, где среди пожухлой травы бледнели таблички: «Осторожно, мины!». Земля Аллаха на каждом шагу грозила смертью…

Порог казармы был облеплен комьями глины, сбитой с ботинок, – верная примета, что офицеры уже вернулись домой. За дверью звучала дикторская речь – по телевизору передавали последние новости. Турин вошел в помещение и остолбенел: на экране светился белобрысый солдатик. Он был как две капли воды похож на того, зарезанного полевым командиром Абу. Московский диктор с важным видом сообщал, что сегодня боевики в очередной раз проявили добрую волю: освободили пленного, ничего не потребовав взамен. В казарме раздался нервический смех: офицеры знали истинную цену сказанного. Капитан присоединился к ужину.

– Ну как? – спросил сосед, передавая ему кружку.

– Жив, слава Богу!

Выкуп

К перепутью, где условились встретиться, прибыли без происшествий. Позаботился водитель Сергей – на лобовое стекло прилепил листок бумаги с надписью: «Группа генерала Лебедя». Листок действовал на чеченские блокпосты магически – машину пропускали, не задерживая. Еще бы! Московский генерал здесь почитался, как пророк Магомет, поскольку спас боевиков от полного разгрома, подписав с ними мирный договор в Хасавюрте. Водитель, выводя птичью фамилию, полагал иначе: «Хоть какой-то прок от предателя – доедем с ветерком!».

На месте их дожидался джип вороной масти. Турин постучал по затемненному окну. Окно любезно приоткрылось – джентльменская улыбка нарисовалась в проеме:

– O’kay?

– О’кей! Поехали.

Джип помчался по дороге, лихо объезжая рытвины и воронки, чуть заросшие бурьяном. «Колесит, как у себя дома, – ворчал водитель, едва поспевая следом. – Привык носиться по бродвеям». Турин заметил, что Бродвей – американская штучка, а впереди едет британец, подданный ее величества королевы.

– Что этот подданный здесь делает?

– Миссия у него такая – всюду свой нос совать.

– Не боится, что оторвут?

– Боится, но все равно сует. Англичане, Серёжа, – любознательный народец.

На повороте к селу Нижний Юрт остановились: вооруженные бородачи преградили путь. Выяснилось, что дальше может следовать только джип, вторая машина должна остаться у блокпоста.

– Полдень, – Турин взглянул на часы. – Если к трем не вернусь, сматывайся один. Понял?

– Удачи, капитан!

Затемненные окна джипа создавали сумеречную реальность, сквозь которую проступали кусты, высокий пригорок, большое кукурузное поле. На переднем сиденье подданный ее величества сладко похрустывал чипсами:

– Свобода! Будем давать свобода!

– Ага, свобода, – согласился Турин. – Ни пройти, ни проехать.

Встреча на селе оказалась бурной. Британца окружили боевики – по-приятельски обнимали, гоготали. Чувствовалось, что это самый дорогой, самый желанный гость. Из кирпичного особняка, украшенного по сторонам минаретными башенками, вышел рыжебородый чеченец. Пожав британцу руку, распорядился:

– Привести!

Двое направились к сараю, откинули щеколду, выпуская пленника. Турин не узнал своего товарища: впалые щеки, обросшие редкой щетиной, огромные глаза, в которых затаился животный страх. От жизнерадостного офицера, обладавшего точеной выправкой, не осталось и следа. «Глебов, что они с тобой сделали?» – ужаснулся капитан.

Британец протокольно осведомился:

– What is your name? Как звать?

– Хлебов, – прошамкал беззубый рот.

– What?

– Прапорщик Алексей Хлебов.

«Вот мерзавцы! – выругался про себя Турин. – Внаглую подсовывают другого». Это встревожило больше всего: а жив ли Глебов? Не прогуливается ли уже по райским кущам?

Нечаянно обмолвился:

– Это не тот!

Пленник обреченно склонил голову. Жирные мухи облепили тонкую кожицу, пропахшую гнилью. Он покачивался, как тростинка, которую вот-вот унесет ветер. Не в силах смотреть, капитан отвернулся. Заметив его сомнения, рыжебородый властно потребовал:

– Так тот или не тот?

Турин вдруг понял, что если откажется от этого человека, то примет на себя тяжкий грех: «Жить ведь потом не смогу – будет по ночам мерещиться, всю душу изведет».

Боевики с интересом наблюдали за происходящим. Не подавая виду, капитан подошел к Хлебову:

– Здравствуй, Лёша.

– Вот и хорошо, – кивнул рыжебородый. – Забирай.

Послышался глумливый смех – чеченцы радовались, что сумели сбыть затхлый товар. Британец кашлянул, хотел поздравить с освобождением, но его обступили новые друзья, повели в дом, откуда доносился запах молодого шашлыка и сочной приправы.

Двор опустел. Бойкий пацан, вскинув оплечь автомат, звонко скомандовал: «Вперед!». Его переполняла гордость: отец доверил отконвоировать русских на окраину села.

Шли медленно: Хлебов едва передвигал ноги. За заборами люди занимались хозяйственными делами: чинили упряжь, копались в огородах, варили еду. На чужаков никто не обращал внимания. «Робеют, – догадался Турин. – Опасаются увидеть. Ведь увидеть – значит стать сопричастным».

На окраине пацан показал вдаль:

– Туда! Туда!

Капитан посмотрел на часы, мысленно прикинул расстояние до блокпоста – времени оставалось тютелька в тютельку. Справился у Хлебова: может ли двигаться быстрее? Тот неуверенно пообещал.

– Понятно! Придется делать марш-бросок. С полной выкладкой. Турин взвалил доходягу на закорки, побежал трусцой. Неожиданно прогремели выстрелы – пацан забавлялся над неуклюжим бегом, паля в воздух. «Ничего, ничего, – подбадривал себя капитан. – Мы еще посмеемся».

Поначалу прапорщик казался легким, почти невесомым.

– Тебя хоть кормили?

– Кормили. Щепоть сухого гороха, корка хлеба… в день.

– Всё?

– Всё.

– Да, не разжиреешь.

Сырая земля налипала на армейские ботинки большими комьями, и капитан пожалел, что утром, собираясь в путь, не надел резиновые сапоги, прихваченные с собой из Питера. Бежать в них было бы легче: глина к подошвам не так пристает. Но ему хотелось выглядеть перед британцем достойно – все-таки русский офицер.

– В плену давно?

– С мая.

– Работал?

– Бревна таскал… строил блиндажи… в горах.

С окрестных вершин скатывались тяжелые серые тучи, загромождая низкое небо. Турин пересек кукурузное поле, показавшееся бесконечным: с каждым шагом ноша тяжелела, словно пропитывалась сыростью. Решил на пригорке сделать передышку – оттуда до блокпоста рукой подать. Пригорок преодолел с трудом: ботинки скользили, будто смазанные жиром. Поставил прапорщика на ноги. Рукавом вытер пот со лба. Окинул взором простор, открывшийся с возвышенности. Вот кустарник. Вот шоссейная дорога. Вот долгожданный поворот…

На повороте никого не было.

Джип рванул с места – из-под колес полетела грязь. Сергей проводил его глазами: «Ишь расскакался, конек-горбунок!». Подошел к своей замызганной колымаге, дотронулся до теплого капота: «Ладушка!». Холодная морось проникала за воротник вместе с тоскою: «Хуже нет – убивать время». Водитель искоса взглянул на боевиков: «Что время? Самого не грохнули бы».

– Эй! – окликнули его. – Поставь машину сюда.

Бородачи указали на прогалину между кустами. Помогли припарковаться. Уселись на сиденья, продолжив наблюдать за дорогой. Автомобили проезжали редко, в основном легковой транспорт. Иногда попадались грузовики. У блокпоста они притормаживали, неспешно объезжая бетонные блоки, положенные поперек. Бородачи издали разглядывали кабины. Пропуском служил портрет, размещенный за лобовым стеклом. На портрете красовался эмир кавказской свободы Джохар Дудаев – бравая пилотка, жесткие черные усы.

Лишь раз, когда со стороны села послышался шум, боевики вылезли наружу. Сергей подался за ними – выяснить, кто да что, но ему пригрозили стволом: «Сиди!». Старый трактор с прицепом протарахтел мимо, оставив в воздухе душистый след прелого сена, коровьего навоза. Сердце защемило: где ты, родная Рязанщина, – яблоневые сады, зеленые пастбища, розовое молоко? «Мирная жизнь всюду пахнет одинаково, – рассудил Сергей. – И чего развоевались? Не живется людям».

«Где люди? – озирался Турин. – Почему никого нет? Куда делся водитель? Неужели убили?» За спиной что-то зашуршало. Он резко обернулся – на обочине, почесываясь в лохмотьях, стоял доходяга. «Наверно, так выглядит смерть, – мелькнула мысль. – Выкупил косую да еще три километра тащил на себе».

– Ты пока отдохни, а я схожу на разведку, – Турин решительно направился к блокпосту.

– А-а, – услышал тихий стон. – А-а!

Доходяга жалобно покачивался на полусогнутых конечностях, явно не желая расставаться. Турин убыстрил шаг, но замогильный голос не отдалялся, а только предательски усиливался.

Из кустарника выскочили фигуры с автоматами наперевес. Присмотревшись, капитан узнал угрюмых бородачей, которых видел часа три назад. И сразу как будто опомнился: «Это же Хлебов кричал!».

Прапорщик сидел на траве, бессильно уткнувшись в колени. Капитан подбежал, потряс за плечо:

– Лёшенька, дошли, Лёшенька!

Поднял онемевшего Хлебова, понес на руках к блокпосту.

Джип вороной масти остановился на повороте, когда Турин пытался прикурить – мокрые пальцы дрожали, и горящая спичка никак не могла встретиться с сигаретой. Наконец дыхание наполнилось живительным дымом. Горькие табачные крошки прилипли к губам.

Жизнь вернулась на землю.

Капитан постучал по затемненному окну джипа. Окно лениво приоткрылось. В проеме нарисовалась картинная улыбочка:

– O’kay?

– О’кей! – сплюнул табачные крошки Турин. – Поехали.

Боярышник – ягода смерти

Его зарыли в низине, на берегу небольшой речки, затерявшейся в предгорьях. Зарыли наспех, неглубоко, забросав сверху дерном. Для большей скрытности пару раз проехались бронетранспортером – сровняли бугорок. Напоследок майор, выгнув длинную шею, бросил взгляд на низину, где притаилась могила:

– Ну вот, одним бандитом стало меньше!

Его звали Ахмадом. Он был школьным учителем. До войны преподавал географию Союза, а потом, когда союзную карту разорвали в клочья, взял в руки оружие и, как положено мужчине, встал на защиту родного клочка земли. Чечня бурлила – повсюду бродили шайки грабителей. Ахмада выбрали комендантом села, и школа превратилась в штаб.

Он командовал местным отрядом самообороны. Конечно, встать под ружье мог любой сельчанин – в каждом доме была припрятана какая-никакая берданка. Но Ахмад посчитал, что для охраны села пока хватит и двух десятков бойцов – сражаться с российской армией он не собирался. Его решение одобрили и старейшины: сюда, на вершины Кавказа, нисходили пророки, а святые места негоже обагрять кровью…

В тот день Ахмад выехал в районный центр, откуда приходили тревожные вести о боевых стычках в горах. Неизвестные в масках остановили его машину у леса. Они были в обычных камуфляжах. И лишь русская речь выдавала их принадлежность. Ахмада выволокли из машины, заломили руки за спину, потащили сквозь цветущие заросли боярышника. В низине, укрытой за кустами, допросили, пытаясь выяснить, где попрятались боевики, оставшиеся в живых после недавнего боя. Ахмад ответил, что знает только, куда делись мертвые – на кладбище, под высокими стелами, над которыми развевается черный флаг с полумесяцем.

– Над тобой не будет ни флага, ни полумесяца! – пообещал майор.

Ахмада заставили вырыть могилу, выстрелом в затылок уложили наземь, второпях закопали и скрылись. Вечерний туман, поднявшийся над речкой, окутал мрачную низину.

Эта речка издавна считалась гибельной – местные жители обходили ее стороной. Зато на берег частенько забегали одичавшие собаки. Они обнаружили захоронение, разворошили дерн и выгрызли размозженную голову, не тронув смердящую плоть…

Весть об исчезновении Ахмада разнеслась по селу. Возле штаба собрались односельчане – судили-рядили, куда пропал комендант. Никто не предполагал, что он может быть убит: у Ахмада не было кровников, он никому не причинил зла. Зато непоправимое зло нанесли русские: их самолеты не раз бомбили село, спалив треть дворов. Все единогласно решили, что именно они захватили ни в чем не повинного человека. На поиски старшего брата отправился Муса.

Районная комендатура располагалась в двухэтажном здании, окрашенном унылой охрой. Окна были завалены мешками с песком, между которыми зияли амбразуры. На крыше скучал пулеметчик, изредка поглядывая на крыльцо, где распростерлась старуха. Та громко причитала, царапая ногтями бетонные ступеньки:

– Клянусь Аллахом, мой сын не виноват – отпустите!

На ступеньках покуривал дежурный офицер, не обращая внимания на плачущую старуху, – вчера ее драгоценное чадо попыталось взорвать комендатуру, подогнав грузовик с боеприпасами. Взрыв удалось предотвратить, а злополучного шахида задержать.

Муса поинтересовался, нет ли среди узников Ахмада. Офицер просверлил стальным взглядом подошедшего чеченца: «Еще один ходатай?». Кивнул на старуху:

– Ахмада нет, зато есть Салман.

И в сердцах прикрикнул на плакальщицу:

– Замолчи, египетская сила!

Муса вернулся в село ни с чем. «Вададай, – упрекнула его мать, – такой джигит, а брата выручить не смог!» Он промолчал, но в душе понимал ее бесспорную правоту: помочь, кроме него, некому.

Однажды вечером в дом зашел Макшерип. Муса уже собирался спать, пристраивая в изголовье оружие:

– Чего тебе?

– Поговорить надо.

Они вышли во двор. Было прохладно. На темном небе мигающая звезда медленно текла к закату – над горами пролетал вертолет.

– Я вот что подумал, – Макшерип неспешно подбирал нужные слова. – Без хорошего выкупа Ахмада не освободить.

– Мой кошелек пуст.

– Зачем деньги? Возьмем заложников – тогда русские из-под земли достанут твоего брата и обменяют.

– Это так, но где взять заложников? Мы же не разбойники.

В вышине раздался легкий хлопок – вертолет подбитой птицей скользнул вниз. Яркая вспышка осветила горный зубец, а чуть позже прогремел взрыв. Муса с каменным лицом наблюдал за крушением:

– Передай людям: завтра утром поедем туда, посмотрим, что произошло.

Неяркое осеннее солнце ворочалось в облаках. Утренняя дымка тянулась к придорожным кустам. За окном мелькали невзрачные чеченские проселки. Неожиданно свернув с дороги, машина углубилась в лес, пробиваясь сквозь заросли боярышника, – блестящие капли посыпались на капот.