Танки на Москву

«В эту ночь при луне…»

Наступило воскресенье – срок выписки из небытия. Турин покинул госпиталь, сверкая бинтами. В казарме его дожидался старший лейтенант Глебов. Решили вечером сходить в шашлычную – отметить возвращение.

Шашлычная находилась недалеко от гарнизона – на перекрестке трех дорог. Это была невзрачная сараюха, некогда покрашенная в цвет веселого весеннего дождя, со временем приобретшая грустные тона поздней осени. Поодаль располагался блокпост – на пыльной обочине одиноко маячил бронетранспортер, охраняемый солдатиком. Блестя голодными глазами, он стыдливо отворачивался в сторону, когда слышал пьянящие запахи еды.

Офицеры устроились за угловым столиком. Хмурый хозяин, поседевший после гибели жены при первой бомбежке Грозного, принес две тарелки с кусками жареного мяса, а его юная дочь – пресные лепешки. Все это делалось неприветливо, с подчеркнутым отчуждением.

– Хадижат, включи музыку, – только и сказал хозяин.

Из потрепанного магнитофона, стоявшего на прилавке с посудой, донеслись дребезжащие звуки. Самодеятельные музыканты с ожесточением дергали расстроенные струны, как спусковые крючки. Казалось, они изо всех сил старались воспроизвести какофонию беспорядочной пальбы. В этом стальном бряцании чувствовался особый, неустрашимый настрой. Таким же металлическим оказался и голос певца, прокаленный хрипотцой. Он пел о жестоких русских, разрушивших его цветущий город, и призывал джигитов отомстить за погибших – сокрушить ненавистную Москву:

Поначалу офицеры не замечали воинственных созвучий: они так давно не видели нормальной пищи, что не до того было. Лишь немного утолив голод, Турин обратил внимание на музыку.

– Слышишь?

– Что? – насторожился Глебов.

– Как волки идут.

– Какие волки?

– Чеченские.

– Ты про песню, что ли? Не бери в голову – стращают.

Глебов прислушался к припеву, похожему на волчий вой:

– А может, и в самом деле идут.

Разомлев от еды, офицеры предались благостной ленце. Уже и бравурные мелодии с хвастливой восточной окраской показались им не столь угрожающими…

Их было четверо. Они вылезли у перекрестка из обшарпанной легковушки. Вожак выделялся густой шевелюрой и пронзительным орлиным взглядом. На нем была модная кожаная куртка, сверкавшая молниями и заклепками. Он держался гордо, с достоинством, как и положено горцам. Остальные, вооруженные до зубов, видимо, были его охранниками.

– Имам! – обрадовался хозяин, завидев гостей. – Спасибо, что заехал.

Имам сел за соседним столиком. Двое из его свиты расположились по бокам, положив автоматы на колени, третий, перегородив выход, направил ствол на безоружных офицеров. Глебов помрачнел:

– Вот и помирились… с волками.

Хозяин, угождая, суетился – на столе мигом образовались холмики помидоров, разрезанных пополам, пучки душистой зелени, яблоки рассветного налива. А вскоре эту красоту увенчало огромное блюдо с шашлыками, источавшими румяный дымок. Началось пиршество. Чеченцы вкушали яства неторопливо, изредка перебрасываясь словами. Они не удостоили офицеров, сидевших напротив, даже презрительным взглядом. Наконец Имам вытер руки о полотенце, поднесенное девушкой, и поднял глаза на соседей.

Они пристально смотрели друг на друга, пытаясь понять, какое неодолимое горе встало между ними, какую межу им теперь не перешагнуть. Турину почудилось, что это противостояние взглядов не закончится никогда. Неожиданно чеченец улыбнулся и о чем-то попросил охранника. Тот вышел, покопался в багажнике машины и вернулся с зачехленной гитарой. Хозяин поспешил выключить магнитофон.

Имам привычно настроил струны, и в наступившей тишине раздался его голос, отлитый, должно быть, в самой глубине сердца:

Это был старинный русский романс, который так нравился Турину. Дома он, бывало, напевал его под струнный перебор, когда собирались друзья. Как много с тех пор изменилось, а ведь прошло всего ничего! Наверное, даже любимая не узнает его, когда он откроет дверь, – с войны не возвращаются. Турин и сам не заметил, как забылся и нечаянно подхватил припев:

Последний аккорд заглушил визг тормозов – у перекрестка остановилась очередная легковушка. Боевики с гоготом ввалились в шашлычную, обнялись по-братски с певцом и его товарищами, потребовали вторично накрыть стол. Приземистый бородач, крест-накрест опоясанный патронташными лентами, сменил на выходе прежнего охранника.

– У них тут что, – подивился Глебов, – слет пионеров джихада?

– Кажется, нам пора закругляться, – Турин отсчитал деньги, встал.

– Сидеть! – скомандовал бородач, клацнув затвором.

На грубый окрик никто не обернулся, как будто теперь и впрямь полагалось вести себя иначе: кому-то всласть пировать, а кому-то уныло наблюдать со стороны, дожидаясь своей участи. К этому недоброму знаку добавился другой: из-за прилавка куда-то исчезла Хадижат.

Застолье оживилось. Расписной чайник пошел по кругу. Посыпались заздравные речи вперемешку с шутками. Имам взял в руки гитару, зазвенел струнами, отбивая суровый ритм:

Турин стиснул зубы: отчего свои воинственные песни чеченцы упорно исполняли по-русски? Пели бы на своем гортанном наречии, куда ни шло! Все получалось шиворот-навыворот. Выходила нелепица, с какой он впервые столкнулся на командном пункте. Туда то и дело поступали донесения: «Бой на Жуковского – одна машина подбита, есть раненые». Или: «Вышли на Лермонтова – плотный пулеметный огонь». Названия грозненских проспектов и площадей звучали, как путеводитель по русской литературе. Турину тогда показалось, что сражение идет не за ту или иную улицу, а за самого Жуковского, Пушкина, Лермонтова. Вот и сейчас, когда грозный гимн чеченскому мужеству и отваге был оглашен на его родном языке, подумалось, что сражение продолжается. И какая была в этом необходимость или святая правда?

Очевидно, бородачу захотелось разделить общую радость. Оставив пост, он налил себе и бухнулся на стул перед офицерами:

– Спокойной ночи, малыши! Хотите, расскажу вам нашу сказку перед сном?

– У нас, слава богу, свои сказки есть.

– Да и спать, кажись, еще рановато.

– Нет, слушайте. Может, что-то поймете. Ехал по дороге русский отряд. Солдаты спросили командира, куда его везти ночевать. Он сказал, что только не к какому-нибудь силачу. Отвезли к старому чеченцу. У того в колыбели заплакал ребенок. Командир стал ругать солдат. Те оправдываться: здесь только старик да ребенок. Командир отвечает, что ребенок – это и есть настоящий силач, потому что он никогда не будет выполнять его приказы. Понятно?

– Понятнее не бывает.

Вечер становился томным. Боевики разгулялись не на шутку. Начались пляски. Одни ходили по кругу, ударяя в такт ногами. Другие выбивали глухую дробь, исступленно колотя ладонями по прикладам, как по бубнам. Между плясками гремели песни, бренчали струны, стучали чашки. Так, приплясывая и напевая, направились к машинам, прихватив с собой офицеров.

Завязался спор: что делать с русскими – взять с собой или отпустить на все четыре стороны? Хозяин умолял не трогать, потому как завтра наверняка за ними приедут на танке и разнесут шашлычную вдребезги. Его назвали никудышным торговцем, коль отказывается от хорошего выкупа за военных. Спор разрешил Имам, сказав негромко, но властно:

– Это мои гости. Пусть уходят с добром.

Загудели моторы – боевики с веселым гомоном тронулись в путь. Проезжая мимо офицеров, бородач на прощанье вскинул руку, показав победную римскую букву:

– Виктория!

Тишина опустилась на перекресток. Турин с наслаждением закурил. Повеселевший Глебов потрепал товарища по плечу. Они двинулись к гарнизону. Над дорогой всходила луна. У блокпоста мертвым железом блестел бронетранспортер. Укрывшийся за ним солдатик проводил офицеров печальным взглядом. Его ждала долгая ночь, полная неожиданностей. Да мало ли что могло случиться в эту ночь при луне на чужой стороне…

Святой Пантелеймон

Светало. Небесная высота наполнялась тихим сиянием, становилась сквозной, беспредельной. Лучезарный свет попеременно зажигал горные зубцы, розовым оползнем скользил вниз, в темные ущелья. На противоположном склоне застыл полумрак. Его наискосок пересекали бледные огоньки, приближаясь к месту вчерашнего крушения.

Вертолет разбился в сумерках. Перед вылетом балагуристый летчик, постучав кулаком по борту, напророчил: «Ну что, провентилируем напоследок небушко, старичок?». Закоптелый вертолет, трудившийся еще на боевых афганских маршрутах, действительно выглядел развалюхой: черная краска, которой когда-то замазали опознавательные знаки, обветшала и шелушилась.

Это был последний рейс на Владикавказ, и потому желающих улететь оказалось с избытком. Среди пассажиров преобладали молодые офицеры, с нескрываемой радостью покидавшие мятежную Чечню. Две санитарки сопровождали раненого – он неподвижно лежал на носилках в хвостовой части, забывшись тяжелым сном.

Старший лейтенант Глебов прибыл на взлетную площадку с опозданием.

– Где ты пропадаешь? – упрекнула его Верочка, истомившись ожиданием. – Видишь, яблоку негде упасть!

– Ничего, ничего, – успокоил летчик, протискиваясь к штурвалу. – Места на небушке всем хватит. Правда, старичок?

Вертолет ответил согласным рокотом турбин. Через минуту взлетели, оставив в надвигающейся темноте зловещие пожары Грозного. На небесах и впрямь было как-то светлее и спокойнее. По салону разнесся водочный запах: нетерпеливые офицеры распечатали бутылку крепкого воинского братства. Захмелев, они пытались перекричать вертолетный грохот, безудержно хохотали.

В другой раз Глебов и сам повеселился бы от души, но сегодня пьяная сутолока раздражала. Видимо, почувствовав это, Верочка обняла его, поцеловала в небритую щеку:

– Все будет хорошо…

Они познакомились в госпитале. Глебов пришел навестить капитана Турина – того слегка зацепило осколком, когда под огнем выходил из окружения. Он быстро шел на поправку и уже владел поврежденной рукой, задумчиво перебирая гитарные струны печали:

Слушателей было двое: десантник – здоровенный детина, едва умещавшийся на больничной койке, – и безусый солдатик, который на деле оказался молодой женщиной – миниатюрной, как куколка. Зеленый камуфляж придавал ей какой-то русалочий вид, а широкий армейский ремень делал талию особенно утонченной.

– Что за Дюймовочка? – поинтересовался Глебов, как только женщина вышла из палаты.

– Это же Верочка, медсестра, – десантник осторожно поворошил перебинтованными ручищами. – Она, считай, вторую жизнь мне подарила – из боя на себе вынесла.

– Да ладно заливать! – усомнился Глебов. – Тебя и танком не сдвинуть.

– Не веришь – спроси сам.

Верочка вернулась с горячим чайником.

– Мы и не таких с того света вытаскивали, – подтвердила она. – Лучше не встречаться на войне. Давайте пить чай.

Позднее Глебов, полюбив ее, понял: Верочка всегда говорила «мы», таким незатейливым способом сберегая память о муже – военном враче, погибшем в Афганистане. Он как бы постоянно был рядом с ней, исподволь помогая. Однажды она обмолвилась, что находится под защитой его всесильной любви, чему было самое верное свидетельство – их девятилетний сын. Время от времени родители Верочки привозили сына во Владикавказ – повидаться с матерью. На очередную встречу Верочка решила взять с собой Глебова, чтобы окончательно в нем увериться.

Удар пришелся по фюзеляжу – содрогнувшись, подбитый вертолет потянулся книзу, волоча по воздуху тонкое крыло дыма. Зацепившись за горный зубец, подскочил, кособоко перевалил через него и рухнул на склон, вспоров ревущими винтами твердый грунт.

В невообразимой круговерти Глебов сумел удержаться на ногах и резко рванул боковую дверь, как только почувствовал, что железо обрело неподвижность. Подхватив Верочку за ремень, ринулся в распахнувшееся пространство – подальше от вертолета. Через несколько мгновений раздался взрыв – огненный смерч опалил затылок. Пробежав какое-то расстояние, Глебов толкнул Верочку наземь и накрыл ее своим телом, защищая от пламени.

В ушах стоял непроходимый гул – скрежет рушащегося металла, истошные крики горящих людей. Глебов откинулся на спину – вертолет полыхал, как жаркая поминальная свеча. Зажатый в кабине летчик на глазах темнел и скукоживался, оседая куда-то вниз. Вывалившиеся из салона офицеры корчились от боли, беспорядочно махали руками, тщетно стараясь сбить необъятное пламя. Подрагивая обожженными мышцами, они постепенно затихали.

Верочка плакала…

– Ты слышал, как кричал раненый?

– Нет, я думал о нас.

– Он кричал: «Спасите, у меня двое детей!».

– Да, он думал о своих детях.

Жар от догорающего вертолета мало-помалу отступал. Прохладная тишина возвращалась в земное лоно, и становилось слышно, как между камнями журчит ручей.

– Пойдем, – Глебов встал и протянул руку Верочке. – Быть может, кому-то еще можно помочь.

Они направились к вертолету. Первую жертву обнаружили неподалеку. Как видно, санитарка силилась сорвать с себя вспыхнувший камуфляж – обнаженная грудь обгорела наполовину, другая сторона розовела нежным девичьим соском. Опаленное лицо казалось чудовищным: широко раскрытый рот, обтянутый испекшимися губами, ощерился зубами. Другие жертвы представляли не менее страшную картину.

– Ожоги, несовместимые с жизнью, – вздохнула Верочка. – Все погибли.

– А мы вот спаслись, – пробормотал Глебов. – И теперь должны думать, как выбраться отсюда.

Неожиданно он вынул из нагрудного кармана удостоверение и швырнул в огненное жерло. Тисненый двуглавый орел, взмахнув державными крыльями, моментально обратился в прах.

– Что ты делаешь?

– Скоро сюда прибудут боевики. Если эти корочки попадут к ним, они меня сразу чик-чик. Такой у них приказ номер один. Такое у нас нынче время, несовместимое с жизнью.

Они уселись под кустом, чудом уцелевшим на пепелище. Глебов попросил Верочкины документы, стал их тщательно просматривать:

– Договоримся так. Что бы ни случилось, мы друг друга раньше не знали. Познакомились только что. Ты – обычная медсестра. Они тебя не тронут. Им самим врачебная помощь нужна позарез.

– А ты?

– Обо мне не беспокойся – постараюсь им наплести что-нибудь. Подожди, это что? – он протянул картонную иконку, завернутую в целлофан.

– Небесный покровитель медиков – подарок мужа.

– Надо бы сжечь: некоторые боевики терпеть не могут крестов, иконок и прочего православного добра.

– Ну уж нет! – взмолилась Верочка. – Это теперь наша последняя надежда.

– Хорошо, – грустно улыбнулся Глебов и вернул бумаги. – У самого рука не поднимается бросить в огонь.

Верочка взяла образок, сунула под куст:

– Пусть послужит весточкой от нас.

– Пустое! Вряд ли его найдут среди этой неразберихи.

– Почему же? Если веришь – все возможно.

Светало. Гористые окрестности наполнялись утренними звуками – зашептала, заколыхалась трава, запели птицы воскресшего мира. В этом жизнерадостном многоголосии Глебов различил отдаленное механическое завывание. Вскоре на склоне, окутанном полумраком, показался грузовик – бледные фары освещали путь к месту крушения. Послышалась чужая речь.

– Вот и они.

– Не положено! – отрезал начальник поисковой группы.

– Товарищ полковник, Иван Васильич, – не сдавался Турин. – У меня земляк летел этим рейсом – вместе с невестой.

– Хочешь опознать их трупы?

– А может, они живы?

– Дай-то бог, капитан, хотя маловероятно. Марш в вертушку!

Вылетели в полдень. Долго блуждали над угрюмыми отрогами, снижались, рискуя попасть под обстрел. Наконец в одном из квадратов обнаружили останки летательного аппарата. Сделав повторный круг, приземлились около.

Вертолет выгорел основательно. В покореженной кабине маячил силуэт летчика, который, уменьшившись вдвое, казался жутким карликом. Кое-где из-под пепельных обломков торчали обугленные кости, оплавленные фрагменты воинского обмундирования. Рядом валялись тела – истерзанные огнем, в горелых лохмотьях.

Капитан осмотрел всех.

– Ну что, нашел земляка с невестой? – посочувствовал Иван Васильевич.

– Нет.

– Ладно, – полковник повернулся к солдатам. – Пакуйте «двухсотых» в мешки.

Турин отошел в сторону, закурил. Птица летела по небу. Дымка клубилась над ущельем. Шумел внизу поток вечности.

Докурив, капитан бросил окурок под куст. Уже собрался уходить, как вдруг заметил в траве небольшой предмет. Поднял – это была картонная иконка, завернутая в целлофан. Точно такую же он видел у Верочки, когда лежал в госпитале.

– Странно, – недоумевал Турин. – Как она здесь очутилась?

Остальных находка тоже удивила.

– Чудеса, да и только! – озадачился Иван Васильевич. – Ничуть не оплавилась. Нужно занести в протокол осмотра. Кстати, кто там изображен? Турин взглянул на образок: облаченный в красный хитон святой держал в руках раскрытый ларец и тонкую ложечку, увенчанную крестиком. Он как будто приготовлялся дать лечебное снадобье, исцелить от слепого недуга, спасти. Слева направо от золотистого нимба вилась надпись: «Святой Пантелеймон»…

Навуходоносор

«При Навуходоносоре, царе вавилонском, Бог явил многие чудеса, в том числе спасение трех отроков в раскаленной печи, таким способом давая понять, что есть всевышняя десница, которая управляет судьбами людей».

Начальник караула закрыл книгу и вышел на воздух. Огненный закат догорал над Грозным. Вдали пламенели края кучевых облаков, оттеняя синюю густоту посредине. Трассирующие пули время от времени рикошетили о камни, стремительными искорками уносились ввысь. Все это напоминало громадную печь, в которой потрескивают горящие поленья.

Постояв у заката, начальник караула объявил:

– Сегодня пароль – «Навуходоносор».

– Как?

– На-ву-хо-до-но-сор.

Помощник хмыкнул, почесал затылок и отправился передавать по цепочке.

В темное время суток войска в Чечне пользовались двумя паролями. Первый начинал действовать поздним вечером и означал какое-нибудь число – к примеру, семерку. Заметив приближающуюся фигуру, часовой кричал:

– Стой! Тройка!

Идущий из тьмы отвечал:

– Четверка!

– Продолжить следование!

Часовой мог выкрикнуть любую цифру, но ответ должен был в сумме составлять семерку. Ближе к полуночи подобная арифметика уже считалась недостаточной, и придумывалось второе заветное словечко. Сегодня им стало имя вавилонского царя.

Рядовой Порохов заступил в караул больным: жар томил суставы, каруселью кружилась голова, жутко хотелось спать. Однако жаловаться на сонливость не стоило: сержант Рыло, прозванный так за приплюснутый нос и поросячьи глазки, опушенные бесцветными ресницами, в ответ только резанул бы: «А цеглой по башке не хочешь?».

Накрапывал дождь. Порохов переместился под дерево – крупные капли равномерно стучали по листьям, навевая сладкую дрему. Вечерняя тропа, уходившая на ту сторону, постепенно озарялась сиянием, и на ней выткался из света молодой чеченец – правый рукав его рубашки был наполовину пустым.

– Стой! – часовой наставил автомат и попробовал снять предохранитель, но пальцы, как заколдованные, безвольно скользили мимо.

– Ну что, будешь меня убивать? – голос юноши был мягким, почти голубиным. – Только скажи: за что? Жили, как братья, в великой державе, делились последним куском хлеба, а теперь стреляем друг в друга.

– Державы нет – вот некому и удерживать.

– Нет, нет, – ворковал чеченец. – У тебя теперь своя большая страна, у меня – своя, маленькая. Зачем она тебе?

– Да я что? Я хоть сейчас домой.

– Молодец, дай твою руку.

Чеченец протянул левую ладонь. Часовой чуть замешкался, пытаясь отозваться на непривычное рукопожатие. Под ногами хрустнула ветка.

– Стой! Стрелять буду! – очнулся Порохов.

– Дурко, что ли? – из сумеречного дождя вынырнул сержант Рыло.

– Забыл пароль?

– Да нет. Померещилось, будто опять однорукий приходил.

Иса был ранен при бомбежке Грозного. Его привезли в госпиталь, расположенный в полузатопленном подвале. Воздух в операционной гноился, керосиновая лампа коптила. Перебитая правая рука лежала на тележке – рядом с раненым. Ее осмотрели и передали медсестре:

– Больше не пригодится.

Придя в сознание, Иса подумал: ничего, он обязательно научится стрелять левой, чтобы за все отомстить – отомстить хотя бы за убитую девочку, которую принес в подвал старик, свихнувшийся от горя. Он умолял помочь, но врач, взглянув на изувеченное осколками тельце, отказался. Старик не уходил, считая, что целитель намеренно не желает воскрешать из мертвых, однако стоит только договориться о цене – и чудо произойдет.

Иса покинул госпиталь вовремя: дом разбомбили. Оставшиеся в подвале были погребены под обломками. Несколько дней оттуда доносились стоны…

Полевой командир, к которому пришел Иса, был из тейпа аллерой. К этому тейпу принадлежал и легендарный полковник Масхадов. «Грозный никогда не станет русским городом!» – призывал сражаться насмерть полковник. Ему верили: прошлую зиму он оборонял чеченскую столицу до конца, а этим летом снова поднял мятеж – взвилось в небо зеленое знамя, рассыпался по улицам свинцовый горох, замелькали в просветах черные гвардейцы джихада. А потом был Хасавюрт – дагестанский городок, где полковник Масхадов заключил победный мир с Россией. Иса гордился тем, что сам был из тейпа аллерой…

Полевой командир приказал ему:

– Иди к гарнизону – смотри, слушай, говори.

– Что говорить, Абу?

– Пусть русские быстрее уходят из Чечни.

Тропинка к гарнизону искрилась пылью. Желтая трава лежала вповалку. Деревья, оставшиеся на посту, умирали от жажды. Под деревьями, укрываясь от палящего солнца, томились солдаты. Иса попробовал заговорить с ними: мол, у каждого есть родной дом, где их ждут не дождутся. Но те лениво отмахнулись:

– Сами знаем.

Русские женщины обступили его – печальные, в запыленных платках: они приехали издалека – искать пропавших сыновей. Показали затертые фотографии – на новобранцах крылышками топорщились погоны.

– Вы не видели моего Андрея? Он исчез в новогоднюю ночь, когда началась война.

– А мой Лёша пропал в начале мая. Здесь говорят, он будто бы сбег, но я, милок, не верю.

Разглядывая служебные снимки, Иса вдруг вспомнил убитую девочку, ее изуродованное тельце. Сухо ответил матерям:

– Не знаю, не встречал.

В другой раз подошел капитан – исхудавший, с серым лицом, окаймленным бородой. Из-под рукава поблескивали бинты. Капитан поинтересовался, не слышал ли чего про вертолет, разбившийся в горах, куда делись люди, которые чудом спаслись. Иса пообещал разузнать и на следующий день передал капитану:

– Абу сказал: пусть готовят выкуп.

А сегодня его подозвал рыжий сержант, шепнул на ухо:

– Слушай, друже, купи пулемет.

Его поросячьи глазки пугливо бегали, нос розовел пятачком. Иса оценил сержанта презрительным взглядом:

– Сколько?

– Да пустяк – тыща зеленых.

– Ночью приходи – вон туда.

Дождь перестал. В вышине ветер разметал тучи, образовав неровную лунку. Туда закатился яркий лунный шар, высветив окрестность. Стало ясно, как днем.

За придорожным кустом, осыпанным мокрыми блестками, стояли двое. Один ворочался из стороны в сторону, горячо спорил. Другой застыл на месте, как каменный, вытянув вперед левую руку: