«Куда смеяться? или В поисках рофла»

За будкой виднелось целое облако сигаретного дыма, в котором вырисовывались силуэты высоких фигур. Подойдя поближе, Петя увидел пять высоких закабанелых одинадцатиклассников: трое из них были в спортивных костюмах, двое – в кожаных куртках и черных джинсах. Из-за расстегнутых курток были видны футболки с изображением голой женщины с вспоротым животом, а над ней – подвешенные за ноги высушенные трупы младенцев. Эта живописная картина отображала группу «Cannibal Corpse». У самого высокого и крепко сложенного из них на голове взъерошенные светлые волосы затягивал красный пояс по каратэ. На районе его звали «Дракон» за его стремление влезть в любую драку. Прославился он после известного случая: Где-то раздобыв учебную ( а может и нет) гранату и самую настоящую катану, Дракон отправился с этим арсеналом в соседний район искать первого встречного, чтобы устроить полный razdryzg. Взрыв гранаты даже попал в новостные сводки. Пригодилась ли ему катана, история умалчивает.

– Здорова, пацаны, че, давно курите? – решил вписаться Петя сходу.

– Пиздюк, иди уроки учи, пока зубы целы! – одернул его бритый под шесть парень в спортивном костюме. Это был Паша «Кислый». Он любил отнимать у пятиклашек деньги на школьные обеды и постоянно ходил с двумя молодцами-богатырями, которые если потребуется, вытрясут из субъекта денежные знаки.

– Ты малявок-то не обижай. – Петя уже было обиделся, но за него вступился Дракон – найди себе ровню по силе, Кислый, или че, до гроба будешь малявок грабить?

Все пятеро ухмыльнулись

– Ладно, ладно, Дракон, попутал слегонца – оторопел Кислый, и выражение его лица стало соответствовать прозвищу.

– Че, Петь, сигу выпрашиваешь? – Дракон отдает парню недокуренный бычок, смеясь – На, становись мужиком, пока не поздно. И запомни: мужик не может не пить и не курить, иначе он не мужик!

Кислый продолжает, прерванный гостем рассказ: «Ну и кароче, выхожу я из компов ( компьютерный клуб) и на меня эта мразь с ножом нападает и кричит: «Деньги, сука, отдал быстро назад мне! Или полосну!» Я, конечно, струхнул, но тут пацаны подбежали, и нож из рук у него выбили. Я ему въебал разок… А дальше мы его песок заставили жрать» – Кислый залился смехом с соратниками.

– Бросал бы лучше херней страдать. Говорю же добром не кончишь: либо зона тебя ждет, либо кто-нибудь еще тебя на перо посадит… – Дракон резко уперся указательным пальцем Кислому в живот.

– Паша, это… а можно с вами деньги собирать с щеглов? – попытал счастье Петя.

– На парашу сдрисни, Ефремов, не то сам щас в копеечку влетишь… – Процедил Кислый и исчез за углом будки с молодцами.

На этот раз Дракон не отреагировал, видимо хмель начал улетучиваться из организма, забирая с собой доброту, щедрость и пресловутое чувство справедливости, которым так славится русский национальный характер.

– Если хочешь проявить себя, пацан, покажи чуркам возле хоккейной коробки, кто тут хозяин – очнулся вдруг Дракон – а мне нужно идти разбираться с мудаками из третьего.

Петр стоял, вдыхая остатки сигаретного дыма, слушал, что ему говорит внутренний голос: «Парень, ты разделяешь бычок с самыми крутыми людьми на районе. Давай, докажи всем этим ублюдкам, вроде Кислого, что ты не лох и ссыкло…»

Петра угнетало положение дел, при котором его могли обобрать в своем же районе по праву сильного, он чувствовал себя не умеющим плавать, в холодном открытом океане, барахтающимся, словно беззащитный мышонок, служащий игрушкой для пираньи в аквариуме перед съедением. Рядом с этим чувством томилось легкое и приятное пламя трепета при виде разгуливающих по улицам банд. Но постепенно Кислый с подручными освобождали нишу держателей района по разным причинам: кто-то присаживался за разбой, кто-то погибал в драке или от передоза. Пустое место заполнило новое поколение, в числе которого был и возмужавший Петр. А место страха и трепета перед старшаками внутри Петра заняло чувство превосходства и особой миссии, которою он выполняет на районе. Когда они ограбили первого мальца в столовке, он ощутил всю привилегированность, и вытекающую из нее мощь хозяина жизни. Осознавая собственное влияние на жизни других, он раздумывал, как бы это все не растерять и кому бы передать бразды правления. Награбленное пацаны делили между собой, и получался солидный куш. Жизнь пошла в гору. Если на улице счастливец говорил всем «Это место для хозяев жизни!», то дома, проигрывая в схватках с отцом, он четко знал, чем слуга отличается от раба: Раб завистлив и пытается завладеть местом хозяина, слуга же предан хозяину и понимает, что у всего в этом мире есть свое место, в том числе и у него самого.

Петр вернулся домой и обнаружил на кухонном столе маленький комочек, завернутый в одеяльце и пеленки. Это был его годовалый племянник Сережа. Парень боялся его трогать т.к. считал очень хрупким и не умел обращаться с младенцами, в которых видел точно такие же дорогие вещи, за ущерб которым взрослые могли наказать. На кухню зашла мать и, увидев интересующегося подростка, сказала: «Возьми, подержи его, только аккуратно». Петр медленно взял малыша на руки, чувствуя, как в этом маленьком комочке пульсирует и медленно развивается жизнь. «Неужели я был таким же когда-то? И вот каким крутым стал благодаря отцу и пацанам…» – Думал Петр. Уже тогда он считал его частью своей неидеальной семьи. Увидев, как комочек жизни заплакал, ему вдруг стало его жалко: он вспомнил искаженные гримасой страдания лица мальцов, которых он обдирал до нитки. Один из них как-то спросил «За что?». И правда ведь не за что, одумался Петр. Теперь эта мысль грызла его время от времени, он даже стал все реже и реже собирать дань. Через 2 года мать Сережи умерла, и Таисия взяла его к себе на попечение, периодически прикладываясь к бутылке.

Дружба народов и при СССР дышала на ладан. А после распада навеке сплотимого и нерушимого союза национальные различия стали первым поводом для того, чтобы вцепиться друг другу в глотки. В процесс этот был вовлечен и Петр: Зимой он часто катался с друзьями на катке. Он не любил играть в хоккей с большинством, так как в самом конце нужно было убирать коробку от снега. В это время он, обычно, сваливал под шумок снегоуборочных лопат, делая вид, что играет в догонялки. И дома грел свой отмороженный красный нос. Но порой находится человек… который подобно кривой шляпке торчящего из пола гвоздя впивается в равнодушную ногу, порой оставляя след на всю жизнь. Бывает это легкий укол или кровоточащая рана. Зависит от осторожности индивида.

– Ефремов! – подкатил Тигран к троице друзей – ты уже какой раз увиливаешь от уборки катка?

Эго Пети зацепилось за слово «Увиливаешь». Увиливаю? В смысле я увиливаю? Я и не должен ни хера, чтобы увиливать. Он произнес эти слова вслух.

– Но ты же, как и все остальные катаешься тут. Все убираются и потом пользуются чистым катком. А ты что особенный какой-то? – с армянским акцентом недовольно высказал Тигран.

Поникнув головой, Петр хотел уж было пристыдиться этими вполне справедливыми словами, однако его маленький внутренний имеющий по русскому языку трояк патриот уловил акцент. Еще с самого детства он слышал армянский язык, который внушал ему страх перед неизвестным: казалось, немытые гости затевают что-то неладное, прикрывая свои коварные планы неизвестным языком, они могут говорить что угодно, даже оскорблять тебя, а ты и не поймешь… Глаза перевели взгляд с коньков на лицо и разглядели в нем армянские черты: Этот отвратительный большой нос, смуглый оттенок кожи, маленькие черные глаза; все это было так не похоже ни на него самого, ни на людей, обыденно его окружавших, и вызывало в нем глубочайшее непреодолимое отвращение, он сразу вспомнил обезьянок из зоопарка, которые выпрашивают у тебя банан. Человек, стоящий перед ним, в его глазах лишь отдаленно напоминал такового. С человеком можно договориться, каким бы он не был, но с животным договориться нельзя, оно просто не понимает цивилизованной человеческой речи, оно только и может приехать в твою страну и издавать странные звуки именуемые языком, скрывая тем самым аналогичное отвращение и неуважение к человеку и его.

– Ну, так что, Ефремов? – не унимался Тигран.

Петр увидел, как за супостатом наблюдает целая орда таких же. Оглянувшись за спину, он почувствовал, что русских на коробке не меньше. Поднимая груз последствий и преодолевая страх расправы со стороны ига, он громко, в надежде быть услышанным белым братством, сказал: «Я живу в России, и какой-то чурка мне не указ, так что свободен!»

Глаза Тиграна налились кровью, и через минуту снег уже ожидал синего цвета, дабы сильнее походить на флаг прекрасной России для русских. Петр утирал окровавленный нос, пытаясь маневрировать возле противника. Их окружила небольшая лужа людей интернационального разлива. Та редкая вещь, еще способная показать нечто общее между армянином и русским на постсоветском пространстве – первобытное месиво одного человека с другим в попытке его уничтожить.

Петр пнул Тиграна между ног тяжелым коньком, но тот продолжал напирать, будто удара и не было. Пятясь от недруга, он оглядывал собравшийся каток, ему казалось, все кричат то ли «Power! Power!», то ли «Петя! Петя!», поднимая вверх кулаки. Это воодушевило его, и он ударил Тиграна прямо в нос, сразу получив в ответ. Не успев оправиться от удара, он уже валялся на земле под тяжелым весом басурмана, гнев и страх сковали его, и он плевался как мог, не понимая, почему подмога так и не приходит, где же они, мои кровные кореша? Повернув голову направо, он увидел, как русская часть толпы по-прежнему что-то кричит, но никто не осмеливается вызволить его из беды.

Через минуту героических барахтаний бойцов разняли родители. Как только бойня прекратилась, толпа начала редеть как ряды зубов у хоккеиста к тридцати.

Петр еще больше разочаровался в дружбе, и разборки не вызывали у него былого азарта. Он стал меньше уделять времени пацанам со двора. Им было все сложнее уговорить его даже выйти покурить, иногда все же удавалось.

– Петро, че с тобой? – спрашивал его один друг – чего не выходишь, случилось чего?

– Да нет, просто чет устал, настроения нет – нехотя ответил тот.

– Э, слышь, малой, сюда иди – свиснул он проходящему мимо – есть че по карманам?

– Нет… – неуверенно произнес парень.

– А если найду – молодец резко мотнул головой наискось.

– Бля харэ уже хуйней заниматься пацаны – вмешался вдруг Петр – ему может дома жрать нечего, а мы еще у него последний хлеб отбираем.

– Ты чего, Петь, еще дадут дома, мне-то какое дело?

– Отъебись от него, я сказал – он легонько толкнул друга в плечо.

– Слышь, голову-то не теряй! – сказал друг и начал напирать на Петра – ты либо с нами, либо против нас – выбирай.

– Да пошли вы нахуй все, мудаки душные! – повысил голос Петр и хотел развернуться уйти, но друг накинулся на него сзади. Они повалились на землю и начали колотить друг друга кулаками. Друг начал душить Петра, лежа на нем, после чего ему прилетело попавшейся под руку бутылкой. Дружба разлетелась на осколки вместе с бутылкой при столкновении с головой.

После этого Петр не выходил на улицу целый год, редко общался с оставшимися друзьями, которых раньше считал слабаками. В целом он стал представлять себе дружбу как нечто ненужное, важнее семьи ничего в этой жизни нет: там тебя постоянно поддержат и никогда не отпустят, всегда поймут и простят, что бы ты ни сотворил.

Однажды парень открыл для себя еще одну особенность мира взрослых. Петр покупал сигареты у бабушек, продающих товар поштучно. Взял сигарету, хотел закурить, но внезапно почувствовал чью-то руку на левом плече. Обернувшись, он увидел отца.

– Ну, закуривай – с интересом сказал мужчина.

Петя остолбенел, пытаясь скрыть страх и недоумение.

– Спичек дать? – с иронией сказал отец.

Подросток, наконец, закурил и они с отцом зашли во двор. Обычный двор: Лес белых берез, распустивших зеленеющие листья целыми ветвями, с вкраплением детских площадок, разукрашенных всеми цветами радуги. Летом здесь можно спокойно на свежем воздухе подышать сигаретным дымом, что и собрались делать отец с сыном, сев на лавочку.

– А ты откуда? – резко с подозрением спросил сын.

– В магазине водку брал. Да еще там черножопых встретил: они там по-своему балакали чего-то. Опять про нас наговаривают, наверное – досадливо сказал отец.

Петр вспомнил наставление дракона «будущему поколению держателей района».

– Матери только не говори про водку и про курево свое тоже – отец подмигнул.

Такие вот встречи, повторяясь раз за разом, то на улице то дома, разжигали в Пете надежду, что и он с возрастом станет таким же свободным и крутым как отец.

– Че-за синяк у тебя? – заметил мужчина.

Петя никогда не раскрывал особенностей своей «пацанской» жизни: Что с первого по четвертый класс у него продолжали отбирать деньги, что с пятого по девятый он начал этим заниматься, что с ребятами из соседнего двора он участвует в драках, что недавно он попробовал новый способ уйти от реальности, а именно – спайс, который ему, правда, не пришелся по вкусу из-за слишком сильного отрыва от собственного «я» и от реальности вообще. Но больше всех убегать от реальности научил его именно отец, как ни парадоксально. Позднее Петр поймет, что лучше водки для него проводника в другие миры не найти: и безопаснее и дешевле.

– Да так упал – отмазался парень.

– Знаю я все… бейся до конца, но если понадобится помощь, батя всегда рядом – отец похлопал сына по плечу, вставая с лавочки – Ладно, я на Восточку ( название остановки и по совместительству места сборища маргинальных элементов разного калибра), с пацанами надо встретиться.

Петр смотрел в спину уходящему отцу и думал: «Своих друзей он тоже называет пацанами… значит он где-то в глубине души такой же, как и мы пацан…»

Подобные мысли делали в глазах подростка «вечно молодого» пьяницу героем. Однако настал момент, когда герой переступил черту. Случилось это во время очередной ссоры между родителями Петра, когда он стал свидетелем избиения собственной матери. В 18 лет он уже мог постоять за себя и решил влезть в ссору.

– Батя, успокойся! – Петр оттащил его от женщины.

– Че, совсем охуел!? – отец со всего маху ударил парня кулаком в лицо.

Не смотря на беззвучный плачь сына отец продолжил бить жену.

– Не бей нас, пожалуйста! – простонал парень.

– «Пожалуйста»!? Да я для вас все делаю. Еле успеваю вас обеспечить. А тут еще этого мелкого выродка она сюда вписала – он имел в виду уже подросшего Сережу – Сколько еще ртов мне кормить!? – Гневно кричал мужчина, опрокидывая кухонный стол с посудой и поднимая тем самым грохот на всю квартиру.

– Да ты давно уже на пенсии сидишь. Че ты мелешь, дурак? – возразила мать, оправившись от побоев и вступившись за сына – работаю здесь только я! Или ты что-ли бутылки по вечерам после работы собираешь? Ты только в тихушку бухать бегаешь к дружкам своим, пока я здесь спину гну!

– Ах ты паскуда! – отец попытался наброситься на жену, но сын его оттолкнул и получил за это удар ногой в живот.

– Еще раз руку на меня поднимешь – пиздец тебе! – пригрозил мужчина и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

Пока Петр лежал избитый на полу, в его голове мелькнула мысль: «Я мог бы вышвырнуть его из дома… но он же мой родной отец….так нельзя! Просто не думай, не думай об этом, не думай не думай не думай….»

Через три года отец умер внезапно для всей семьи и как бы то ни было, его все оплакивают, ведь в жизни с ним были и светлые моменты. Мать внезапно начала проклинать отца, будто они и не жили вместе все эти годы. И нередко в процессе проклинаний Петр заступался за отца.

Сверх того судьба и алкоголь, к которому Петр все более и более пристрастился, внесли свою лепту. Возвращаясь домой с очередной пьянки, он попал в аварию. На дороге его сбила машина, раздробив ногу. Последнее, что он помнил с места аварии, это торчащие из порванной штанины кости. Его экстренно доставили в больницу и ускоренно прооперировали.

– ААААА – действие алкоголя прошло, и он готов был убить врачей просто за то, что ему адски больно – сделайте что-нибудь!

Врач ввел анастезию третий раз подряд.

– Если на этот раз тебя не вырубит, терпи. Более трех раз вводить опасно для организма! – сказал хирург, орудующий в ноге.

Еле выдержав адские муки, Петр готовился пережить присоединение к ноге аппарата Елизарова: Стальные брусья, обвивающие ногу и сцепленные металлическими спицами, которые протыкают ее насквозь. Его ставят для правильного сращивания костей. Оглядываясь на операционную, затем на свою ногу, он будто бы перенесся в один из своих любимых фильмов «Восставший из ада», где на крючьях висели куски кровавой плоти, муки грешников были слышны через стену. Глаза не обманывали его – он в простой операционной в окружении врачей, но внутреннее беспокойство подсказывало, что он в уже в аду.

– Неееет! Отпустите меня, черти! – кричал он как резанный.

– Держите его крепче! – черти были настырны.

Петр вырубился сразу, как увидел, что хирург собирается сверлить ногу.

И вот уже кореша подбадривали его за барной стойкой, угощая пивом. Это были байкеры в джинсе прямиком из 60-х. Иэн Гиллан пел из колонки что-то про братство и план.

– А где это мы? – озирался Петр. Холод операционной сменился теплой атмосферой в меру шумного заведения.

– Ты серьезно не узнаешь? – бородатый байкер справа подбил его локтем – Мы в раю, чувак!

Бармен в красной водолазке и кожаном жилете из бутылки в виде черепа налил ему в стакан желтую жидкость и, поправив свои длинные волосы, изрек:

– Петр, давно не виделись, не повезло тебе, конечно, но ничего жить будешь.

– Ты кто? – вылупил на него глаза Петр.

– Я тот чувак с отцовских икон.

– Иисус?! – он выплеснул содержимое только что выпитого стакана ему прямо в лицо.

– Конечно! – вытирая усы и бороду, он ответил – лохмотья я сменил на что-то более подходящее… этому месту. Ты ж не предатель, а Петь?

– Я? Да я могила! – Петр ощутил выступающий на лбу пот. Страшно солгать бармену, хотя возможно это из-за жары, ведь за салунными дверьми виднелась пустыня. Последний раз, когда он видел нечто подобное, начиналась настоящая бойня, летели головы, и лилась кровь, а бармен обращался в мерзкого упыря… Спас от напасти его тогда импровизированный крест.

– Но! Довольно жертв на сегодня, не для тебя одного страдал. Я знаю, что не предашь, просто проверял. Есть к тебе дело – Иисус наклонил голову и за спиной выступил неоновый крест, вмещающий надпись: «Иисус бодрячком».

– Но почему именно я?! – Петр отхлебнул еще святой воды.

– Ага, и хлебушком, хлебушком закуси, хорошо пойдет – спаситель пододвинул тарелку ближе – А почему ты? Да почему ты? Я ко всем прихожу.

– Правда?

– Ну да – подмигнул бармен – Только не говори ни с кем об этом. Это дело личное все-таки, а то план испоганишь весь.

– Какой план? – занюхал Петр хлебушком.

– Ну, Провидение, все дела – Иисус указал пальцем в потолок – Тем более всяким фарисеям не растрепи! Они не поймут, да и гляди… того.

– Что? – удивленный Петр румянцем своих щек и наивностью взгляда походил на младенца с картины Боттичелли.

– Камнями забросают! Так вот дело: Передай отцу моему, что пора бы мне уже самому жить, да и всем нам тоже, понимаешь?

– Не понимаю, нихера! Почему я-то? – Петр ожидал подвоха, оглядывая бар, увешанный цветными гирляндами. Вдруг байкеры вокруг замолкли, а бармен достал из под стойки флуоресцентный светлый нимб и водрузил над головой Петра.

– Да потому что ты человек! – Иисус старался выровнять нимб – Ладно, тебя вон откачивают уже, проповеди я тебе читать не буду, сам поймешь шутку потом. Ладно, если надумаешь зайти, бар этот называется «Вечеря у Киприана», номер 333.

«Ну и бред» – с этой фразой Петр очнулся и ощутил в ноге железные спицы аппарата. Потом бросился звонить матери. Он звонил и звонил, но никто не отвечал. «Дяде Вове надо набрать» – подумал он.

– Алло – ответил мужчина на том конце провода.

– Алло, дядь Вова, это племянник ваш, Петя

– Не знаю такого – буркнул мужской голос и бросил трубку.

– Да пошел ты! – выругался Петр вслух.

Он решил позвонить деду, но и он не брал трубку.

– Да что они все подохли что-ли?! – разразился гневом пациент.

И когда он в 21 раз позвонил домой, ему ответили, наконец.

– Да – протянул детский голосок.

– Алло, Сережа? – кричал в трубку Петр.

– Да, а ты где? – ребенок ничего не понимал.

– Я в аварию попал и меня увезли в больницу, дай матери телефон – объяснил Петр.

А она пьяная… и спит сейчас – испуганно сказал мальчик.

– Блин… Ладно скажи, когда проснется, чтобы сюда позвонила – разочарованно бросил Петр.

– Хорошо.

Бросив трубку, Петр заметил, как одиноко и холодно стало в палате. Он понимал, что не нужен абсолютно никому, а единственная мать предательски ушла в запой, вместо того, чтобы прийти и поддержать.

Но всю подлость матери он познал, когда окончательно понял, что с этого момента в этом доме все самое лучшее будет доставаться маленькому гостю извне Сереже, как это обычно бывает.

– Мне ребенка растить надо! – оправдывала она свое отношение к Петру – а тебе уже почти тридцатник!

Петр же, слушая это все, еще и сам ощущал себя не выросшим ребенком, ему хотелось больше внимания и заботы со стороны матери, которая уделяет чужаку такое внимание, какое ему самому в детстве и не снилось. Содрогаясь, он каждой клеточкой души ощущал, как детство, которое освещал своей крутостью отец, уходит в прошлое, как все большее влияние обретает тот, кто здесь даже не родился. На его плечи мать возлагала все больше ответственности, и бремя это угнетающе довлело над ним все сильнее и сильнее, что казалось ему не справедливым: Почему старший должен работать больше младшего? Тем более, больше чужака, который палец о палец не ударил в этом доме? Отец бы такого не допустил никогда, при нем все было на своих местах, был порядок, и при этом была свобода. Сейчас же ни того, ни другого.

И возненавидел Петр племянника всеми фибрами души. «Отец был прав!», «На моем месте он бы его уже давно отсюда выпнул!» и прочие высказывания Сережа мог услышать о себе по утрам, когда все думали, что он спит.

В 24 года Петр осознал всю прелесть мира взрослых, ощутил всю полноту власти данной ему… правом сильного. Когда сопротивление петровой воли со стороны Сережи не понравилось самодержцу, его еще больше осенило, что все домашние порядки из его детства были правильными. «Ведь они не могут быть неправильными, если они по нраву мне» – Думал он. Праведный гнев Петра, обрушаясь на Сережу, проявлялся в первую очередь в деталях, с нарушениями уставных порядков Таисии Ивановны: ходишь без тапок – получил по репе, двойка в дневнике – оголяй зад, пришел домой не вовремя – палкой его, палкой! Со временем же до Петра дошло, что карать можно, и не думая о причинах, особенно когда хочется, ведь дети не знают что является правилом, а что – нет.

Постепенно Петр начал все более и более практиковать новый метод решения всех насущных проблем: «Нажраться до беспамятства». Спонсором этого метода вынуждена была мать. Однако узнав о возможном получении наследства от умирающего дедушки Петра, она приняла все усилия для того, чтобы сын получил наследство, на которое он впоследствии купил себе квартиру и машину. Также мать пристроила сына на работу охранником, где благодаря субординации он стал больше следить за собой и меньше пить. Со временем работа приучила уже 30-тилетнего Петра к порядку, хоть и формально, лучше, чем отец. И теперь перед ним стоял экзистенциальный вопрос: «Чем занять себя на выходных после протрезвления?»