«Куда смеяться? или В поисках рофла»

– Кажется, ты стала забывать, что мы хотели ребенка родить и поднять на ноги – твердил он каждую пятницу.

– Я… помню… – слезы копились в карих глазах и стекали по морщинистым и скуластым щекам, смешиваясь с бежевой помадой на маленьких губах.

Уйдя на заслуженный отпуск в 2000 году, Дарья Владимировна родила дочь и назвала ее Еленой. Сытые нулевые постепенно сделали жизнь более спокойной и размеренной. Преступность поумерила свой аппетит. Теперь возвращаясь домой каждый вечер, Дарья Владимировна отбрасывала свое отчество с полной формой имени и называлась ласково «Мамочка». Часто всей семье отец устраивал вечерние просмотры своих любимых фильмов, мама же тяготела к прогулкам по интересным местам вроде музеев и парков. В целом родители любили свою дочь, в разные периоды по-разному. В семье также ценили и музыку. Дарья мечтала слушать «ABBу» каждые выходные на музыкальном проигрывателе. Маленькая Лена тоже тянулась к таинственному языку, на котором говорили динамики.

В один прекрасный день, за год до Дарьиной пенсии, в отделение поступил 14-ти летний мальчик.

– Ну, что на этот раз? – усталым голосом вздыхая, спросила уже полиционерша.

Мужчины в форме, окружавшие ее, не знали, с чего начать. Стояла неловкая и напряженная тишина.

– Вот, его дело – один из коллег отводя взгляд, сунул папку с протоколом допроса ей в руки.

Согласно протоколу допроса: «Подозреваемый признался в особо тяжком преступлении, т.е. половом сношении с применением насилия и с использованием беспомощного состояния потерпевшей».

Она пристально посмотрела на мальчика, сидевшего напротив: «Зенки не отражали какой-либо страх, безумие или раскаяние. Он глядел так, будто совершил детскую шалость» – все это Дарья уловила, переводя с юридического на человеческий результаты протокола. На выходе оказалось одно слово «Изнасилование».

– Сколько жертве? – резко спросила она коллег.

– Младшая сестра… госпитализирована – с сожалением выдавил один из мужчин.

Дарья еще раз окинула взглядом маленькое исчадие ада и увидела легкую ухмылку на его лице, он играл в гляделки.

– Выруби-ка камеры – спокойной сказала опытная мать, схватив сорванца за руку.

– Дашь! Не надо! – крикнули ей вслед.

Она увела мальчишку в соседнюю комнату и посадила за железный серый стол, отражающий на своей поверхности свет ламп.

– Зачем ты это сделал? – мертвецки спокойно произнесла она.

– Я… просто хотел поиграть и потом мне вдруг стало так тепло и хорошо… – несколько испугано, но с не меньшим интересом рассказывал малолетний насильник.

– Собственную сестру, сука! – она резко ударила резиновой полицейской дубинкой по столу.

Трое коллег ворвались в комнату и оттащили ее, как только она замахнулась дубинкой на мальца. На все отделение раздались резкие протяжные крики, затем всхлипывающий плачь. Она угомонилась лишь через час чистого времени.

– Его родители уже едут! – шепнул коллега.

– Выпусти меня, не хочу и в глаза смотреть этим зажравшимся… – она не договорила и вышла.

На улице, Даша, вытирая слезы, закурила сигарету и после каждой затяжки выпускала изо рта вместе с дымом отвращение к миру, накопившееся за годы работы. «Это могло случиться и с Леной…» – от одной только этой мысли коробило. До этого момента она и представить не могла какой темной бездной может быть человек уже с малых лет и поняла, что о людях она не черта не знает, в частности о мужчинах, и что 90-е еще не закончились, они просто притаились и ждут… ждут, когда она расслабится…

После этого инцидента в доме Осиповых сомкнулся железный занавес. Без ведома начальницы дочь не могла ступить и шагу. Ссоры с мужем участились, но так как он слишком любил жену, то заканчивались они не в пользу наглого членоносца. Во время всех этих конфликтов Лена сбегала в телереальность и смотрела что-нибудь смешное: к ее услугам была семья Букиных, которые настолько искажали семейные неурядицы, что сильно упрощало отношения к их реальным прототипам, «Уральские пельмени» подкупали стебом над повседневными мелочами.

Постепенно фигура отца полностью затмилась фигурой матери в глазах ребенка. Лена ощущала на себе проявления материнской власти в каждом слове, в каждой её просьбе, вследствие чего выработала в себе стремление избегать любой власти, ведь мать засела глубоко в ней и давала о себе знать даже вдали от дома в окружении подруг. В каждом взгляде мамы Лене теперь мерещилось необоснованное осуждение за нарушение какого-нибудь запрета, который так и хотелось нарушить из принципа, чтобы доказать собственное существование, хоть как-то обособленное от этого посредственного мира. Поэтому ссоры участились и между мамой с дочкой.

И вот Лене уже 15, из-за проблем со зрением пришлось носить очки. Она стала ездить к бабушке по указанию мамы. Отца практически не видела. Каждый раз во время ссоры с матерью на почве свободы передвижения Лена получала дневную норму тумаков и оскорблений.

– Ты меня поняла? – зло кричала мать.

– Почему ты стала такой? Не понимаю, что плохого в прогулках вечером, мы же с подружками? – вопрошала безрезультатно дочь.

Мать долго думала, что ответить: боролись рациональное желание доступно объяснить дочери опасность таких прогулок и иррациональный страх с вытекающим из него желанием безмолвно все запретить. Как всегда победило второе.

– Ни куда не пойдешь!

Ну, а с папой-то почему видеться не даешь? – рассудила Лена.

Лицо Дарьи налилось красным и она бросила в дочь подвернувшуюся под руку тарелку (промахнулась).

«Больная…» – подумала Лена и закрылась в своей комнате.

За свои выходки Дарья никогда не извинялась, а лишь отправляла дочь к бабушке, совершенно не подозревая, что подвергает ту еще большей опасности. Дед, напившись, нередко нападал на внучку и бабушку с подручными средствами на подобии ножа или скалки, бил кулаками по лицу. Лена могла рассказать отцу, но боялась из-за резкого его характера. «Они могут и поубивать друг друга, да и что мама скажет?» – риторическим вопросом обычно попытки что-либо предпринять и заканчивались. Поэтому Лена с восторгом восприняла очередной подарок на день рождения. MP3-плеер, который создавал вокруг чутких ушей новый мир, пополняя картотеку новыми голосами и чувствами, помогал Лене переносить не лучшие моменты жизни. Эстетически привлекательный английский, на котором в основном и пели исполнители, сподвигнул девочку заучивать строчки и перепевать их, где бы она ни была.

Иногда Лена смотрела телевизор вместе с Папой, который вечно разговаривал с ящиком:

– Да вы че охуели что-ли? – говорил он. Или – Ну? Что сегодня новенького ты мне расскажешь?

Он развлекал Лену сильнее Букиных и Пельменей вместе взятых. В нем было что-то… естественное. В поисках чего-то подобного она бороздила интернет-пространство и наткнулась на уже популярный сериал «Офис», высмеивающий жизнь офисного планктона. Наблюдая за героями на экране, она испытала знакомое и в то же время невиданное доселе чувство. Ей было стыдно. Одной. Среди вещей в квартире. Стыдно за Стива Карелла, не за себя. Его кривляния, нелепая гримаса замешательства, которое он пытается скрыть еще более неловкими действиями, бегающие глаза в застывшем лице. Это не было смешно, но почему-то притягивало. Интернет подтвердил чуть позже, что Лена испытала ничто иное как кринж. Интернет же и выдал ей определение кринжа – чувство стыда за чьи-либо действия ( с англ. Cringe – съеживаться). Именно так. Лена чуть слегка съеживалась при виде офисных работников из сериала, но что здесь притягательного? Просто она видела в их неловкой суматохе частичку себя, а в себе – их. Они позволяли себе сделать то, чего она никогда не смогла бы, а если и смогла бы, то совершенно того не желая – опозориться. И это вызывало у нее нечто вроде… уважения. Более того – хотелось все больше и больше походить на них.

Правда и «Счастливы вместе» после этого смотрелись иначе: Закадровый смех позволял получить двойное удовольствие. Ты смеешься либо от шутки, предусмотренной автором, либо забавляет нелепость и тупость самой этой шутки. Лена не могла определиться, чей образ ей импонирует больше всего: Даши Букиной, которая чаще всего побеждает тупого мужа или же серой мышки Пэм с ее умилительной застенчивостью и беззаботной наивностью, которой так не хватает теперь ей, Лене, когда над ней издевались одноклассники. Нужно было дать отпор, но сама внешность очкастой зубрилы с косичками делала поражение неизбежным, поэтому образ Пэм взывал к сочувствию у женской половины класса, что хоть и не часто, но приводило к победе. Девочки заступались за Лену как могли, присоединялись даже некоторые мальчики. Иногда, играя образ Пэм, Лена ощущала сопровождение скрытой камеры за собой, поэтому старалась выдержать иронию в такт.

После смерти деда Лена искренне радовалась, но не долго: вскоре этот говенный мир покинул и отец. И мать, и дочь скорбели по-своему. Смотря на пьющую по пятницам маму, Лена в свои 17 задумалась: «Может тоже попробовать?» На следующий же день она нажралась вусмерть дешевого вина с подругами. Вкусив запретный плод алкоголя, она ощутила приятный терпкий со сладостным послевкусием на языке смак, тело, словно, медленно погружалось под теплые воды, где можно было отдать его под контроль бурной стихии. Она желала бесконечно держать в своей груди этот святой и страшный аромат, который, будто согревал ее в смертельном холоде отчужденного мира, снимал с нее все тяготы и заботы и без того маленькой и незначительной жизни. Пик сладостного забвения уносил на ангельских крыльях в прекрасное далеко во время музыки, угасание сознания казалось после этого внезапным… На утро после пьянок она смотрела в зеркало и увидев свое багровое лицо, пыталась скрыть следы вчерашнего Дионисова гостеприимства различными кремами.

Лена быстро росла, и на нее начали засматриваться парни. Они видели перед собой девушку, распустившую до плеч светлые кудрявые, темнеющие у корней, волосы. Заостряли свое внимание на пышной груди, выдававшей в ней уже практически взрослую женщину. Ей это нравилось и дабы придать остроты образу она начала курить, скрывая это от матери. Затем заболела ветрянкой, что подействовало на организм чудесным образом: она располнела, из принцессы превратилась в жабу. Теперь масса распределилась по бедрам и области между шеей и грудью. Мальчикам теперь уже бросались глаза хомячьи щечки, большой нос как у свинки и широкий лоб. «Стареешь, подруга» – прокомментировали ситуацию подружки. Она стала замечать, что именно привлекало парней в ней. На тот момент она уже начиталась современных аналогов рыцарских романов – любовных фанфиков. И реальность ей пришлась не по душе, выход был очевиден – Лос-Анджелес из песен Ланы Дель Рэй. Подобное звуковое сопровождение служило прекрасным саундтреком к ее жизни.

Еще одним кирпичиком в женской стене, послужил внезапный диалог с мамой:

– Лена, послушай. Ты уже взрослый человек, но опыта жизни с мужчинами у тебя нет. Твой отец был хорошим человеком, правда, но, видишь ли… – Рубикон был уже подвыпившей Дарьей перейден – не все такие. Люди очень не предсказуемы. 4 года назад я поняла, что очень сильно боюсь потерять тебя. Я много говна повидала на работе, ты знаешь. Но на этот раз…

Она, не выдержав, начала ронять на пол тяжелые и горькие слезы. Лена крепко обняла ее.

– Что случилось, мам? – взволнованно спросила она.

– … 14-ти летний парнишка изнасиловал сестру…. Маленькую девочку, понимаешь? – эти слова мама будто вдавливала в дочь.

Лена обняла мать еще сильнее и поникла головой. Услышанное нужно было как-то переварить, но взгляд замер в одной точке, тело словно прекратило все свои внутренние процессы.

Мысли об изнасиловании день и ночь терзали на протяжении трех суток. Лишь зеленый змей смог разомкнуть порочный круг. В школе девушка старалась держаться теперь только подруг или хотя бы просто женских коллективов. Одноклассники окончательно перестали ее привлекать. Особенно после того как она услышала их разговор о других девушках: «Не, ну ты видел какая жопа? А буфера какие? У меня аж привстал» – что-то в этом роде. Любые предлоги встречаться она пресекала на корню безотносительно того вежлив ли парень или нет. Тайны человеческой природы шокировали ее. Свое тело она пыталась скрыть под покровом темных одеяний с длинными рукавами и мешковатостью. Еще один слой защиты – шутить над всем этим с подругами, чтобы хоть как-то разгрузить напряженное воображение, но рассудок не позволял этого, поэтому она просто стала отрицать ценность каких-либо отношений, если те не носят хотя бы оттенок иронии.

Однажды подруга предъявила ей на этой почве:

– Ты куда пропала? Может, хватит меня игнорить?

Лена посмотрела на некогда веселящую подругу, с которой раньше она беззаботно смеялась над противными училками и душными парнями и которая теперь сама исторгает духоту, так отталкивающую… Последняя частичка обиды за отвращение к ней растворилась в Лене среди абсолютного безразличия и она ответила:

– Извини, что задела твою тонкую душевную организацию.

Обескураженное лицо подруги вмиг покраснело, затем она крикнула: «Пошла ты!» и ушла прочь.

– Можно было и не бомбить – подумала Лена, позируя воображаемой камере, и вновь вернулась в интернет.

Там она стала все чаще натыкаться на феминистические паблики, изобилующие различной информацией о женской доле в истории человечества. Поэтому постепенно Лена примиряла на себя образ Даши Букиной, более подходившей по воззрениям на мир. Отношение к миру стало все более и более систематизироваться в голове Лены, и она осознала себя сторонницей радикального феминизма, согласно которому любой, без исключения, мужчина является угнетателем и адептом господствующего порядка – патриархата. Общество, по мнению радикальных феминисток, должно быть изменено путем устранения мужского доминирования в социальной и экономической сфере. Стремлением к равенству это, конечно, не назовешь, но им в руки хотя бы винтовки никто не дает, и от дел кухонных они отрекаются, поэтому злоупотребление печами в профилактических целях обществу не грозит. На закате десятых в принципе интернет был наводнен тысячами различных пабликов и youtube-каналов, социально и политически ангажированными с разных сторон: феминистки разных сортов, марксисты, фашисты, консерваторы, либералы, либертарианцы, анархисты, центристы, инцелы, любители пони, аниме, кино, книг, игр, разных направлений в искусстве и науке или просто паблики с мемами для комфортного деградадирования. Как можно заметить, в интернете тот самый коммунизм, где каждый может найти кружок по интересам, уже наступил. Все они успешно справлялись с функцией социализации подростков, коим и была Лена.

Зачастую подросткам нравится вследствие нехватки адреналина смотреть на всякую жесть. Не оказавшись исключением, Лена стала притягивать к себе фильмы ужасов с крайне жестокими сценами насилия, но ничего ужаснее порно, случайно попавшегося через спам, она больше не видела. На протяжении часа голое волосатое тело пыталось попасть своим стручком в отверстие другого безволосого (почти) с округлыми выпуклостями тела, и выглядело это до жути нелепо и ужасающе. Потаенные уголки живого производящего человеческого тела, отвратили Лену от человечества на всю жизнь, особенно после просмотра оргий, на которых тела использовали друг друга в качестве стимуляторов счастья десятки минут. Все они были подобны животным, движимым куском программного кода, именуемым инстинктами. При виде страстных извивающихся, словно тростник на ветру, женщин и мужчин, хватающих их за грудь, будто это последний кусок мяса на прилавке во время дефолта, вывод напрашивался сам: Это конечная цель любого мужика, все эти ухаживания и приятные комплименты, цветы и улыбки – все это лишь ширма, скрывающая доведенные до автоматизма движения между ног, которые выражают неутолимое стремление внутрь женского тела.

И тогда она взбунтовалась против собственного тела, понимая, что оно ничем не отличается. К 18 годам она чувствовала себя высушенной сигаретой, познавшей неисчислимое количество человеческих губ. А тело не хотело отпускать ее и жестоко подавляло бунт: подобно кукловоду желудочно-кишечный тракт тянул ее за ниточки, гормоны нещадно играли на ней будто на выдохшейся флейте. К этому грузу прибавлялись отношения с одноклассниками, которых нужно было как-то терпеть до конца школы и с матерью, которую терпеть было уже невозможно. Внутри зудила тяга к одинокому слиянию с энтропией. «Все просто остопиздило, – изнывала она изнутри – а, еще целая жизнь впереди! Десятки и десятки лет я буду должна кому-то что-то… Нужно поскорее… пораньше лечь в могилу, просто курить и пить без продыху, гляди, к годам сорока умру, но если этот ебанный живот не прекратить меня мучить, я выпрыгну в окно сейчас же!» В душе зияла пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Временами с этой задачей справлялся феминизм, но тайная мечта о скоропостижной смерти не покидала ее до конца. Тем более что смерть – важный элемент эстетики Эмо. Лена себя какое-то время причисляла к ним из-за темной одежды, к которой постепенно липло что-то розовое. Но чем чаще видела она в зеркале малолетнюю педовку, тем больше понимала, что лучше быть собой.

Поэтому приближение взрослой жизни она не ощутила и после окончания школы. Нужно было совершить личный выбор: «Куда поступить? Кем хочешь быть в будущем? на кого учиться?» Все эти вопросы даже не стояли перед ней. Она по инерции послушала маму и подалась в пед. университет, ближайший филиал которого был в Омске. Туда-то мама и сматывает с дочкой, скрываясь от призраков прошлого.

***

В истории России было ни мало кровавых страниц сопряженных с прогрессом и благодаря этому прогрессу все менее и менее кровавых как ни парадоксально. Русский крестьянин вынес на своих плечах боярскую землю, дворянско-помещичий сапог и кулацкий процент. И вот настало время большевистской гильотины, после которой Россия утратила духовность в оконцове. Орды красных варваров на корню уничтожили русскую культуру, из русского человека было вытравлено все самое благородное в кратчайшие сроки: они сметали церкви и дворцы, сдирали с крестьян косоворотки и лапти, оставляя после себя больницы школы, детские сады, библиотеки, театры и университеты… К числу последних относился и педагогический, построенный при палаче народов, имя которого нельзя произносить в суе, в 1932 году и выпускающий педагогов по сей день.

Лена переживала не зря, ведь учиться здесь предстояло 5 лет, к тому же в совершенно чужом городе. Она, бывало, выбиралась с мамой иногда даже в другие страны по типу Кореи, Японии или Китая, но в Омске ей предстояло жить целых пять лет вдали от дома и подруг, что очень угнетало юную леди. «Я ожидала, что будет ад и пиздец» – будет с теплотой в душе вспоминать она. Единственным утешением являлась мама, вовремя снявшая квартиру и разделявшая с ней, как ни странно, каждую хмельную пятницу. Она уже привыкла снимать стресс именно таким образом, и не только стресс. Подруг уже не было рядом, а новое окружение представлялось враждебным из-за своей неизвестности, поэтому Лена отдала голову на отсечение маме, спалившись при первой же попытке выпить, однако мать не восприняла это как что-то из ряда вон и приняла дочь в стройные ряды взрослых людей. Лена же поняла, что так даже лучше: И маме не нужно ничего объяснять и не нужно до дома идти от подруг. К приятной зыбкости тела и души прибавилась уверенность в безопасности выбранной тропы, ведь маме не нужно отдавать деньги за бухло. Но сигареты в сделку не входили, о чем дочь догадалась при продолжающихся проверках матери.

Лена любила вырисовывать всякие буковки и копошиться в языковых нормах, что успокаивало ее. Это было одним из преимуществ педагогического образования для нее.

– Мама, я почитала отзывы у них в паблике от выпускников этого вуза. Кароче, они пишут, что лучше туда не поступать: там сумашедшие преподы заставляют целыми днями заниматься бессмысленными читками и писаниной – сидела она за ноутбуком.

–Ты же любишь литературу – удивленно посмотрела на Лену мама.

– Я ненавижу литературу! Из школьной программы я читала только «Преступление и наказание» додика этого…как его?

– Достоевского? – подсказывала мама.

– Точняк. Русский язык это хорошо все и интересно. Но так лень учиться тут целых пять лет – Лена положила голову матери на плечо.

– Ленка, не ной, давай. Помоги лучше в квартире убраться – Она окинула рукой среднего размера комнату, из которой и состояла вся квартира, не считая санузла. – А еще надо вещи разгрузить.

– Ну мааааам!

***

Главный корпус универа представлял обширное 4-этажное здание, на каждом этаже расположен отдельный факультет. Лене нужно на второй. Когда она вошла в здание и пересекла черту турникета, шум с улицы окончательно поглощен величественной тишиной и тихим гудением флуоресцентных ламп, освещавших широкие просторы первого этажа, соединяющегося с психфаком и вмещавшего в себя научную библиотеку, гардероб, небольшой буфет. Стены первого этажа покрыты красно-бело-синей мозайкой. На стене между лестницей и коридором, ведущим в библиотеку, выдолблена каменная советская фреска, открывающая взору абитуриента портрет давно минувшей эпохи: сферу атома, на фоне которого невозмутимо смотрит куда-то вдаль ученый.

Огромное пространство первого этажа отдавалась в Лене желудочным дискомфортом. Пройдя слегка вглубь этажа влево от турникета, она начала подниматься по лестнице, квадратообразно обвивающей все 4 этажа с двух сторон этой части здания. Лестница эта казалась Лене бесконечной. Стены вокруг увешаны картинами с факультета художников: картины простых рабочих, античные статуи, природные и городские пейзажи, натюрморты и портреты. Наконец девушка дошла до входа на филологический факультет. Над проходом висел плакат с изображением Шолохова, Пушкина и Ломоносова, а снизу надпись:

«Карамзин: История государства принадлежит императору.

Большевики: история в руках народа!

Сегодня же история в руках поэта, он знает, как все будет. Читайте поэтов!»

Утром свет еще не включили на этажах, поэтому Лена смотрела в пустой темный коридор факультета и не решалась войти…

– Тоже ждешь, пока свет врубят? – спросила девушка, внезапно появившаяся у нее за спиной. На ней надеты круглые очки как у Гарри Поттера, темная водолазка и светло-синие джинсы.

Лена слегка опешила, увидев ее. Она собиралась уже уходить из стремного здания, таки давящего на нее своими высокими стенами, но теперь придется о чем-то говорить, тем более что, кажется, людей здесь становится все больше и больше. И со всеми ими придется говорить, чтобы не выглядеть белой вороной! Можно и не заметить, как они образуют поток, уносящий ее непонятно куда.

– Я Юля – представилась девушка, поправив свои плоские светлые волосы.

– Л-л-лена – еле выдавила она из себя. Свой же голос еще больше стыдил, и хотелось поскорее свалить отсюда, пока кто-нибудь еще не понял, что она так действительно выглядит! Сесть куда-нибудь в темный угол и утонуть в сладостно-мелодичном голосе Тэйлор Свифт, но найдя в себе силы говорить, Лена позже еще долго считала себя болтливой дурой…

«Тише, тише, малыш, не плачь…

Мама все твои кошмары в реальность превратит

Мама все свои страхи тебе внушит

Мама согреет тебя под своим крылом

Она не разрешит тебе летать, но позволит спеть потом.

Мама тебя согреет и упокоит.

Конечно… мама поможет тебе стену построить.»

Pink Floyd «Мама»

В новом городе Лена чувствовала себя весьма одиноко: решительно не ясно было, как здесь ведут себя люди, чего от них можно ожидать, что ее ждет на учебе… Так еще между мамой и сигаретным киоском нужно маневрировать. Особенно осторожно нужно себя вести при входе домой.

–Эх, наконец-то я дома – устало сказала Лена сама себе, закрывая входную дверь.

– Ты так быстро пришла – раздалось внезапно справа из ванной.

–Блять… мама, напугала меня! – выдохнув, она быстро достала из кармана жвачку и положила в рот.

Развесив белье, мать вышла из ванной посмотреть на дочь.

– Ты кстати не помнишь, куда я положила сигареты утром? – спросила она, увидев, как Лена жует резинку.

«Начинает догадываться» – мысль пролетела в голове у Лены и она ответила.

– Вроде н-на подоконнике…

– Хм… не помню чтобы там их оставляла… Ну ладно. Все забываю спросить, как там учеба? Две недели все-таки прошло – сменила тему Дарья.

Дочка начала длинную тераду: «Нууу… на прошлой неделе были одни лекции: русская литра и зарубежная… теория языка, теория литры… устное народное творчество, анализ лирики, педагогика и всякое такое. Душно, конечно, но зарубежка интересная с теорией языка, остальные – ну такое».