Последний друг

Пролог

Валентин обвёл стропу вокруг бедра Саида и начал затягивать, но пластиковый стержень турникета хрустнул у него в руке. На короткое мгновение среди грохота боя возникло почти личное раздражение: не страх, не растерянность — злость на кусок пластика, сломавшийся именно тогда, когда от него зависела чужая кровь.

Он отшвырнул бесполезный турникет, сорвал с приклада полосу велосипедной камеры и несколькими тугими оборотами перетянул ногу выше ранения. Такой способ когда-то показал ему в Чечне санинструктор с позывным Норман. Валентин запомнил его, как запоминал всё, что однажды могло сохранить человеку жизнь.

Разрезав штанину, он вскрыл зубами упаковку гемостатической марли и плотно затампонировал рану. Саид застонал и попытался оттолкнуть его руку.

— Потерпи, братишка.

Валентин удержал повязку до остановки крови, туго закрепил её и вколол обезболивающее. Саид сел, привалившись к стене, затем оттолкнул протянутую руку и пополз к окну. Если огрызался и пытался вернуться в бой — значит, пока держался.

Валентин поднял с пола автомат и, пригнувшись, переместился в соседнюю комнату. Почти сразу через пролом ударил выстрел из гранатомёта. Стена исчезла в дыму и бетонной пыли, взрыв швырнул его на пол, а мир на несколько секунд сжался до белого света и тонкого звона в ушах.

Когда слух вернулся, дом уже горел. До подхода своих оставалось больше двадцати минут.

Глава 1. Вжик

Валентин — невысокий, крепкого телосложения мужчина с седым ёжиком коротких волос, посечённым морщинами лбом и пронзительными зелёными глазами. Теперь, в свои сорок шесть, он выглядел старше. Восемь лет назад, когда всё это началось, Валентину было тридцать восемь. Не сумев сидеть дома и наблюдать со стороны, он явился в вербовочный пункт добровольцев армии новоиспечённой республики на юго-востоке Европы, боровшейся за независимость, чем немало удивил вербовщиков. В комнате пахло дешёвым табаком, прелой одеждой и сургучом. За тонкой стеной кто-то спорил из-за снаряжения, в коридоре хлопала дверь, а на подоконнике остывал чай в кружке с отколотой ручкой. Валентин стоял перед столом спокойно, держа в руке паспорт и заявление.

Капитан примерно его возраста усталым взглядом окинул Валентина.

— Не поздновато, дедуль? Не лучше бы с внуками остаться дома? — спросил он, приняв от Валентина лист заявки и паспорт.

Доброволец смотрел на капитана спокойным взглядом, давая тому время ознакомиться с заявлением.

— Ого, прошу прощения. — Вербовщик просмотрел дату рождения в паспорте и пробежал глазами по основным пунктам заявки, в графах которых содержались ответы на вопросы о пройденной службе в армии, участии в боевых действиях и так далее.

— Выглядите гораздо старше, — извиняющимся тоном произнёс капитан.

Валентин, привыкший к такой реакции на несоответствие его внешности реальному возрасту, не обижался, а в силу своего иногда не в меру скверного характера, подёрнутого чёрным юмором, частенько отпускал колкие шуточки. Вкупе с широким басовитым голосом периодически это выглядело жутковато. В этот раз он решил ответить не едко:

— Работа вредная была.

— Так, так… старший сержант, батальонная разведка, боевые… — Капитан перевернул листок, пробегая его глазами.

— Чечня? — Он поднял глаза на добровольца.

— Она родненькая.

— С таким послужным вы могли бы и через военкомат РФ зайти.

— Конечно, мог бы, да не хотят брать. Говорят, глаза слишком красивые, а в шлеме так и вообще отпад. Очень опасно, говорят, отправлять в бой с просвещёнными эуропэйцамы, а ну как начнут мне пачками сдаваться, а кто их потом кормить будет? — пробасил Валентин.

Все шуточки для него в действительности не были шутками в том смысле, что он не пытался кого-то рассмешить. В действительности такой была его натуральная речь.

Капитан поперхнулся смешком и, ухмыльнувшись, спросил:

— А в «оркестр» не пробовали? Нет, я не то чтобы отговариваю — нам такие кадры ох как нужны, но у нас обычно люди попроще, хотя всякие бывают, да и платим мы только на хлеб с молоком.

— С молоком это хорошо, молоко я люблю. А музыку я с детства как-то не очень. Гастроли там всякие, а ну как продюсеры пошлют ещё куда-нибудь выступать перед свободными народами Африки или Аравии, а я обезьян с крокодилами доить не умею. Да и славу я тоже не очень-то уважаю. А у вас тут как раз многие всё скачут и ищут какого-то «славу», которого «уронили». Надо бы им уже наконец помочь его найти — ну или наоборот. Это уже как выйдет. Но помочь им очень нужно, не могу оставаться в стороне, когда люди в беде.

Заявление приняли без лишних проволочек, но окончательного решения Валентин ждал несколько дней. Его возраст вербовщиков смущал меньше, чем привычка задавать вопросы о маршрутах, связи и порядке подчинения ещё до того, как ему выдали форму.

Позывной «Вжик» он получил ещё в Чечне. Помните такого мультипликационного героя из «Чипа и Дейла»? Да, это такая муха с огромными глазами, которая на самом деле не имела с Валентином никакого даже отдалённого сходства. Ну так вот, когда-то именно Норман дал Валентину этот позывной, на справедливый вопрос Валентина «Почему это я Вжик?» дал симметричный ответ: «Потому что не жужжи. Жу-жу-жу, жу-жу-жу — как большой полосатый мух». Тут нужно объяснить. Валентин очень въедливый, и если его что-то заинтересовало, а вы, не дай бог, обладаете ценной информацией в занимавшей его сфере, количество и скорость вопросов, обрушиваемых им на вас, превысят скорострельность АК-74. Валентину не нравилось, что он какая-то муха, но сослуживцы подхватили моментально, а от мнения самого Вжика мало чего зависело. Со временем он привык, а потом ему стало нравиться. Ещё чуть погодя он даже заказал себе патч на плечо с изображением того самого мультипликационного героя.

В Чечне за этой въедливостью скрывалось простое правило: если чего-то не понял до выхода, разбираться под огнём будет поздно. Однажды их разведгруппа попала под плотный огонь на обратном пути. Нормана тяжело ранило, но посчитавшее его погибшим командование приказало отходить, решив, что вернуться за ним уже невозможно. Валентин приказ не выполнил. Он добрался до бессознательного Нормана, оказал первую помощь и сам вытащил его через ложбину, куда противник не мог перенести огонь. После этого случая сослуживцы окончательно усвоили: Вжик может спорить, раздражать и доводить вопросами, но своего не оставит.

После возвращения из Чечни Валентин долго привыкал к мирной жизни, которая казалась непривычно медленной и временами почти ненастоящей. Он сменил несколько работ, пока не оказался в частном учебно-тактическом центре, созданном ветеранами боевых действий. Там Валентин обучал огневой подготовке, ориентированию на местности, скрытному передвижению и действиям в составе малых групп. Большинство учеников составляли сотрудники ЧОПов и люди, которым оружие требовалось по работе, хотя иногда приезжали и обычные гражданские, уверенные, что после нескольких дней тренировок превратятся в бойцов специального назначения — всякого рода выживальщики и увлекающиеся романтикой войны по типу страйкболистов. Таких Валентин особенно не любил и обычно возвращал к действительности уже в первые часы занятий.

Он не любил говорить с учениками о старых победах, не рассказывал занимательных историй о войне и никогда не поощрял фотографирование с оружием ради красивой картинки. Зато заставлял десятки раз повторять самые простые действия, пока они не превращались в рефлекс, и объяснял, что человек чаще всего погибает не потому, что противник оказался сильнее, а потому, что сам однажды решил: на этот раз можно сделать кое-как. Именно там его въедливость окончательно превратилась в профессиональную привычку.

Жениться Валентин так и не смог, хотя честно пытался наладить совместный быт с дамами, потому что понимал — любому бойцу нужен крепкий и надёжный тыл. Но все отношения постепенно рассыпались: одним женщинам не нравился его характер, другим — постоянная внутренняя собранность, из-за которой он даже дома продолжал прислушиваться к звукам за дверью и автоматически выбирал место лицом ко входу, и подобное поведение насторожённого человека с опытом. Сам Валентин считал, что ему просто не встретилась женщина, способная понять его и стать тем самым настоящим тылом. Возможно, он был прав, а возможно, дело заключалось в том, что, всю жизнь ожидая от кого-то нужное ему, сам он так и не научился становиться домом для другого человека.

Со временем Валентин свыкся с одиночеством или убедил себя, что одному лучше. Работал, поддерживал форму, изредка встречался с прежними сослуживцами и держал снаряжение в таком порядке, словно очередной выход мог начаться в любую минуту. Когда на юго-востоке появились блокпосты, обстрелянные дома и люди, уходившие из городов с тем, что успели унести в руках, ему не потребовалось времени, чтобы признать очевидное: сидеть дома он всё равно не сможет.

Норман к тому времени уже знал людей, собиравших разведывательное подразделение добровольцев. Он позвонил старому сослуживцу, коротко поручился за Валентина и предупредил, что тот будет задавать слишком много вопросов. Поэтому, когда документы наконец оформили, Вжика не отправили в общую роту. Его определили в сводный добровольческий батальон и разрешили самостоятельно подобрать тройку. Так рядом с ним появились Саид и Рагуль.

Глава 2. Саид

Саид — позывной молодого парня по имени Андрей. Невысокий, сухощавый, с тёмными глазами, чёрными как смоль волосами и явно выраженными восточными чертами лица, он казался младше своих лет. Андрей увлекался лёгкой атлетикой, умел двигаться легко и бесшумно, а его небольшие габариты, выносливость и владение «Винторезом» сделали его отличным разведчиком.

Андрей рос без отца: мать, украинка по происхождению, почти ничего о нём не рассказывала. Он лишь знал, что тот был иностранным студентом — то ли из Ирана, то ли из Ирака, то ли из Афганистана — и исчез, едва узнал о беременности. Андрей окончил школу и поступил на первый курс Одесского технологического университета. Он ещё не успел закрыть первый семестр, когда в его стране произошёл переворот. Сначала Андрей воодушевлённо встретил происходящее в первые дни Майдана, но затем всё быстро вышло из-под контроля, и благие намерения первой волны участников были быстро перехвачены заинтересованной стороной и превращены в вооружённый переворот с захватом власти.

Андрей был мальчишкой толковым, и в его голове быстро закралась мысль, что всё это ни к чему хорошему в дальнейшем не приведёт. Дальнейшие события подтвердили его худшие опасения.

В стране начались процессы, которые никак нельзя было назвать нормальными. Лишившаяся уже части своей земли страна начинала трещать от недовольства политикой новой власти. Андрей не считал себя русским этнически. Мать — украинка, отец вообще непонятно кто, но тот образ жизни, который они вели в старом русском городе-герое Одессе, однозначно говорил о его принадлежности к русскому миру, что бы это ни значило. Да и говорили они на чистейшем русском языке. Первое серьёзное потрясение Андрей испытал 2 мая 2014 года, когда в Доме профсоюзов толпы фашиствующих отморозков живьём сожгли полсотни человек, которые пытались отстоять своё право на русский язык. Затем всего через несколько дней его страна умыла кровью Мариуполь, открыв стрельбу по гражданским прямо в День Победы. Но только это уже были не какие-то «правосеки» или футбольные фанаты — это была армия. И вот этот самый момент Андрей посчитал точкой невозврата. Или даже чертой, которая совершенно чётко разделила жизнь до и после. С такой страной он больше ничего не хотел иметь общего. После недолгого разговора с матерью — благо она тоже придерживалась мнения сына — они, насколько быстро это было возможно, продали квартиру за наличные и, погрузив весь свой нехитрый скарб в старенький минивэн, купленный у соседского старика, выдвинулись в сторону границы с недавно самопровозглашённой Донецкой народной республикой и Ростовской областью РФ.

Из Одессы они выехали затемно. Во дворе ещё горели редкие окна, когда старенький минивэн, набитый вещами так плотно, что в зеркале заднего вида оставалась только узкая полоска дороги, покинул город. Мать держала на коленях сумку с документами и несколько раз спрашивала, ничего ли они не забыли, а Андрей отшучивался, что забыли почти всё, кроме самого необходимого: выехать.

Двигаться было решено по южной части страны кратчайшим путём через Николаев, Херсон, Мелитополь и Мариуполь. Маршрут до Таганрога составлял около 800 км, и это расстояние Андрей планировал преодолеть часов за двенадцать. Дорога шла довольно спокойно, но чем ближе к Мариуполю, тем чаще стали встречаться военные колонны. Перед въездом в город был организован блокпост, преграждавший въезд на развилку объездной и сквозной дорог. Военный в полном боевом обмундировании указал водителю стволом автомата на обочину, требуя остановки. Андрей послушно свернул к обочине, остановился, заглушил двигатель и, демонстрируя военному, что он не планирует какого-то противодействия, медленно вышел из автомобиля. Мать внимательно смотрела, как Андрей, держа руки на виду, подошёл к военному и о чём-то заговорил. Андрей указывал руками в разные направления, на что солдат отрицательно вращал головой и, жестикулируя свободной от удерживания автомата рукой, что-то объяснял сыну. Спустя ещё примерно минуту разговора Андрей кивнул и пошёл к машине. Он открыл дверь, но садиться не собирался — он нырнул под сиденье и вынул оттуда прямоугольный свёрток.

— Андрей, всё в порядке? — Мать вопросительно смотрела на сына.

— Сейчас, мамуль, сейчас всё будет в порядке.

Он развернул свёрток, в котором оказалось несколько пачек с долларовыми купюрами; он выдернул из одной из них несколько купюр, отсчитал несколько штук и сунул себе в карман. Остальные деньги он положил обратно в свёрток, замотал и всё вернул обратно.

Мать взглянула на солдата, тот внимательно рассматривал копошащегося под сиденьем Андрея.

Наконец Андрей, спрятав обратно свёрток, вышел из машины и пошёл не в сторону солдата, а за их минивэн. Военный неспешно обошёл автомобиль с другой стороны, и они оба скрылись за торцевой дверью. Спустя полминуты Андрей вышел из-за автомобиля и сел в салон.

— Вот теперь всё нормально.

— Ничего святого, они же видят, что мы простые гражданские.

— Нет, мам, они видят именно тех, кто едет с грудой вещей куда-то в сторону сепаратистского региона, тут логика элементарна. И слава коррупции — мы едем дальше. Правда, не совсем напрямую.

— Через Мариуполь нельзя?

В этот момент из-за минивэна вышел солдат и помахал Андрею рукой влево, в сторону от города.

— Придётся ехать через Волноваху на Донецк, а оттуда уже в Россию.

Андрей, улыбаясь, помахал рукой солдату, вывернул руль влево и развернул автомобиль. Немного проехав назад, он свернул вправо и двинулся прямо под указатель «Володарське — 19 км». В это время солдат, разговаривавший с Андреем, достал из-под разгрузки мобильный телефон и набрал какой-то номер.

Андрей с матерью тряслись по щербатой, много лет неремонтированной дороге. Они уже проехали Володарское и выехали на дорогу, ведущую на Волноваху, а далее — на Донецк.

— Андрюш, если там тоже не будут пускать?

— Не волнуйся, уверен, что и там любят лёгкие американские деньги.

Развилку на Волноваху миновали довольно спокойно, блокпостов не было, но военных на дороге хватало, и чем ближе они подбирались к Донецку, тем больше становилось техники и автомобилей с военными. У Еленовки всё-таки стоял блокпост. Наскоро уложенные шины давали возможность проехать прямо только змейкой, а путь преграждали несколько человек в полной амуниции. Андрей сбавил скорость и медленно подкатил к преграждающим их путь людям. Трое солдат грамотно разошлись полукругом. Первый обошёл справа и встал у передней пассажирской двери, второй остался стоять прямо перед автомобилем, а третий обошёл минивэн слева и приблизился к водительскому окну. Не глуша двигатель, Андрей опустил стекло.

— Здравия желаю! — с доброжелательностью, улыбчиво поприветствовал Андрей.

— Куда едете? — Игнорируя приветствие водителя, боец сканировал глазами внутренности минивэна.

— Вещичек много. Переезжаете?

— Да, вот дед в Донецке помер, царствие ему небесное, бабка одна осталась, надо бы присмотреть.

— Неспокойно там сейчас, сепары не хотят мирно жить.

Андрей потупил взор, будто бы совсем не понимал, о чём идёт речь.

— Сепары? — Он сделал как можно более глупым выражение лица.

— Вы вообще не в курсе, что ли?

— Ну, слышал, что там референдум какой-то провели, отделиться хотели, но вы же всё утихомирите? В Мариуполе-то справились?

— Это обязательно, только вот в Донецк вам ехать нельзя. Они там всех подряд стреляют, даже сами по себе миномётами иногда бьют, будто бы это мы.

— Ого, а как же теперь нам с бабкой-то быть? — Андрей скривил максимально озабоченное выражение лица.

— Да никак.

— И что, не договоримся?

— Хм… Ну, допустим, пятьсот мёртвых американских президентов могли бы посодействовать продолжению пути, — солдат прищурился и добавил: — Каждому.

— Ого. Где ж я столько-то…

— Кончай, у тебя же есть деньги, подсказали. И проехать ты сможешь прямо или назад. И только по означенному выше тарифу.

Андрей, продолжая улыбаться, судорожно размышлял. Боковым зрением он заметил, как стоящий перед автомобилем солдат снял автомат с предохранителя и, повернувшись вполоборота к Андрею, скрывая своё оружие от глаз водителя, передёрнул затвор.

— Договорились! — Всё так же изображая дурачка, он показал пальцем себе под сиденье, мол, достать нужно, и, дождавшись утвердительного кивка, опустил голову вниз, тянувшись под сиденье.

— Мам, как только я скажу, ты должна быстро прыгнуть вниз, где стоят твои ноги. Не говори ничего, почеши нос, если поняла.

Мать изменилась в лице и побледнела, но, собравшись, подняла к лицу трясущуюся руку и почесала ладошкой нос. Возможно, он себя накрутил, но лучше быть готовым к возможным негативным событиям. И бог с ними — с деньгами: если эти вояки решили их полностью лишить денег, это нехорошо, но не смертельно. А вот если… Андрей прямо под сиденьем размотал свёрток, вслепую пальцами отсчитал и выдернул полтора десятка листков. Поднимаясь, он намеренно ударился затылком об руль и, выругавшись, потирая голову кулаком с зажатыми купюрами, незаметно выжал левой ногой сцепление, а правой рукой толкнул рукоять переключения передач вперёд и левее, когда все участники уставились на трясущуюся пачку зелёных банкнот. Звук двигателя немного изменился, но никто не обратил на это внимания. Потому что всё внимание было приковано к деньгам. Вокруг, как назло, не было больше никого: только эти трое и их с мамой минивэн. Это плохо, что нет свидетелей. Андрей наконец выбрался из-под руля и, демонстрируя боль от удара, протянул пачку военному. Тот принял купюры и принялся пересчитывать.

— Тут не хватает.

— Да как же? — не переставая улыбаться, спросил Андрей.

— Это, я так понимаю, за тебя одного, а за бабу?

Андрей уже не мог держать на лице дебиловатую улыбку и заметно напрягся.

— Мы же договорились.

— Понятно, не хочешь по-хорошему. Глуши двигатель и выходи из машины.

— Да ладно, ладно, сейчас достану.

Андрей, наклоняясь, повернул голову к маме и произнёс:

— Сейчас!

В следующее мгновение он выжал акселератор, отпуская педаль сцепления, и старенький минивэн дёрнулся вперёд. Стоявший впереди солдат, опешив от неожиданности и отпрыгивая в сторону, успел выпустить короткую очередь, и ветровое стекло перечеркнулось по диагонали пунктиром пулевых отверстий. Минивэн ударил в бойца, и того отбросило на сложенные покрышки. Видимо, никто из вояк не ожидал такой безбашенности водителя, и они замешкались, что дало водителю секунды две форы. Андрей петлял, объезжая покрышки змейкой, стараясь не поднимать головы. Крайнюю покрышку он всё-таки зацепил колесом, и левый борт автомобиля подбросило, но минивэн устоял. Выбравшись на прямой путь, Андрей надавил на акселератор ещё сильнее. Сзади затрещали выстрелы, и по кузову автомобиля зацокали пули. Звонко рассыпаясь, лопнули задние и боковые окна, и Андрея что-то ударило в спину повыше лопатки. Не обращая внимания на это, он бросил взгляд на пассажирское сиденье. Мать была на полу салона, но по её сиденью и на коврике растекались лужицы крови. Останавливать и смотреть нельзя, выстрелы всё ещё раздавались где-то сзади, что подтвердило разлетевшееся вдребезги зеркало заднего вида. Андрей гнал, выжимая из старенького минивэна последние лошадиные силы, до тех пор, пока не увидел очередную группу вооружённых людей в разномастных камуфляжах или вообще в цивильном. Андрей, уже в пелене покидавшего его сознания, выжал тормоз; минивэн закрутился на дороге и, протащившись, свистя резиной, расчеркивая чёрными полосами асфальт, остановился.

***

С тех пор прошло уже восемь лет, и, как только смог восстановиться после ранения, все эти восемь лет он мстил. Он мстил за мать, которая не пережила той поездки. Росчерком очереди солдат ВСУ лишил Андрея матери, которая скончалась, получив два ранения в шею и грудь, так и не придя в сознание в больнице.

По прошествии некоторого времени у Андрея, состоявшего в добровольцах народной милиции, обнаружился талант к меткой стрельбе, а его физические данные и способность скрытно передвигаться и затаиваться на местности предопределили его военно-учётную специальность. Малоразговорчивый, восточного вида Андрей очень сильно походил на героя советского фильма «Белое солнце пустыни», которого звали Саид. Андрей не был против тут же прилипшего к нему позывного, ведь он не влиял на качество его стрельбы и стремление мстить.

Глава 3. Рагуль

В отличие от Саида, из которого слова лишнего не вынешь, у Рагуля рот не закрывался никогда. Выдаст шуточку по любому поводу, и даже если она никому не показалась смешной (что случалось почти всегда), сам же довольно над ней рыготал. А ещё он жрал как не в себя. Если его рот не был занят речью, значит, он ест, а частенько и то и другое одновременно.

Вообще-то Рагуля звали Тарасом. Родился он в небольшом селе неподалёку от Львова, в большой семье, где, кроме него, росли ещё три брата и сестра. Тарас был самым младшим, поэтому с детства усвоил два важных правила: за общим столом нужно есть быстро, а если хочешь, чтобы тебя услышали, говорить следует громче остальных. Оба правила он усвоил слишком хорошо и продолжал следовать им даже тогда, когда давно вырос и еду уже никто у него не отбирал.

Отец Тараса работал трактористом на местных фермерских хозяйствах, мать преподавала в сельской школе. Денег в семье никогда особо не водилось, зато водились куры, свиньи, две коровы и старенький трактор, который отец чинил чаще, чем использовал по прямому назначению. Тарас с детства крутился рядом, подавал ключи, держал фонарь и постепенно научился возвращать к жизни практически любую технику, если та ещё не успела окончательно рассыпаться на отдельные запчасти.

В детстве Тарас постоянно что-нибудь разбирал. Иногда после этого вещь начинала работать лучше, иногда переставала работать окончательно, но в обоих случаях он уверял, что получил ценный опыт. Отец ругался, потом всё равно звал младшего держать фонарь. Так Тарас научился не бояться ни сложных механизмов, ни чужого недовольства.

После школы он отслужил срочную, вернулся домой и некоторое время пытался найти работу. Работы не находилось, а есть хотелось с прежним размахом. Тогда двоюродный брат позвал его на шахту в Горловку. Тарас собирался уехать на полгода, заработать немного денег и вернуться. Однако полгода растянулись сначала на год, затем на три, а потом возвращаться стало уже незачем. В Горловке появилась работа, друзья, а немного погодя и Алёна, на которой он женился. Ещё через год родилась дочь.