Ж. замечательных людей

10. Китайский домработник Жао

Лёля, сестра, спрашивает: а что мы с Полом вместе не живём? А то: мы старые перечники, и нам до́роги наши привычки. Пол любит свой пятнадцатый этаж, а я люблю мою «усадьбу» с её скрипучими лесенками, книжными шкафами и деревьями без названий по периметру.

Мы с Полом спорим до хрипоты:

– А на случай пожара у тебя, видимо, есть парашют…

– А тебе пылища в окна летит.

– А в тебя может врезаться самолёт.

– Зато у тебя в жару из помойки воняет. Ты её на задний двор выставляешь – а бесполезно!

К тому же у меня есть Люси, а у Пола – Папа Жао. И если мы будем жить вместе, то кого-то придётся уволить.

Пол и Папа Жао – ровесники, но первый выглядит бойцом-молодцом, а второй – старым китайцем.

Ворчливый, на голове три волоса в два ряда, жёлтые зубы съехали набок. На моё появление он отреагировал сдержанно:

– Ну… давайте возьмём её на испытательный срок. А там посмотрим.

Пол ругается с Папой Жао, дразнит его, иногда даже кричит, но смутить домработника невозможно. Каждый день в семь утра он по-хозяйски входит в квартиру и включает пылесос. Ему дела нет – спит ли хозяин, один ли он… Однажды он ввалился к нам в спальню – я едва успела нырнуть под одеяло.

– Жао, выйди, пожалуйста, за дверь!

Он поднял мои туфли и принялся пылесосить под кроватью.

– Пора вставать. А то на работу опоздаете.

– Зачем тебе сдалось это недоразумение? – спросила я Пола.

– Папа Жао – историческая реликвия. Артефакт.

Когда в Поднебесной началась Культурная революция, Жао было 9 лет. Великий Кормчий объявил, что в партию затесались враги, которых нужно искоренить. Врагами по определению считались владельцы радиоприёмников, часов и велосипедов (буржуазия), обладатели высшего образования (буржуазные подголоски) и те, кто ездил за границу (шпионы).

Культурная революция началась весело. Загремели большие барабаны, закричали репродукторы на столбах. Жао вместе с приятелями помчался на площадь. Там на трибуне стоял человек во френче и страстно говорил о борьбе. Толпа рукоплескала. У девушек по щекам текли счастливые слёзы.

– Клянёмся! Клянёмся! – выкрикивали они, прижимая руки к сердцам.

Потом на трибуну вывели соседей Жао – дядю Вонга и ещё других. Им надели на головы дурацкие колпаки и повесили на грудь таблички: «Я – змея. Ядовитая гадина и враг революции». Их заставили стоять «самолётиком» – согнувшись в три погибели и подняв руки за спиной.

Народ бушевал. Некоторые пытались доплюнуть до штанов дяди Вонга, но попали на штаны оратора. За это дядю Вонга избили.

Вечером Жао спросил у мамы, за что арестовали соседей. Мать отложила в сторону цитатник Великого Кормчего.

– Вонг был шпионом. Он ездил в СССР на фестиваль. Вот тогда-то его и завербовали.

Жао вспомнил, как соседский сын приносил в школу расписную деревянную куклу из России. Игрушка была странная – мало того, что беременная, так в животе у неё сидела беременная дочка, беременная внучка и так до седьмого колена. Учительница сказала, что русские сами беременные от рождения, и поэтому у них нет памяти и они переврали все законы марксизма.

Как можно было продаться таким уродам?

Жизнь становилась всё интереснее и интереснее. Занятия в школе отменили. Жао вместе с друзьями записался в Красную Гвардию. На собраниях они вспоминали, кто мог вредить революции, и шли их наказывать. Худшим врагом, разумеется, был директор школы: он всем ставил плохие оценки и не разрешал бегать по коридору. Его поймали, отлупили и выкинули в окно.

Потом командир решил проверить, не хранится ли у директора вредная литература. Пришли на квартиру – а там целый завал шпионских книг: на японском, русском и даже американском. Жечь их было очень трудно: все аж запыхались, перетаскивая тяжёлые тома во двор.

Одного из друзей Жао выпорол отец: он говорил, что нельзя мучить ни в чём не повинных людей. На следующий день несознательный папаша сам стоял самолётиком на площади.

– Люби отца, люби мать, но больше всех люби Председателя Мао! – кричали дети и пускались в пляс.

Единственное, что было плохо, – всё время хотелось жрать. Магазины позакрывались, карточки не отоваривались, зарплату родителям не давали… Жао вместе с другими детьми отправился в деревню на рисовые поля: партия приказала – пришлось ответить «Есть!». Когда он вернулся, их квартира была пуста. Все вещи разодраны, что-то украдено… Соседка сказала, что младший брат Жао разбил гипсовый бюст Председателя, чтобы сделать из него мелки – тогда все дети увлекались рисунками на асфальте. Кто-то донёс, и вскоре в дом нагрянула Красная Гвардия.

– Твоя мать очень плакала и не хотела уезжать, но их всё равно увезли, – сказала соседка и пошла ужинать.

Жао отправился по друзьям, но с ним никто не хотел разговаривать.

– Место предателя – в мусорной яме.

Прорыдав всю ночь в пустой квартире, Жао решил вернуться в деревню. Там была добрая тётя Пен, которая давала ему рис.

Разумеется, Пен не обрадовалась, когда на пороге появился грязный сопливый ребёнок. У неё было трое дочерей – их бы накормить. Но Жао был мальчиком, и потому его взяли в семью.

Работали от зари до зари. Денег не получали: оплата – тебя не тронут, если выполнишь норму. Деревенские мальчишки дразнили Жао «городским ревизионистом» и заставляли есть грязь.

Времена менялись. Мао умер, Культурная революция сошла на нет, начальство заговорило о Решительном Рывке.

Жао нравилась одна девушка, но жениться он не мог – денег нет, жилья нет. Девушка вышла за рабочего из города. Про городские фабрики рассказывали чудеса: пашешь всего двенадцать часов, имеешь два выходных в месяц и, главное, получаешь деньги.

– Общежитие дают! – соблазняли бывалые. – После работы можно пойти в клуб – песни попеть. А девочки там какие! Одна другой краше!

Собрав котомку, Жао подался в город. Ходил по улицам и ничего не узнавал. Кругом заводы, автомобили!

На фабрику его не приняли – сказали, что нужны только женщины моложе 25 лет. И тогда к нему подошла старуха. Угостила лепёшкой, спросила, кто и откуда.

– Богатая у вас деревня? Нет? Если все скинетесь, то, может, и ничего получится. Хочешь в Америку?

После этого разговора голова Жао гудела как монастырский колокол. Америка! Можно открыть свой магазин и продавать там всякие сласти. Можно купить швейную машинку для тёти Пен. Можно попытаться найти родных… Всего-то требовалось – собрать тысячу долларов задатка. А остальные девятнадцать тысяч Жао будет должен «хозяевам», которые привезут его в США.

На деревенской сходке долго судили и рядили. Тысяча долларов – неприподъёмная сумма. Но если всем скинуться, если Жао клянётся памятью предков вернуть деньги с процентами и, если что, помочь землякам перебраться в Америку, то тогда…

Путешествие заняло два года. Сначала пешком через границу – в Россию. Жао помнил, как чуть не поседел от ужаса, когда их поймали люди в форме. Проводник бойко залопотал с ними по-русски, сунул в руку пакет с белым порошком – на том и расстались. Поезда, ночёвки на вокзалах, драки с местными… Наконец добрались до Москвы – холодной, растрёпанной, сердитой. Жао две недели торговал на рынке – ни слова не понимая по-русски. Хозяева показали ему, как выглядят московские деньги и сколько их нужно брать в обмен на красивые сумки, сшитые из кусочков кожи.

Потом Жао посадили на самолёт и отвезли в Испанию, абсолютно легально. Сопровождающая девушка, смеясь, рассказывала, что испанские китайцы бессмертны: документы умерших переходят по наследству живым. Полиция никогда не придирается – для неё все китайцы на одно лицо.

Эмигрантов погрузили в трюм панамского судна, пахнущий рыбой и немытыми людьми. Спали по очереди. Голодали, болели… За кораблём шла стая акул: тех, кто умирал, выкидывали за борт.

К американскому побережью прибыли ночью. Без огней, без шлюпок велели выпрыгивать за борт. Кто-то утонул, кто-то доплыл. На берегу стоял человек, который велел всем загружаться в фургон.

Три месяца Жао прожил в Нью-Йорке, практически не выходя из кухни большого китайского ресторана. Хозяева были лютые: денег не платили, а тех, кто спрашивал, били по морде.

Однажды к Жао подошёл красивый юноша с серьгой в ухе.

– Ну как, долги будем возвращать?

Жао пытался объяснить, что денег ему не дают и уйти из ресторана не разрешают.

Юноша не поверил и обещал кары. Вечером пришли другие молодые люди и сказали, что либо Жао будет делать то, что ему говорят, либо его прирежут – а заодно и тётю Пен, и всех остальных поручителей.

– Пусть они за тебя ответ держат.

Жао поклялся выполнить всё, что от него требуется. Через неделю ему дали сумку и велели садиться на автобус дальнего следования.

– Приедешь в Лос-Анджелес, там тебя встретят.

Но в Калифорнии Жао встретили совсем не те, кто нужно. Горластые полицейские заломили ему руки и привезли в участок.

– Как там было хорошо! – с восторгом вспоминал Жао. – Чисто, люди вежливые. Кормили каждый день!

Из тюрьмы его вытаскивал Пол – это было одно из его первых дел. Он уговорил Жао дать показания против хозяев: оказалось, что тот только прикидывался деревенским дурачком, а на самом деле всё видел, слышал и подмечал.

В Нью-Йорке были произведены массовые аресты среди китайской мафии, а Жао за сотрудничество с властями получил новое имя, политическое убежище и работу у Пола. Домой, в Китай, было отправлено извещение, что он умер.

Несколько лет назад Пол ездил к тёте Пен – привёз ей швейную машинку и денег. Вспоминая приёмного сына, старушка очень плакала.

Жао установил в доме Пола диктатуру пролетариата. Ему нельзя мешать во время уборки, с ним нельзя не советоваться в делах, будь то покупка ковра или ремонт унитаза. В случае нарушений Папа Жао использует «китайскую месть»: как известно, лучший способ насолить обидчику – повеситься перед его окном. Жао, конечно, не вешается, но ходит с таким видом, будто уже сделал это, причём давно.

Пол только морщится:

– Не могу я его уволить. Мы в ответе за тех, кого приручили.

11. Женщина-легенда

Я встретила Эмили около года назад – в одном из баров на бульваре Сансет. Хорошенькая, ясноглазая, она приехала из Вашингтона «погулять» и, узнав, что я дружу с самим Кевином, попросила пристроить её в Голливуд.

– Я сейчас работаю уборщицей в Капитолии, но это временно, – сказала она. – Мне страсть как надоело всякую хрень за сенаторами подбирать! Вы себе не представляете, что они после себя оставляют: один трусы дамские под кресло засунет, другой блокнот забудет – а там такое записано!

– А ты всё читаешь?

– Ну ведь интересно…

– Эмили, возвращайся в Вашингтон и напиши об этом книгу. Если что – текст мы тебе подредактируем.

Честно говоря, я не верила, что девушка способна на такой труд. Но уже через три месяца Эмили объявилась:

– У меня рукопись готова. Присылать?

Текст был безобразным, но настолько шокирующим, что я тут же позвонила в Нью-Йорк:

– Ребята, у меня на руках скандал. Мне нужен переводчик с детсадовского на английский и много денег. И тогда книга ваша.

Эмили тут же превратилась в женщину-легенду. Оказалось, что прежде, чем попасть в Капитолий, она пожила богемной жизнью в Сан-Франциско, где прошла через художников, скульпторов и боксёров.

Когда я попросила сосчитать, сколько у неё было любовников, Эмили потерялась на четвёртом десятке.

– Да не помню я остальных! Дело давно было.

Девушке двадцать пять лет. Ей абсолютно всё равно, с кем, где и когда… У меня есть подозрение, что Эмили просто не умеет отказывать, и, когда мужики об этом прознали, она стала пользоваться колоссальным успехом.

Поначалу она немного стеснялась рассказывать о своих любовных похождениях, но PR-менеджер издательства сказал, что разврат – это, наоборот, круто, и теперь Эмили с гордостью носит звание блядуньи.

На презентации было шумно, как на перемене. Эмили раздавала автографы и обещала, что её книга перевернёт базовые ценности Америки. И всё же я заметила, что женщина-легенда грустила.

Когда к микрофону вышел певец с политическими куплетами, я подсела к ней за столик.

– У тебя что-то случилось?

– Я с бойфрендом поссорилась. Он прочитал книгу и выгнал меня из дома.

– Да наплюй на него! Ты теперь богатая, сними новую квартиру.

– Мне одной спать страшно!

Женщина-легенда заметила за соседним столиком Ника, очень милого составителя пресс-релизов.

– Это кто?

– У него жена беременная.

Взгляд Эмили переместился на рыжебородого телеоператора.

– А это?

– Понятия не имею.

Она подошла к нему и, привстав на цыпочки, довольно громко сказала:

– У тебя есть шанс.

Рыжебородый не на шутку испугался.

– Я работаю много…

Он думал смутить женщину-легенду. Наивный!

– Да я не возражаю против работы! – махнула она рукой. – Давай визитку, я тебе позвоню.

При первом удобном случае оператор удрал в туалет.

– Странный… – вздохнула Эмили. – Мардж, у меня к тебе просьба: если я тебе нравлюсь как человек, расскажи обо мне друзьям. А если не нравлюсь, расскажи врагам. Глядишь, я себе нового бойфренда найду.

Вот, рассказываю.

Вечером:

Надо бы познакомить Эмили с Джошем. Хотя нет: Лёля, сестра, мне этого не простит.

12. Мы спорим о Чёрном квадрате

Девять утра. Я, Пол и Ронский стоим на балконе, глядим на океан и строим воскресные планы.

Я тащу Пола на открытие художественной галереи. Он хочет в гости к Бешеной Козявке – смотреть футбол и резаться в видеоигры. А Ронский хочет, чтобы его вывели на улицу.

– Ненавижу галереи… – горюет Пол. – Раньше хоть голых женщин рисовать умели, а сейчас посмотришь на картину – ужас какой-то: зелёный снеговик с треугольными титьками. И подпись «Девушка с грыжей».

Пол долго рассуждает о смысле искусства. Он не понимает Пикассо, чёрные квадраты и прочий кубизм-минимализм.

– Уж на что Венера у Боттичелли страшная, так её хоть на стенку повесить можно. А куда твоих кубистов девать?

Я показываю на картину за его спиной. В гостиной над диваном висят два зелёных куба на чёрном фоне.

– Хочешь, я сюда что-нибудь венерическое повешу?

Пол фыркает. А я смакую подробности: голые бабы придадут его жилищу непередаваемый колорит.

– Гости, конечно, смущаться будут, но это ничего. Не для них повешено.

– Пойдём футбол смотреть… – просит Пол.

Но я вхожу в раж. На свете не так много вопросов, в которых я разбираюсь лучше, чем Пол.

– Картина – это не техника исполнения, а идея. Техника может быть любой, даже самой блестящей, но если в произведение не заложена мысль, то это не искусство, а ремесленничество.

Пол поднимает бровь.

– «Чёрный квадрат» Малевича – это бездна мысли. Так даже я могу нарисовать.

– Нужно быть первым. Великое произведение – это всегда открытие.

– А до Малевича квадратов не было… Как-то не додумался никто.

– Почему же? Монохромные картины писались задолго до Малевича. В 1882 году Поль Билход нарисовал чёрный прямоугольник и назвал его «Ночная драка негров в подвале». На следующий год Альфонс Алле представил белый прямоугольник – «Малокровные девочки, идущие к первому причастию в снежную бурю». Затем появились «Апоплексические кардиналы, собирающие помидоры на берегу Красного моря».

Пол торжествует:

– Вот видишь! Малевич – плагиатор.

– Да, но Билход и Алле расценивали свои картины как шутку, а Малевич – как манифест нового направления в искусстве. Он вдруг увидел, что простота – это тоже красиво и интересно.

– Да что ж в этом красивого?! За что платить миллион?!

Я показываю взглядом на гостиную. Белые стены, белые полы. Чёрные кресла с зелёными подушками, чёрный прямоугольник телевизора, на чёрных полках – зелёные вазы. Всё просто, изящно и… дорого.

– Твой дизайнер придумал детали. А Малевич – концепцию.

Пол смотрит на квадрат бассейна внизу. Брови хмурятся, руки скрещены на груди.

– Пошли к Картеру смотреть футбол.

– О-о-о… – удовлетворённо стонет Ронский. Его миссия на сегодняшнее утро выполнена.

13. Я не хочу спать с чужой женой!

Пол нацепил очки и попросил моё свидетельство о браке. Потом кинул бумагу на стол.

– Разведись со своим мужем.

– Зачем? Если я разведусь, его выкинут из страны – у него же только временная грин-карта.

– А нам какое дело?

Пол не хочет быть великодушным. Он специально говорит «нам», чтобы разделить: вот «мы», а вот «он». Для него Зэк – оккупант, взявший чужое, и он приписывает ему все мыслимые грехи – чтобы было удобнее презирать.

А для меня Зэк навсегда останется обаятельным мальчишкой с бритой башкой и солнечной улыбкой. По идее, наш брак должен был быть фиктивным, но фикции не получилось. И я, и он были влюблены друг в друга – правда, совсем недолго. Он врал мне, что я сексуальна и чертовски умна. Он смешил меня и завязывал мне шнурки на кроссовках. Ну как я могла устоять? Именно этого Пол не может ему простить.

– Я не хочу спать с чужой женой! – кипятится он. – У меня же репутация: партнёры, коллеги!

Коллегам совершенно на меня наплевать, но дело не в этом. Пол хочет победить врага, но почему-то сражается со мной. Разведись, а то обижусь!

Обижайся.

Мне нельзя приказывать. Хочешь добиться своего – объясни, что тебя тревожит, и мы вместе подумаем, как решить проблему. Но не занимайся вымогательством.

Разругались. Он уехал к себе. На полу осталась обронённая визитка:

Пол Вардлоу

Адвокат

Ваши проблемы – моя работа.

Так и есть.

Вечером:

Только что звонил Пол.

– Поздравляю, ты вышла замуж за мудака!

Голос его срывался от злости.

– Ты где?

– Я ездил переговорить с твоим супругом.

– Ты что, потребовал у него развода?

– Не потребовал – попросил. Как у нормального человека. Но он НЕнормальный. Я ему сказал, что, если он откажется, мы подадим в суд и признаем ваш брак недействительным.

– А он?

– Заявил, что, если его принудят к разводу, он потребует себе половину имущества.

Вот так. Борьба Пола со злом обернулась борьбой за моё добро.

Когда у меня плохое настроение, меня тянет на поэзию – условный рефлекс такой. Пол когда-то сказал, что по количеству четверостиший в стихах можно рассчитывать глубину моих страданий. Сегодня она оценивается в два балла по шкале Вардлоу.

14. Как попадают в Голливуд

Я знаю, Зэк нервничает, ему скоро грин-карту переоформлять. И всё равно не постигаю: он что, решил взять меня на испуг?

Когда-то бабушка говорила мне: «Девушка в глазах мужчины должна выглядеть как пугливая лань». По молодости мне это никак не удавалось, а сейчас, видимо, пришло время. Один стращает меня обидой, другой – подставой. Чем бы мне их в ответ припугнуть? Прикинуться мёртвой?

Душа ноет, как прищемлённый палец. Не столько больно, сколько обидно. Полу многое прощается – всё-таки он мой бойфренд. А Зэк-то как посмел позариться на мои деньги? И ведь, как нарочно, за время нашего брака я много заработала. Вот уж не думала, что когда-нибудь пожалею об этом.

Зэк вырос в Новой Зеландии. Как и Пол, он страстно мечтал об актёрской карьере, но в Веллингтоне ловить было нечего.

Если человек по специальности медик, то после окончания вуза он работает врачом, если юрист – адвокатом, а если актёр – стоит на кассе в «Макдоналдсе». Так что при первой возможности Зэк перебрался в Штаты к кузине Агнессе.

Вообще-то она пригласила его для того, чтобы он помог ей с дочкой, трёхгодовалой Пи-Пи. Агнесса работает костюмершей: мужа нет, зарплата маленькая, на садик не хватает… Но няня из Зэка получилась фиговая. В первый же день он довёл ребёнка до истерики.

Пи-Пи обнаружила в кустах коробку из-под сока, сказала, что это её телевизор, и стала «смотреть» по нему мультики. Зэк подошёл и «переключил» на футбол: «Чик-чик!» (ему, видите ли, смешно было). Ребёнок вновь «поменял канал»: «Чик-чик!» Зэк не сдавался.

В результате «телевизор» был растоптан; Пи-Пи ревела.

Слушая радио, Зэк наткнулся на сюжет о фирме по набору статистов для кино. Позвонил, договорился о собеседовании.

Измученная девушка просмотрела его резюме и сказала, что они не сотрудничают с иностранцами. В этот момент в приёмную вошёл Кевин.

– Мне нужен знаменосец, а вы мне пидоров подсовываете! – кричал он на менеджера.